А Карст Warsword : Trilogy

Старшая улыбнулась и обернулась к сестре:

— Не бойся… он хороший. Смотри.

Она мягко взяла руку младшей и подвела её к шерсти зверя. Та дрожала, но не отдёрнула пальцев. Когда её ладошка коснулась густого меха, зверь тихо фыркнул и прикрыл глаза.

Младшая девочка впервые за всё время с момента гибели родителей улыбнулась. Улыбка была робкой, едва заметной, но она засияла ярче любого факела в тёмной пещере.

Обе сестры, прижавшись к боку чудовища, засмеялись. Смех звенел звонко, чисто, отражаясь от стен пещеры и будто разгоняя мрак.

Мужчина наблюдал за этим, нахмурив брови. Его лицо оставалось суровым, но в глазах мелькнуло что-то, чего он не позволял себе уже много лет — мягкость.

… если б знали, кто я на самом деле…

Грохот снаружи не утихал. Вой ангелов и демонов, чьи крылья рвали небо, сливался с криками погибающих. Камни дрожали, будто сама земля не выдерживала вторжения.

Лина, тяжело дыша, втащила очередной кусок обломанной балки к двери и прислонила её, чтобы укрепить баррикаду. Пот струился по её вискам, но руки не останавливались.

— Быстрее! — крикнула она остальным. — Ещё камни сюда!

Мей, опершись на алтарь, вытянула руки и соткала невидимую завесу из чар. Воздух в подвале задрожал, и стены будто стали толще. Но её лицо побледнело — такие заклинания отнимали много сил.

— Долго я так не смогу, — выдохнула ведьма. — Если они ударят всей мощью, заклинание треснет.

— Тогда нужно, чтобы никто не знал, что мы здесь, — резко сказала Лина. Она повернулась к жителям — женщинам, старикам и детям, прижавшимся к стенам. — Тишина. Ни звука.

Один мальчишка тихо заплакал. Мать прижала его к груди, закрыв рот ладонью, чтобы враги не услышали.

В подвале церкви пахло воском и сыростью. Неровные лучи света падали сквозь трещины в потолке, освещая лица людей, и каждый из них был полон страха. Но там же, среди них, теплилась и надежда.

Лина положила руку на плечо Мей:

— Мы удержим, сколько сможем. А если придут… — она сжала зубы. — Будем драться до конца.

Мей посмотрела на неё и кивнула.

В этот момент над ними что-то обрушилось, и потолок вздрогнул, осыпав их пылью и каменной крошкой. Жители в ужасе сжались, а Мей усилила магический барьер, и в подвале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием.

Сначала это был лишь гул — низкий, давящий, словно сама церковь стонала. Затем в потолке проломился кусок каменной кладки, и сверху хлынул поток золотого сияния. Оно обжигало глаза, не оставляя ни единой тени в подвале.

Жители в ужасе упали на колени, прикрывая лица руками. Даже Мей, привыкшая к магии, не могла удержаться и зажмурилась.

Из пролома медленно спустился он. Огромные крылья из чистого света, доспехи, сиявшие так, будто в них заключили само солнце, и взгляд, пронизывающий насквозь. Архангел Михаил.

Его шаги отдавались в сердце каждого, словно удары молота. Он не говорил — но его присутствие само было приговором.

— Господи… — прошептала одна женщина и рухнула лицом к полу.

Лина, сжав кулаки, встала перед жителями, заслонив их собой. Меч в её руках казался жалкой искрой перед сияющим архангелом, но она подняла его, не дрогнув.

— Ты не пройдёшь! — голос её дрожал, но она не отступала.

Мей шагнула рядом, её ладони загорелись пламенем тьмы и огня. Чары на барьере трещали, не выдерживая давления ангельской силы.

Архангел лишь посмотрел на них. Его голос прозвучал безмятежно и холодно, словно приговор небесного суда:

— Те, кто укрывает души, обречённые на очищение, сами падут в огне. Отступите, и вам будет дарована лёгкая смерть.

— Мы не отступим, — твёрдо сказала Лина, прижимая меч к груди. — Эти люди невиновны.

На мгновение в его глазах мелькнула тень — то ли сожаления, то ли презрения. Крылья расправились, заполняя весь подвал сиянием.

И тогда Мей прошептала, не оборачиваясь:

— Лина… если он ударит, не будет ни нас, ни их.

Тишина повисла, и в этот миг каждый понял — сейчас решится их судьба.

Воздух в подвале стал тяжёлым, словно сам мир сжимался от силы архангела. Михаил поднял меч, и пол осветился узором небесных рун. Камень под ногами начал трескаться.

Жители плакали, дети кричали, а Лина стояла, держа клинок, хотя её руки дрожали.

— Он сейчас убьёт всех нас… — прошептала она.

Но в этот миг Мей закрыла глаза и резко опустила ладони на пол. Её голос зазвучал глухо, словно из другого мира:

— *Сфера разлома. Поглощение.*

Черно-красные символы вспыхнули под ногами, накрывая всех присутствующих. Сначала люди завизжали, подумав, что это сама тьма их поглощает, но затем пространство дрогнуло, и свет Михаила словно отдалился.

