А. Сунгур Сунгуров Цена переправы

— Ты опять пришёл доказывать, что мерные камни усыхают?

— Они и усыхают.

— За три года мы успели это заметить.

Улыбка пропала, когда он назвал Брана. Лисса подняла дощечки повыше.

— Пойдём.

Она повела его не в расчётный зал, а в тесную комнату для плащей, где пахло мокрым сукном и вчерашним луком. На лавке лежали две пары рабочих рукавиц. Лисса положила дощечки между ними и прикрыла дверь плечом.

— Орс уже докладывал.

— Что именно?

— Ты удерживаешь путевую вещь и пугаешь больного.

Тарен развязал тряпицу и положил жетон на ладонь, оставив шнурок обмотанным вокруг пальца.

— Его квитанция подписана тобой.

— Я знаю, что подписываю.

— Хорошо. Значит, ты видела расход.

Она потянулась за жетоном. Он позволил ей взять его, но шнурок с пальца не снял. Лисса это заметила, и губы у неё сжались.

— У нас восемьдесят три прохода за смену. Я сверяю номер, тариф, согласие. Сам расчёт идёт за перегородкой.

— Раньше старший видел выходной камень.

— Раньше в смене было двенадцать человек. Теперь семь.

— У Брана два отвода.

Лисса перевернула жетон.

— На твоей старой рамке?

— На ней.

— Стекло менял?

— Нет. Снимал, чистил, смотрел под другим углом. Обжим цел.

Она ещё раз осмотрела край и провела большим пальцем по номеру.

— Подожди здесь.

— Я пойду с тобой.

— Тогда ты останешься за дверью, а я буду объяснять, почему привела постороннего к работающему узлу. Подожди здесь, Тарен.

На этот раз в её голосе не было ничего от ученицы. Он выпустил шнурок, и Лисса ушла с жетоном.

Первые мгновения Тарен чувствовал только собственную ладонь, пустую и ещё тёплую там, где лежала медь. Он представлял, как Лисса кладёт жетон в служебный ящик, поворачивает ключ и возвращается с извинением, а он стоит перед ней, и у него нет ничего, кроме старой рамки и собственного слова.

За стеной звякнули чашки. Кто-то смеялся, рассказывая про козу. Потом раздался короткий удар, второй, третий: рабочие выбивали клин из вечерней заслонки. Всё шло своим обычным порядком.

Лисса вернулась с жетоном и белой ниткой, которой его привязывали к служебной рамке. Нитку она оборвала у самого ушка.

— Второй есть.

Тарен протянул руку.

— Спасибо.

— Я не для тебя проверяла.

Он завернул жетон. Лисса села на лавку, сдвинув рукавицы; чернильное пятно у неё на руке блестело там, где намокло.

— Покажи мне Брана, — сказала она.

— На Рыбной улице. У лекаря.

— Мара?

— Ива сказала — у нижнего колодца.

— Мара. Я схожу после смены.

— Сначала первичную запись.

Лисса закрыла глаза, будто он попросил её поднять тяжёлый ящик, который она только что поставила.

— Я уже попросила.

— И?

— Утреннюю ленту сняли на внеочередную сверку. Вместе с правым кассетником.

Первичная лента, тонкая полоска тусклого стекла, хранила след каждого расчёта: номер, вход, расход, направление. Фамилий на ней не было. То, что прочитывали прибором, переносили в книги, а саму ленту на месяц убирали в архив. И кассетник нельзя было снять посреди дня без распоряжения старшего.

— Кто подписал изъятие?

Лисса потянулась к стопке дощечек, но на полпути остановилась.

— Управляющий.

— Когда?

— После третьего дневного колокола.

Тарен вспомнил, как Орс стоял у него в мастерской и смотрел на рамку, так и не спросив, кто прочёл след.

— Ты видела его распоряжение?

— Да.

— Дай копию.

— Я могу дать выписку владельцу жетона. Или человеку с его поручением.

— У меня расписка, что я принял жетон.

— У тебя расписка, что ты принял жетон. Это другое.

Он уже набрал воздуха, чтобы спорить, но Лисса прижала палец к губам. За дверью прошли двое. Один остановился и дёрнул за ручку.

