А. Сунгур Сунгуров Цена переправы

— Они и усыхают.

— За три года мы успели это заметить.

Улыбка пропала, когда он назвал Брана.

Лисса подняла дощечки повыше.

— Пойдём.

Она провела его не в расчётный зал, а в тесную комнату для плащей. Здесь пахло мокрым сукном и вчерашним луком. На лавке лежали две пары рабочих рукавиц. Лисса положила дощечки между ними, прикрыла дверь плечом.

— Орс уже докладывал.

— Что именно?

— Ты удерживаешь путевую вещь и пугаешь больного.

Тарен развязал тряпицу. Жетон он положил на ладонь, оставив шнурок обмотанным вокруг пальца.

— Его квитанция подписана тобой.

— Я знаю, что подписываю.

— Хорошо. Значит, ты видела расход.

Она потянулась за жетоном. Он позволил ей взять его, но шнурок не снял. Лисса заметила это. Её губы сжались.

— У нас восемьдесят три прохода за смену. Я сверяю номер, тариф, согласие. Сам расчёт идёт за перегородкой.

— Раньше старший видел выходной камень.

— Раньше в смене было двенадцать человек. Теперь семь.

— У Брана два отвода.

Лисса перевернула жетон.

— На твоей старой рамке?

— На ней.

— Стекло менял?

— Нет. Снимал, чистил, смотрел под другим углом. Обжим цел.

Она ещё раз осмотрела край, провела большим пальцем по номеру.

— Подожди здесь.

— Я пойду с тобой.

— Тогда ты останешься за дверью, а я буду объяснять, почему привела постороннего к работающему узлу. Подожди здесь, Тарен.

На этот раз в её голосе не было ученицы. Он выпустил шнурок.

Лисса взяла жетон и ушла.

Первые несколько мгновений Тарен чувствовал только собственную ладонь — пустую, ещё тёплую в том месте, где лежала медь. Он представлял, как Лисса кладёт жетон в служебный ящик, поворачивает ключ и возвращается с извинением. Как он стоит перед ней, не имея ничего, кроме старой рамки и собственного слова.

За стеной звякнули чашки. Кто-то смеялся, рассказывая про козу. Потом раздался короткий удар, второй, третий: рабочие отбивали клин из вечерней заслонки. Всё продолжалось обычным порядком.

Лисса вернулась с жетоном и белой ниткой, которой его привязывали к служебной рамке. Нитку она оборвала у самого ушка.

— Второй есть.

Тарен протянул руку.

— Спасибо.

— Я не для тебя проверяла.

Он завернул жетон. Лисса села на лавку, сдвинув рукавицы. Чернильное пятно на её руке блестело там, где намокло.

— Покажи мне Брана, — сказала она.

— На Рыбной улице. У лекаря.

— Мара?

— Ива сказала — у нижнего колодца.

— Мара. Я схожу после смены.

— Сначала первичную запись.

Лисса закрыла глаза, будто он попросил её поднести тяжёлый ящик, который она только что поставила.

— Я уже попросила.

— И?

— Утреннюю ленту сняли на внеочередную сверку. Вместе с правым кассетником.

На первичной ленте — тонкой полоске тусклого стекла — оставался след каждого расчёта: номер, вход, расход, направление. Фамилий там не было. Прочитанное с помощью прибора переносили в книги, а саму ленту на месяц убирали в архив.

Кассетник нельзя было снять посреди дня без распоряжения старшего.

— Кто подписал изъятие?

Лисса потянулась к стопке дощечек, но остановилась.

— Управляющий.

— Когда?

— После третьего дневного колокола.

Тарен вспомнил, как Орс стоял у него в мастерской. Как смотрел на рамку, не спросив, кто прочёл след.

— Ты видела его распоряжение?

— Да.

— Дай копию.

— Я могу дать выписку владельцу жетона. Или человеку с его поручением.

— У меня расписка, что я принял жетон.

— У тебя расписка, что ты принял жетон. Это другое.

Он уже набрал воздуха, чтобы спорить, но Лисса прижала палец к губам. За дверью прошли двое. Один остановился, дёрнул за ручку.

— Керн, ты здесь?