Мгновение — и все оказались в сыром, тёмном пространстве. Каменные стены, запах мха и костров, прохлада горного ветра. Это было логово Мей — тайное убежище в горах, о существовании которого никто не знал.

Жители повалились на камни, тяжело дыша, не веря, что они живы. Лина, опустив меч, всё ещё смотрела вокруг с напряжением:

— Ты… телепортировала всех нас?

Мей стояла на коленях, кровь текла из её носа, руки дрожали. Она устало усмехнулась:

— Почти всех. Архангела я забрать не рискнула. Он останется там… злым и очень злым.

Люди бросились к ней, кто-то благодарил, кто-то плакал. Но Лина подошла ближе, коснулась её плеча и тихо сказала:

— Ты спасла их… значит, у нас всё ещё есть шанс.

Мей подняла взгляд — её глаза светились багровым пламенем, но в них читалась решимость.

— Теперь они в безопасности. Но он найдёт нас снова. И в следующий раз придётся сражаться.

Подвал церкви дрожал, когда печать Мей схлопнулась. Сотни огненных перьев Михаила зависли в воздухе и тут же растворились в пустоте — его клинок ударил в каменный пол, но там уже никого не было.

Архангел медленно поднял голову, и его лицо, обычно безупречно спокойное, исказилось гневом. Свет вокруг начал сгущаться в слепящий ореол, стены церкви загорались от одного его дыхания.

— Ведьма… — прохрипел он, и голос его отдавался эхом, словно гром над горами. — Ты думаешь, что можешь спрятать их? Ты думаешь, что можешь украсть души у света?..

Он поднял меч к небу, и каменный свод над ним треснул, открыв алое сияние заката.

— Я найду вас. И тогда не будет пощады. Ни ей, ни тем, кого она прячет.

Его глаза вспыхнули, как два солнца, и на мгновение вся Бронская округа озарилась небесным светом, словно её выжигали дотла. Но Михаил остановился, не разрушив всё до основания.

Он сложил крылья, и его голос стал холодным, как сталь:

— Пусть бегут. Пусть думают, что спаслись. Свет всегда настигнет тьму.

С этими словами он взмыл вверх, оставив лишь пепел и раскалённые руины деревни, — как метку, что он будет охотиться за беглецами.

В лагере, разбитом у подножья пустынных гор, стояла тяжёлая тишина. Сухой ветер трепал знамёна, в кострах догорали угли. Трое сидели в круге — рядом, но каждый словно в своём мире.

— Первая цель — Белоридия, — наконец сказал он, глядя на карту, раскинутую на камне. — Если мы хотим объединить уцелевшие земли, начинать нужно с нашего короля.

— Но он не примет нас, — перебила девушка с голубыми глазами. Её голос был холоден, словно в нём не было места надежде. — Его сердце давно отдано церкви. А церковь давно не служит людям.

— Он прав, — произнесла вторая, сжимая рукоять своего огромного меча так, будто это придавало ей уверенности. — Этот человек верит в священные догмы, и ради них он погубит собственное государство. С ним мы не союзники…

— Но и врагами быть не можем, — отрезал паладин. — Пока.

Они обменялись взглядами. В лагере царила тревожная решимость. Каждый понимал: король Белоридии был не только правителем, но и символом веры, которую теперь использовали боги и их прислужники. Церковь держала его сердце в цепях, а вместе с ним и целое государство.

— Если мы не вырвем его из лап этой веры, — тихо сказала слепая воительница, — Белоридия падёт первой. А за ней падут и все остальные.

Ветер сорвал угол карты и унес её прочь, будто предвещая, что впереди их ждёт не дипломатия, а борьба.

Лагерь был погружён в тревогу. Новости, принесённые гонцом, не оставляли сомнений: церковь объявила их еретиками и потребовала от короля казни за союз с «демоническими силами».

— Значит, всё идёт к войне, — мрачно произнёс паладин, скрестив руки на груди. — Но если уж идти против трона и церкви, нам нужны союзники.

Он поднял взгляд на костёр, пламя которого отражалось в чёрных доспехах.

— Я обращусь к Лилит. Она хитра, она знает, как дернуть за ниточки. Её интриги опасны… но, возможно, только она сумеет обрушить власть жрецов изнутри.

Слепая воительница резко поднялась, сжав рукоять своего меча.

— Я не доверяю этой женщине. У неё на устах ложь и яд. Я пойду другим путём. — Её голос стал твёрдым. — В Белоридии ещё живы те, кто ненавидит короля и церковь за их цепи. Люди, что прячутся в подполье, мечтают о равенстве и свободе. Революционеры. Если мы поддержим их, они поднимут народ.

Батори молчала, глядя в сторону. В её глазах отражался огонь, но внутри полыхало нечто иное — сомнения и усталость.