— Керн, ты здесь?

— Плащ ищу.

— В сверочную явись. Радан Сергеевич ещё не уехал.

Шаги удалились.

— Ты всё ещё называешь его по имени-отчеству? — спросил Тарен.

— Все называют.

Когда-то и он называл. Радан Сергеевич Кресс пришёл управляющим за год до ухода Тарена: убрал ненужные внутренние перегородки, наладил выдачу жалованья, пригласил лекаря. Тарен хорошо помнил первую выплату без задержки. На неё он купил себе зимнее одеяло — то самое, в которое сегодня завернули Брана.

— Я подам жалобу, — сказал он.

— От имени Брана?

— От своего. На расхождение между квитанцией и следом.

Лисса посмотрела на его внутренний карман.

— Придётся предъявить вещь.

— Предъявлю. Передавать не стану.

— Здесь могут не принять.

— Пусть письменно откажут.

Она поднялась.

— Ты говоришь прямо как раньше.

Тарен хотел ответить, что и порядок остался прежним. Но порядок, судя по всему, давно изменился, а он три года старательно этого не замечал.

* * *

В окошке принимал человек с тонкими усиками. Он выслушал Тарена, нашёл нужную страницу и положил перед собой чистый лист, но, когда прозвучало имя Брана, перо остановилось.

— Такое обращение уже зарегистрировано.

— Кем?

— Самим владельцем.

— Сегодня?

Человек повернул книгу, но не настолько, чтобы Тарен мог прочитать.

— По поводу слабости после перехода. Он осмотрен, ему предложено содержание за счёт переправы. От предложения отказался через родственницу.

— Я обращаюсь по поводу расхода.

— Это одно дело.

— Нет.

Человек выдохнул через нос и перевернул ещё страницу.

— Господин Вель, заключение уже есть. Слабость существовала до расчёта. Лекарь отметил признаки преждевременного увядания при предварительном осмотре.

Тарен положил ладонь на край окошка.

— Бран проходил осмотр до расчёта?

— По всем правилам.

— Где находится предварительное заключение?

— В деле.

— Я хочу подать отдельное заявление. Напишите: «Обнаружен второй физический отвод при отсутствии записи о согласии». Дальше я сам.

Усики дрогнули. Человек оглянулся на дверь за спиной и придвинул чистый лист.

— Документ, подтверждающий право на проверку.

Тарен показал книжку.

Человек посмотрел на перечёркнутую строку.

— Действующий.

Несколько секунд Тарен стоял неподвижно. Потом взял лист, придвинул чернильницу и написал заявление стоя. Перо оказалось расщеплённым, на слове «обнаружил» брызнула клякса, но переписывать он не стал. В конце добавил, что просит сохранить первичную ленту утренней смены и кассету правой комнаты до независимой сверки.

— Запишите входящий номер.

— Право подписи у вас…

— Право жаловаться на расход собственной жизненной меры у меня тоже перечёркнуто? А на то, что я увидел своими глазами?

— Не повышайте голоса.

Только теперь Тарен заметил, что женщина с ребёнком отступила от него. Мальчик проснулся и смотрел из-за её плеча.

— Прошу записать номер, — сказал он тише.

Усатый ещё раз оглянулся на дверь. Потом поставил дату и номер, приложил печать к отрывному краю и отдал Тарену полоску бумаги.

— О рассмотрении сообщим.

Тарен отошёл к стене. Рука дрожала так, что полоска не сразу легла в книжку. Заявление приняли. Теперь управляющий узнает всё, что он обнаружил, вплоть до того, какую запись искать: Тарен сам указал её в последней строке.

На лестнице его догнал сторож.

— Вель. Управляющий просит задержаться.

— Сейчас?

— Ненадолго.

Тарен посмотрел вниз. У горохового лотка убирали котёл. По площади катили закрытую тележку, и впереди шагал служитель с фонарём, хотя ещё не стемнело.

— Передай, что больной ждёт. В заявлении есть мой адрес.

Сторож не отходил.

— Мне велено проводить.

— Я задержан?

Тот покосился на людей. Женщина с ребёнком стояла тремя ступенями ниже и поправляла узел варежки; мужчина в пастушьей шапке тащил пустую клетку.