— Плащ ищу.

— В сверочную явись. Радан Сергеевич ещё не уехал.

Шаги удалились.

— Ты всё ещё называешь его по имени-отчеству? — спросил Тарен.

— Все называют.

Он когда-то тоже называл. Радан Сергеевич Кресс устроился управляющим за год до ухода Тарена. Снял ненужные внутренние перегородки, наладил выдачу жалованья, пригласил лекаря. Тарен хорошо помнил первую выплату без задержки. Он купил тогда себе зимнее одеяло — то самое, в которое сегодня завернули Брана.

— Я подам жалобу, — сказал он.

— От имени Брана?

— От своего. На расхождение между квитанцией и следом.

Лисса посмотрела на его внутренний карман.

— Придётся предъявить вещь.

— Предъявлю. Передавать не стану.

— Здесь могут не принять.

— Пусть письменно откажут.

Она поднялась.

— Ты говоришь прямо как раньше.

Тарен хотел ответить, что порядок тоже остался прежним. Но порядок, судя по всему, давно изменился, а он три года старательно этого не замечал.

* * *

В окошке принимал человек с тонкими усиками. Он выслушал Тарена, нашёл нужную страницу, положил перед собой чистый лист. Когда прозвучало имя Брана, перо остановилось.

— Такое обращение уже зарегистрировано.

— Кем?

— Самим владельцем.

— Сегодня?

Человек повернул книгу, но не настолько, чтобы Тарен мог прочитать.

— По поводу слабости после перехода. Он осмотрен, ему предложено содержание за счёт переправы. От предложения отказался через родственницу.

— Я обращаюсь по поводу расхода.

— Это одно дело.

— Нет.

Человек выдохнул через нос и перевернул ещё страницу.

— Господин Вель, заключение уже есть. Слабость существовала до расчёта. Лекарь отметил признаки преждевременного увядания при предварительном осмотре.

Тарен положил ладонь на край окошка.

— Бран проходил осмотр до расчёта?

— По всем правилам.

— Где находится предварительное заключение?

— В деле.

— Я хочу подать отдельное заявление. Напишите: «Обнаружен второй физический отвод при отсутствии записи о согласии». Дальше я сам.

Усики дрогнули. Человек обернулся на дверь за спиной, затем придвинул чистый лист.

— Документ, подтверждающий право на проверку.

Тарен показал книжку.

Человек посмотрел на перечёркнутую строку.

— Действующий.

Несколько секунд Тарен стоял неподвижно. Потом взял со стола лист, придвинул чернильницу и написал заявление стоя. Перо оказалось расщеплено; на слове «обнаружил» брызнула клякса. Он не стал переписывать.

В конце добавил, что просит сохранить первичную ленту утренней смены и кассету правой комнаты до независимой сверки.

— Запишите входящий номер.

— Право подписи у вас…

— Право жаловаться на расход собственной жизненной меры у меня тоже перечёркнуто? А на то, что я увидел своими глазами?

— Не повышайте голоса.

Тарен только теперь заметил, что женщина с ребёнком отступила от него. Мальчик проснулся и смотрел из-за её плеча.

— Прошу записать номер, — сказал он тише.

Усатый ещё раз посмотрел на дверь. Затем поставил дату и номер, приложил печать к отрывному краю. Отдал Тарену полоску бумаги.

— О рассмотрении сообщим.

Тарен отошёл к стене. Рука дрожала так, что он не сразу сумел убрать полоску в книжку. Заявление приняли. Теперь управляющий узнает всё, что он обнаружил, — вплоть до того, какую запись искать. Тарен сам указал её в последней строке.

На лестнице его догнал сторож.

— Вель. Управляющий просит задержаться.

— Сейчас?

— Ненадолго.

Тарен посмотрел вниз. У горохового лотка убирали котёл. По площади катили закрытую тележку; спереди шагал служитель с фонарём, хотя ещё не стемнело.

— Передай, что больной ждёт. В заявлении есть мой адрес.

Сторож не отходил.

— Мне велено проводить.

— Я задержан?

Тот покосился на людей. Женщина с ребёнком стояла на три ступени ниже, поправляла узел варежки. Мужчина в пастушьей шапке тащил пустую клетку.