— Приглашён.

— Тогда передай как сказал.

Тарен начал спускаться и почти до самой площади ждал руки на плече. Руки не было.

У лотка он купил две последние гороховые лепёшки. Пока мальчишка заворачивал их в лист, Тарен оглянулся. Сторож стоял в дверях, а рядом с ним появился человек в короткой кожаной куртке, без служебной перевязи. Они о чём-то поговорили, человек спустился по лестнице, прошёл мимо лотка, не глядя на Тарена, и остановился у питейного двора.

Тарен убрал лепёшки под плащ и пошёл к Рыбной улице кружным путём, через торговые ряды, где ещё не разошлись продавцы. У горшечника он задержался, спросил цену на миску, которую не собирался покупать, и увидел кожаную куртку на другом конце ряда.

Вернуться в мастерскую было бы проще: запереться, опустить ставни, дождаться утра среди знакомых вещей, ни одна из которых не требовала объяснений.

Тарен купил миску. Горшечник завернул её в солому и счёл нужным дважды предупредить, чтобы её не ставили прямо в огонь.

— Для каши, — сказал Тарен.

И пошёл к лекарю.

* * *

Мара приняла его на заднем крыльце. Это была невысокая женщина в мужском шерстяном жилете, с сухими красными руками; в одной руке она держала ложку, в другой блюдце с растёртым порошком.

— Если ты ещё один родственник, ступай покупать дрова, — сказала она. — Родственников на дворе много, тепла от них мало.

— Я Тарен Вель.

— Дров от этого не прибавится.

Он отдал лепёшки. Мара понюхала бумагу и одну лепёшку сразу разломила пополам.

— Войди. Только не говори больному «выглядите лучше». Сегодня это особенно глупо.

Бран лежал на узкой кровати возле печи. Ива сидела на полу, вытянув ноги, и ладонь отца лежала у неё на голове. Увидев Тарена, она осторожно выбралась из-под этой ладони.

— Нашёл?

Он рассказал про ленту, про второй след на исправной рамке, про заключение, составленное будто бы до прохода.

Бран поднялся на локте.

— До прохода меня никто не смотрел.

Мара подложила ему под спину свёрнутое одеяло.

— Это я запишу. Продолжай.

Тарен достал полоску с входящим номером. Ива взяла её, прочитала и положила на край кровати рядом со своими бумагами.

— Теперь они обязаны проверить?

— Теперь у них есть заявление.

— Я не об этом спросила.

Он опустился на табурет. Миска в соломе мешала под локтем, и Тарен поставил её на пол.

— Не знаю, Ива. Я пришёл за записью, а её убрали. Когда узнал про ложный осмотр, решил заставить их ответить письменно. Теперь думаю, что прежде надо было найти остальных из той комнаты.

Утешать его Ива не стала. Подняла миску, развернула и посмотрела на трещинку глазури у края.

— Зачем купил?

— За мной шёл человек. Хотел задержаться и проверить.

Она положила солому возле печи.

— Он знает, что ты здесь?

— Возможно.

Мара подошла к окну, выглянула наружу и только потом опустила занавеску.

— Человек в кожаном стоит у колодца. Пусть стоит. Внутрь без меня не войдёт.

— У тебя стража есть? — спросил Бран.

— У меня жена старшины рожала. Дважды. Пока хватает.

Бран тихо засмеялся и тут же закашлялся. Мара дождалась, пока он отдышится, отдала ему половину лепёшки и велела есть маленькими кусками.

В передней скрипнула дверь. Мара вышла, Тарен услышал чужой молодой голос и её короткое «погоди». Вернулась она с маленькой дощечкой, обёрнутой куском ткани.

— Керн передала. Сама не придёт: её смену оставили на ночь.

В ткани оказалась копия предварительного осмотра Брана. Всё в ней выглядело безупречно: имя, возраст, признаки слабости, отметка о предупреждении, подпись лекаря. Лисса переписала даже время.

Тарен повёл пальцем вдоль строки. Осмотр состоялся за четверть часа до того, как Бран приложил руку к расчётному воротнику. И подпись лекаря Тарен тоже знал.

— Чья? — спросила Ива.

Тарен положил дощечку на стол.

— Нестор Галь. Мы работали вместе. Он умер прошлой зимой.

Мара медленно вытерла руки о полотенце.

— Не прошлой. Позапрошлой.

Больше никто не сказал ни слова. Снаружи стукнула цепь колодца: человек в кожаной куртке набирал себе воды.

Глава 3. Те, кто не дошёл

До рассвета Тарен трижды поднимался с лавки, уверенный, что стучат. В первый раз в топке упала головня, во второй Мара вытряхивала половик. В третий раз стук был настоящий, но пришли за лекаркой: на солодовне человеку придавило ногу.

Мара ушла, оставив Иве список. Тарен прочитал его через плечо: вода, жар, дыхание, повязки.

Под утро он всё-таки задремал и проснулся от запаха подгорелой крупы.

Ива стояла у печи с его вчерашней миской, соскребала кашу со дна и перекладывала в кружку.

— Я предупреждение горшечника не передал, — сказал он.

— Уже догадалась.

Она показала донышко, лопнувшее ровным крестом.

— Можешь добавить в расписку. Жетон и одна негодная миска.

Бран спал. Во сне он то и дело шевелил правой рукой, словно ощупывал невидимую рукоять. Пальцы уже не так опухли, но на смятой простыне остался розовый след от повязки.

Тарен подошёл к занавеске. У колодца никого не было, только на мокрой мостовой лежал опрокинутый жестяной ковш.

— Я пойду на работу, — сказала Ива.

— Сейчас?

— Меня вчера не отпустили. Я просто ушла. Если сегодня не появлюсь, завтра у меня не будет жалованья.

— А отец?

Она посмотрела на него так, что спрашивать дальше не пришлось.

Тарен кивнул.

— Побуду.

Ива отдала ему список Мары, завязала под подбородком платок и ушла через двор.

Бран проснулся почти сразу. Попросил воды, долго пил, а потом спросил, где дочь, и, услышав про аптеку, одобрительно хмыкнул.

— Вот и правильно. Из-за меня работы бросать не велел.

Тарен помог ему сесть. Бран попытался приподнять обе ноги разом, не смог и разозлился на простыню, которая будто бы мешала. Потом устал сердиться и ел молча, удерживая кружку двумя руками.

— Ты её давно видел? — спросил он наконец.

— Иву?

— Не на улице. Разговаривал.

Тарен покачал головой.

— А живёте в шести улицах друг от друга. Странно. Я на том берегу всем говорил: у меня дочь в Каменском посаде, там и Тарен теперь. Словно вы вместе обедаете по воскресеньям.

Он усмехнулся, глядя в кружку.

— Она всегда писала, что всё хорошо.

— Может, так и было.

— Писала бы иначе — я бы приехал. Вот и писала.

За стеной плакал младенец. Его отец вчера принёс Маре в уплату двух уток; одну Мара велела зарезать, другую почему-то оставила в сарае, и теперь та подхватывала плач неприятным надтреснутым кряканьем. Бран слушал их обоих так внимательно, словно эти звуки помогали ему удержаться в комнате.

— Что со мной будет? — спросил он.

Тарен опустил взгляд на список.

— Мара сказала, сегодня можно перевозить, если недалеко и по ровному.

— Я не про сегодня.

Вчера Тарен обещал только вернуть жетон. Это было удобное обещание: вещь лежала в кармане, исполнить его можно было в любую минуту. Удобного ответа на этот вопрос у него не было.

— Постараемся найти твою меру. У переправы есть запасник. То, что осталось там, можно вернуть.

— Я снова стану как был?

— Не знаю, сколько осталось.

Бран облизнул сухую губу.

— Когда мне было двадцать, я однажды поспорил на десять лет. С одним дураком, который торговал щепой. Он говорил, не подниму бочку с водой. Я говорил, подниму. При мерщике, конечно, спорить никто не собирался. Так, языком.

Он поставил кружку.

— Теперь всё вспоминаю. Как легко сказал. Словно чужое.

Тарен не нашёлся, что на это ответить. Он поправил сползшее одеяло, хотя Бран мог сделать это и сам, и сразу убрал руки.