— Приглашён.

— Тогда передай как сказал.

Тарен начал спускаться. Он ждал руки на плече почти до самой площади. Руки не было.

У лотка он купил две оставшиеся гороховые лепёшки. Пока мальчишка заворачивал их в лист, Тарен посмотрел назад. Сторож стоял в дверях. Рядом с ним появился другой человек — в короткой кожаной куртке, без служебной перевязи. Они поговорили. Человек спустился по лестнице, миновал лоток, не глядя на Тарена, и остановился у питейного двора.

Тарен убрал лепёшки под плащ. Пошёл к Рыбной улице кружным путём, через торговые ряды. Там ещё не разошлись продавцы. Он задержался у горшечника, спросил цену на миску, которую не собирался покупать, и увидел кожаную куртку на другом конце ряда.

Возвращаться к мастерской было бы проще. Можно запереться, опустить ставни, дождаться утра. За дверью оставались знакомые вещи, никакая из них не требовала объяснений.

Тарен купил миску. Горшечник завернул её в солому и счёл необходимым дважды предупредить, чтобы не ставили прямо в огонь.

— Для каши, — сказал Тарен.

Потом пошёл к лекарю.

* * *

Мара приняла его на заднем крыльце. Невысокая женщина в мужском шерстяном жилете, с сухими красными руками. В одной руке у неё была ложка, в другой — блюдце с растёртым порошком.

— Если ты ещё один родственник, ступай покупать дрова, — сказала она. — Родственников на дворе много, тепла от них мало.

— Я Тарен Вель.

— Дров от этого не прибавится.

Он отдал лепёшки. Мара понюхала бумагу, одну лепёшку сразу разломила пополам.

— Войди. Только не говори больному «выглядите лучше». Сегодня это особенно глупо.

Бран лежал на узкой кровати возле печи. Ива сидела на полу, вытянув ноги; ладонь отца лежала у неё на голове. Увидев Тарена, она осторожно выбралась из-под этой ладони.

— Нашёл?

Он рассказал про ленту. Про второй след на исправной рамке. Про заключение, составленное якобы до прохода.

Бран поднялся на локте.

— До прохода меня никто не смотрел.

Мара подложила ему под спину свёрнутое одеяло.

— Это я запишу. Продолжай.

Тарен достал полоску с входящим номером. Ива взяла её, прочитала, положила на край кровати рядом со своими бумагами.

— Теперь они обязаны проверить?

— Теперь у них есть заявление.

— Я не об этом спросила.

Он опустился на табурет. Миска в соломе мешала под локтем; Тарен поставил её на пол.

— Не знаю, Ива. Я пришёл за записью, а её убрали. Когда узнал про ложный осмотр, решил заставить их ответить письменно. Теперь думаю, что прежде надо было найти остальных из той комнаты.

Ива не стала утешать его. Подняла миску, развернула, посмотрела на трещинку глазури у края.

— Зачем купил?

— За мной шёл человек. Хотел задержаться и проверить.

Она положила солому возле печи.

— Он знает, что ты здесь?

— Возможно.

Мара подошла к окну и опустила занавеску, прежде посмотрев наружу.

— Человек в кожаном стоит у колодца. Пусть стоит. Внутрь без меня не войдёт.

— У тебя стража есть? — спросил Бран.

— У меня жена старшины рожала. Дважды. Пока хватает.

Бран тихо засмеялся и тут же закашлялся. Мара дождалась, пока он отдышится, отдала ему половину лепёшки и велела есть маленькими кусками.

В передней скрипнула дверь. Мара вышла. Тарен услышал чужой молодой голос, затем её короткое «погоди». Она вернулась с маленькой дощечкой, обёрнутой в кусок ткани.

— Керн передала. Сама не придёт: её смену оставили на ночь.

В ткани оказалась копия предварительного осмотра Брана. Всё выглядело безупречно: имя, возраст, признаки слабости, отметка о предупреждении, подпись лекаря. Лисса переписала даже время.

Тарен провёл пальцем вдоль строки. Осмотр состоялся за четверть часа до того, как Бран приложил руку к расчётному воротнику.

А подпись лекаря он тоже знал.

— Чья? — спросила Ива.

Тарен положил дощечку на стол.

— Нестор Галь. Мы работали вместе. Он умер прошлой зимой.

Мара медленно вытерла руки о полотенце.

— Не прошлой. Позапрошлой.

Никто больше не сказал ни слова. Снаружи стукнула цепь колодца. Человек в кожаной куртке набирал себе воды.

Глава 3. Те, кто не дошёл

До рассвета Тарен трижды поднимался с лавки, уверенный, что стучат. В первый раз падала в топке головня. Во второй Мара вытряхивала половик. В третий стук действительно раздался, но пришли за лекаркой: на солодовне человеку придавило ногу.

Мара ушла, оставив Иве список. Тарен прочитал его через плечо: вода, жар, дыхание, повязки.

Под утро Тарен всё-таки задремал. Проснулся от запаха подгорелой крупы.

Ива стояла у печи с его вчерашней миской. Соскребала кашу со дна и перекладывала в кружку.

— Я предупреждение горшечника не передал, — сказал он.

— Уже догадалась.

Она показала донышко, лопнувшее ровным крестом.

— Можешь добавить в расписку. Жетон и одна негодная миска.

Бран спал. Во сне он время от времени шевелил правой рукой, словно ощупывал невидимую рукоять. Пальцы уже не были такими опухшими, однако на смятой простыне оставался розовый след от повязки.

Тарен подошёл к занавеске. У колодца никого не было. На мокрой мостовой лежал опрокинутый жестяной ковш.

— Я пойду на работу, — сказала Ива.

— Сейчас?

— Меня вчера не отпустили. Я просто ушла. Если сегодня не появлюсь, завтра у меня не будет жалованья.

— А отец?

Она посмотрела на него.

Тарен кивнул.

— Побуду.

Ива протянула ему список Мары, завязала под подбородком платок и ушла через двор.

Бран проснулся почти сразу. Попросил воды, долго пил, затем поинтересовался, где дочь. Услышав про аптеку, одобрительно хмыкнул.

— Вот и правильно. Из-за меня работы бросать не велел.

Тарен помог ему сесть. Бран попытался приподнять обе ноги вместе, не смог и разозлился на простыню, которая будто бы мешала. Потом устал сердиться. Ел молча, удерживая кружку двумя руками.

— Ты её давно видел? — спросил он наконец.

— Иву?

— Не на улице. Разговаривал.

Тарен покачал головой.

— А живёте в шести улицах друг от друга. Странно. Я на том берегу всем говорил: у меня дочь в Каменском посаде, там и Тарен теперь. Словно вы вместе обедаете по воскресеньям.

Он усмехнулся, глядя в кружку.

— Она всегда писала, что всё хорошо.

— Может, так и было.

— Писала бы иначе — я бы приехал. Вот и писала.

За стеной плакал младенец, чей отец вчера принёс Маре в уплату две утки. Одну утку Мара велела зарезать, другую почему-то оставила в сарае. Теперь та подхватывала плач неприятным надтреснутым кряканьем. Бран слушал их обоих с таким вниманием, словно звуки помогали ему удерживаться в комнате.

— Что со мной будет? — спросил он.

Тарен опустил взгляд на список.

— Мара сказала, сегодня можно перевозить, если недалеко и по ровному.

— Я не про сегодня.

Вчера Тарен обещал только вернуть жетон. Это было удобно: вещь лежала в кармане, обещание можно было исполнить в любую минуту. Сейчас удобного ответа не осталось.

— Постараемся найти твою меру. У переправы есть запасник. То, что осталось там, можно вернуть.

— Я снова стану как был?

— Не знаю, сколько осталось.

Бран облизнул сухую губу.

— Когда мне было двадцать, я однажды поспорил на десять лет. С одним дураком, который торговал щепой. Он говорил, не подниму бочку с водой. Я говорил, подниму. При мерщике, конечно, спорить никто не собирался. Так, языком.

Он поставил кружку.

— Теперь всё вспоминаю. Как легко сказал. Словно чужое.

Тарен не знал, что на это ответить. Он расправил сползшее одеяло, хотя Бран мог сделать это сам, и сразу убрал руки.