* * *

Ива вернулась в середине утра, и с ней пришёл молодой мужчина в слишком широком пальто. Правая щека у него была заметно темнее левой: у скулы расползалась большая родинка. На пороге он увидел Брана и потянулся снять шапку, но кисть не послушалась, шапка упала, и мужчина смотрел на неё, не наклоняясь.

— Сева, — сказал Бран. — Ты меня вперёд пустил.

Мужчина кивнул.

Ива подняла шапку и усадила его на лавку. Под пальто на нём оказалась новая свадебная рубаха, шнурок на вороте ещё не успел обтрепаться. На запястье Тарен заметил широкий красный след.

— Сева Петрель, — представился мужчина. — Мне сказали, вы умеете жалобы.

Тарен вопросительно взглянул на Иву.

— Я сказала: можешь проверить жетон, — поправила она. — Он пришёл в лавку за мазью для суставов. Я спросила, с какого прохода.

— Вчерашнего, — сказал Сева. — У меня жена здесь. Мы весной расписались, а переехать смог только сейчас. Надо было хозяину закончить крышу. Я кровельщик.

Ему было двадцать семь, но выяснилось это не сразу: на вопрос Тарена он сперва ответил «не знаю», потом извинился и назвал возраст. Седина в бороде ещё не успела отрасти, волосы у висков были обычные, тёмные. Зато кожа под глазами лежала тяжёлыми складками, а руки дрожали так, что Ива придерживала кружку, пока он пил.

Бран молча подвинулся на кровати, освобождая место, но Сева рядом не сел.

— Ная не хочет, чтобы я говорил, — произнёс он. — Она говорит, всё поправят, если не шуметь. Нам обещали комнату при лечебнице. Сегодня придут за нами.

Тарен попросил жетон.

Сева достал его из-за ворота. Шнурок был завязан тремя узлами.

— Не режьте. Ная завязала.

Рамка осталась в мастерской. Тарен уже собирался за ней, когда Ива положила на стол знакомый футляр.

— Сапожник передал. Ты задний засов вчера не опустил. Я зашла спросить, можно ли ещё подержать тележку.

Тарен ясно вспомнил, как старательно проверял передний замок. Про задний засов он забыл. Он поблагодарил Иву и развернул рамку.

У Севы тоже было два следа, а квитанция обещала один год. Медицинское заключение он получил уже после прохода, и в нём опять говорилось о слабости, замеченной заранее. Только подпись стояла другая: действующего лекаря, которого Тарен не знал.

Мара, вернувшись с солодовни, прочла оба заключения.

— Старый бланк могли взять по дурости, — сказала она про лист с именем Нестора. — Это ещё не доказывает, кто врёт. А вот то, что оба якобы слабы заранее, пусть объяснят при мне.

Она велела Севе расстегнуть рубаху. Осмотр затянулся, и Тарен вышел во двор и сел на скамью возле колоды. Под ногами был рассыпан овёс. Утка, просунув голову в щель сарая, следила за каждым его движением.

С улицы его окликнули. У ворот стоял сосед-сапожник, прижимая локтем свёрток.

— Дверь тебе прикрыл, — сказал он. — А это твой заказчик принёс. Ругается, весы нужны. Я сказал — заболел.

— Спасибо, Мит.

В свёртке лежали бронзовые чаши с распиленными подвесами.

— Что у вас тут?

— Люди после переправы.

Мит помолчал, глядя на окна.

— У моей сестры тоже было. Не так сильно. Мы решили — дорога.

— Когда?

— В начале лета. Она теперь у сына, в Долгом.

Тарен поднялся.

— Жетон сохранила?

— Отдала. Ей за него две серебрушки вернули. Сказали, возвращают излишний сбор. Она обрадовалась.

Сапожник потёр большим пальцем щетину на подбородке.

— Если будешь писать ей, не пиши сразу страшного. Она и без того спит плохо.

Он ушёл, а Тарен остался у калитки с чужими весами в руках. Две серебрушки стоили примерно столько же, сколько хороший ужин на постоялом дворе. Люди получали деньги, избавлялись от непонятной медной вещицы и старались забыть плохую дорогу. Чаша с серебром перевешивала, потому что на другой лежало то, чего никто не умел взвесить.