* * *

Ива вернулась в середине утра. С ней пришёл молодой мужчина в слишком широком пальто. Правая щека его была заметно темнее левой: возле скулы расползалась большая родинка. Он остановился на пороге, увидел Брана и потянулся снять шапку. Кисть не слушалась. Шапка упала, и мужчина смотрел на неё, не наклоняясь.

— Сева, — сказал Бран. — Ты меня вперёд пустил.

Мужчина кивнул.

Ива подняла шапку, усадила его на лавку. Под пальто у него была новая свадебная рубаха, шнурок на вороте ещё не успел обтрепаться. На запястье Тарен заметил широкий красный след.

— Сева Петрель, — представился мужчина. — Мне сказали, вы умеете жалобы.

Тарен посмотрел на Иву.

— Я сказала: можешь проверить жетон, — поправила она. — Он пришёл в лавку за мазью для суставов. Я спросила, с какого прохода.

— Вчерашнего, — сказал Сева. — У меня жена здесь. Мы весной расписались, а переехать смог только сейчас. Надо было хозяину закончить крышу. Я кровельщик.

Ему было двадцать семь. Это выяснилось не сразу: на вопрос Тарена он ответил «не знаю», потом извинился и назвал возраст. Седина в бороде ещё не успела отрасти. Волосы у висков были обычные, тёмные. Но кожа под глазами лежала тяжёлыми складками, а руки дрожали так, что Ива придерживала кружку, пока он пил.

Бран молча подвинулся на кровати, освобождая место. Сева не сел рядом.

— Ная не хочет, чтобы я говорил, — произнёс он. — Она говорит, всё поправят, если не шуметь. Нам обещали комнату при лечебнице. Сегодня придут за нами.

Тарен попросил жетон.

Сева достал его из-за ворота. Шнурок был завязан тремя узлами.

— Не режьте. Ная завязала.

Рамка осталась в мастерской. Тарен уже собирался за ней, когда Ива положила на стол знакомый футляр.

— Сапожник передал. Ты задний засов вчера не опустил. Я зашла спросить, можно ли ещё подержать тележку.

Тарен отчётливо вспомнил, как тщательно проверял передний замок. Про задний засов он забыл. Он поблагодарил Иву и развернул рамку.

У Севы тоже было два следа. Квитанция обещала один год. Медицинское заключение он получил уже после прохода, и в нём опять говорилось о слабости, замеченной заранее. Только подпись была другая: действующего лекаря, которого Тарен не знал.

Мара, вернувшись с солодовни, прочла оба заключения.

— Старый бланк могли взять по дурости, — сказала она про лист с именем Нестора. — Это ещё не доказывает, кто врёт. А вот то, что оба якобы слабы заранее, пусть объяснят при мне.

Она велела Севе расстегнуть рубаху. Осмотр занял долгое время. Тарен вышел во двор и сел на скамью возле колоды. Под ногами рассыпался овёс. Утка, просунув голову сквозь щель сарая, следила за каждым его движением.

На улице кто-то окликнул его. У ворот стоял сосед-сапожник, придерживая локтем свёрток.

— Дверь тебе прикрыл, — сказал он. — А это твой заказчик принёс. Ругается, весы нужны. Я сказал — заболел.

— Спасибо, Мит.

Сапожник передал свёрток: там лежали бронзовые чаши с распиленными подвесами.

— Что у вас тут?

— Люди после переправы.

Мит помолчал, глядя на окна.

— У моей сестры тоже было. Не так сильно. Мы решили — дорога.

— Когда?

— В начале лета. Она теперь у сына, в Долгом.

Тарен поднялся.

— Жетон сохранила?

— Отдала. Ей за него две серебрушки вернули. Сказали, возвращают излишний сбор. Она обрадовалась.

Сапожник потёр большим пальцем щетину на подбородке.

— Если будешь писать ей, не пиши сразу страшного. Она и без того спит плохо.

Он ушёл. Тарен остался возле калитки с чужими весами в руках. Две серебрушки стоили примерно столько же, сколько хороший ужин на постоялом дворе. Люди получали деньги, избавлялись от непонятной медной вещи и старались забыть плохую дорогу.

К полудню у него было уже три имени. Третье назвал Сева: Олна, женщина с двумя узлами, нанявшая угол у прачки возле глиняного карьера. Он помнил её потому, что она всю очередь рассказывала, как повезёт на восток семена красной фасоли. На западе фасоль вымерзала.

Ива взяла свой плащ.

— Сходим.

— Я один.

— Женщина не знает тебя. А мне нужно навестить прачку: она наш постоянный покупатель. Идём.

Мара велела вернуться до вечерней раздачи порошков. Бран и Сева остались у неё. Перед уходом Тарен записал, что принял второй жетон; Сева расписался с трудом и попросил Иву написать рядом имя жены — чтобы и она знала, у кого искать.

* * *

К глиняному карьеру вели три улицы, одинаково испорченные телегами. В колеях стояла вода цвета молока. Ива шла по краю, выбирая камни, а Тарен раз за разом попадал в грязь. Он привык к шести сухим переулкам между домом, рынком и мастерской. Посад за это время вырос к югу целой новой улицей.

— Ты здесь давно? — спросил он.

— Шестой год.

— Почему одна переехала?

— Учиться. У нас аптекарь брал только родственников. Здесь мастер Бела брала того, кто различит девясил и плохую морковь.

— Различила?

— Сначала нет. Потом научилась.

Она перешагнула канаву, обернулась помочь ему с футляром.

— Отец продал двух коней — на дорогу, жильё и учение. Год на переправе я отдала сама. А он всю дорогу твердил: кони всё равно старые. Потом три года возил бочки сам.

Тарен посмотрел на свою ладонь. На ней ещё оставалась светлая полоска от ремня футляра.

— Он хотел, чтобы ты знала?

— Про коней? Он хотел, чтобы я думала, будто не знаю.

Они дошли до низкого дома, с трёх сторон завешанного бельём. На верёвках стояли мокрые простыни, как стены комнат без крыши. Прачка впустила их неохотно: посетители приносили грязь, за которую никто не платил.

Олна сидела возле таза с фасолью. Разбирала зёрна здоровой рукой. Другая лежала на коленях, завёрнутая в полотно.

Ей был шестьдесят один год. Выглядела она старше своих лет, хотя не настолько, как ожидал Тарен после встречи с Браном. Говорила чётко, с раздражением, и первой спросила, кто их прислал.

Ива назвала Брана и Севу.

— Живы? — спросила Олна.

— Живы.

— Значит, хорошо.

Тарен объяснил про проверку. Олна слушала, перебирая фасоль; треснувшие зёрна кидала в миску, целые — на ткань.

— Я свою медяшку не отдала, — сказала она. — Приходили. Я сказала, потеряла. Вдруг ещё возвращаться понадобится.

— Разве жетон даёт обратный проход? — спросила Ива.

— Не даёт. А вдруг. Они любят менять правила после того, как тебе уже некуда идти.

Жетон лежал в холщовом мешочке среди фасоли. На этот раз Тарен собирал рамку на чужом сундуке, пока над головой скрипела верёвка с бельём. Второй след был слабее, чем у Брана, но шёл к тому же правому краю.

Олна смотрела ему в лицо.

— Сколько?

— Здесь нельзя посчитать.

— Значит, пока разговоры.

— Да. Пока могу подтвердить только, что у вас взяли отдельно от платы.

Она спрятала фасоль в мешочек и протянула ему жетон.

— Тогда пиши и про меня. Только не обещай, что я снова буду девушкой. Девушкой мне быть не понравилось.

Ива впервые за день улыбнулась.

На обратной дороге они зашли по адресу, который оставил Сева. Он снимал с женой каморку над пекарней. Внизу пахло хлебом и дымом от подгоревшей муки. Хозяин сказал, что женщина ушла полчаса назад.

— Одна?

— С путевыми. Они забрали сундук. Устроилась, видно.

Тарен поднялся по наружной лестнице. Каморка была открыта. На полу лежала лента, которой связывали постель. В чашке на подоконнике кисло пахло молоком. Возле двери стояли два башмака разных пар; видимо, собирались быстро.