К полудню у него было уже три имени. Третье назвал Сева: Олна, женщина с двумя узлами, которая сняла угол у прачки возле глиняного карьера. Сева запомнил её, потому что она всю очередь рассказывала, как повезёт на восток семена красной фасоли: на западе фасоль вымерзала.

Ива взяла плащ.

— Сходим.

— Я один.

— Женщина не знает тебя. А мне нужно навестить прачку: она наш постоянный покупатель. Идём.

Мара велела вернуться до вечерней раздачи порошков. Бран и Сева остались у неё. Перед уходом Тарен записал, что принял второй жетон; Сева расписался с трудом и попросил Иву написать рядом имя жены, чтобы и она знала, у кого искать.

* * *

К глиняному карьеру вели три улицы, одинаково разбитые телегами. В колеях стояла вода цвета молока. Ива шла по краю, выбирая камни, а Тарен раз за разом попадал в грязь: за эти годы он привык к шести сухим переулкам между домом, рынком и мастерской, а посад тем временем вырос к югу целой новой улицей.

— Ты здесь давно? — спросил он.

— Шестой год.

— Почему одна переехала?

— Учиться. У нас аптекарь брал только родственников. Здесь мастер Бела брала того, кто различит девясил и плохую морковь.

— Различила?

— Сначала нет. Потом научилась.

Она перешагнула канаву и обернулась помочь ему с футляром.

— Отец продал двух коней — на дорогу, жильё и учение. Год на переправе я отдала сама. А он всю дорогу твердил: кони всё равно старые. Потом три года возил бочки сам.

Тарен посмотрел на свою ладонь, где ещё белела полоска от ремня футляра.

— Он хотел, чтобы ты знала?

— Про коней? Он хотел, чтобы я думала, будто не знаю.

Они дошли до низкого дома, с трёх сторон завешанного бельём. Мокрые простыни на верёвках стояли, как стены комнат без крыши. Прачка впустила их неохотно: посетители приносили грязь, за которую никто не платил.

Олна сидела возле таза с фасолью и разбирала зёрна здоровой рукой. Другая лежала на коленях, завёрнутая в полотно.

Ей был шестьдесят один год. Выглядела она старше, хотя и не настолько, как ожидал Тарен после Брана. Говорила чётко, с раздражением, и первой спросила, кто их прислал.

Ива назвала Брана и Севу.

— Живы? — спросила Олна.

— Живы.

— Значит, хорошо.

Тарен объяснил про проверку. Олна слушала, перебирая фасоль: треснувшие зёрна кидала в миску, целые — на ткань.

— Я свою медяшку не отдала, — сказала она. — Приходили. Я сказала, потеряла. Вдруг ещё возвращаться понадобится.

— Разве жетон даёт обратный проход? — спросила Ива.

— Не даёт. А вдруг. Они любят менять правила после того, как тебе уже некуда идти.

Жетон лежал в холщовом мешочке среди фасоли. На этот раз Тарен собирал рамку на чужом сундуке, а над головой скрипела верёвка с бельём. Второй след был слабее, чем у Брана, но шёл к тому же правому краю.

Олна не сводила глаз с его лица.

— Сколько?

— Здесь нельзя посчитать.

— Значит, пока разговоры.

— Да. Пока могу подтвердить только, что у вас взяли отдельно от платы.

Она убрала фасоль в мешочек и протянула ему жетон.

— Тогда пиши и про меня. Только не обещай, что я снова буду девушкой. Девушкой мне быть не понравилось.

Ива впервые за день улыбнулась.

На обратной дороге они зашли по адресу, который оставил Сева: он снимал с женой каморку над пекарней. Внизу пахло хлебом и дымом от подгоревшей муки. Хозяин сказал, что женщина ушла полчаса назад.

— Одна?

— С путевыми. Они забрали сундук. Устроилась, видно.

Тарен поднялся по наружной лестнице. Каморка стояла открытой. На полу валялась лента, которой связывали постель, в чашке на подоконнике кисло пахло молоком, у двери стояли два башмака от разных пар: видно, собирались второпях.