— Вы оба ищете обходные пути, — тихо сказала она. — А я пойду прямо. К трону.

Они обернулись.

— Ты хочешь… говорить с ним? — недоверчиво спросил паладин.

— Да, — кивнула она. — Он — король. Его вера держит народ, его слово значит больше, чем наши мечи. Я попробую убедить его.

Через несколько дней каждый выбрал свой путь.

Паладин исчез в тени, и лишь шёпот его цепей напоминал, что он идёт навстречу Лилит.

Слепая воительница направилась в подземные катакомбы Белоридии, где в кромешной тьме собирались революционеры, готовые к восстанию.

А Батори шагала в тронный зал — одна против короля и его веры.

Но всё кончилось так, как предсказывало её сердце: король отказался слушать. Его разум был скован догмами, а каждое слово жрецов для него было истиной.

Она вышла из дворца с холодным лицом и тяжёлым сердцем, понимая — они стоят на грани войны.

Она сидела у костра, уставившись в огонь. Остальные что-то обсуждали, но слова тонули в гулком шуме её памяти. Вспышки разговора в тронном зале не отпускали.

Зал сиял золотом и мрамором. Огромные витражи с изображениями святых пропускали свет, будто сам небесный суд наблюдал за каждым шагом.

На возвышении сидел король — старый, но величественный. Его глаза, полные фанатичной веры, смотрели на неё, словно сквозь.

— Ты смеешь являться ко мне, — его голос гремел, как колокол. — Ты — та, кто несёт в себе скверну.

Батори сделала шаг вперёд, не отводя взгляда.

— Я пришла не за оправданием. Я пришла спасти Белоридию. Бог ведёт сюда легионы ангелов и демонов. Если мы не объединимся, твоё королевство падёт.

Король усмехнулся, опершись на скипетр.

— Если это испытание, то мы пройдём его с верой. Церковь — мой щит, а небеса — мой меч. Мне не нужны твои тёмные дары.

В её груди вспыхнул гнев, но она сдержала себя.

— Ты хочешь верить, что молитвы удержат мечи, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Но когда небеса придут сжечь твою землю, вера не остановит их клинки.

Он прищурился, и в его глазах зажглось холодное осуждение.

— Ты — испытание для меня, демон во плоти. Я вижу, как ты пытаешься посеять сомнение. Но знаешь что? Я лучше позволю своему народу пасть, чем отдам его в руки тьмы.

Эти слова ударили её сильнее любого клинка. Она сжала кулаки.

— Тогда ты погубишь не только себя, но и свой народ.

— Народ принадлежит Богу, — сказал он. — А не тебе.

Она резко моргнула, возвращаясь к костру. Пламя трещало. В её пальцах сжимался камешек, который она даже не заметила, как подняла.

— Упрямый старик, — прошептала она себе под нос. — Ты приговорил свою землю.

Огонь у лагеря трещал, но в её глазах отражались другие стены, другое пламя.

Она помнила, как ступила на холодный мраморный пол дворца. Высокие двери в тронный зал охраняли двое стражников в бело-золотых доспехах. Их лица были суровы, как сама вера.

— Никто не войдёт к Его Величеству без дозволения архиепископа, — отрезал один, опуская алебарду. — Особенно такие, как ты.

"Такие, как ты." Эти слова впились в неё хуже любого клинка. Она уже открыла рот, чтобы возразить, но другой стражник шагнул ближе, и в его глазах светилось отвращение.

— Здесь не место твари с проклятой кровью.

Она ощутила, как гнев закипает в груди. "Они даже не знают, зачем я пришла. Они даже не слушают."

Она глубоко вдохнула, и холодная тьма, словно живая, шевельнулась в её венах.

— Вы меня не видите, — прошептала она едва слышно.

Тени вокруг дрогнули, потянулись, и разум обоих мужчин затуманился. Их взгляды стали стеклянными, движения — медленными.

Один отступил в сторону, другой рассеянно кивнул, будто ей здесь самое место.

Тяжесть осела в сердце, когда она переступила через порог.

Она знала: если бы могла, обошлась бы без этого. Но вера этих людей была непробиваема, а времени у неё не было.

— Прости, — пробормотала она, возвращаясь в реальность, будто обращаясь к тем стражникам, которых уже никогда не увидит.

В городе на неё смотрели настороженно, но никто не осмелился поднять руку.

Толпа расступалась перед её шагами, словно сама улица боялась прикасаться к её тени. Торговцы отворачивались, пряча глаза, женщины хватали детей за руки и уводили в сторону, а нищие при её приближении резко находили силы подняться и перейти дорогу.

Она понимала, почему. Еретичка. Проклятая. Та, чьё имя шёпотом передавали в церкви после проповедей, как предупреждение.

Но был и другой страх — не только перед ересью. Люди чувствовали в ней что-то большее. Не просто девушку, а силу, которую они не могли ни назвать, ни измерить. В её взгляде мерцало пламя, в походке чувствовалась уверенность человека, которому не страшно умереть.

А ещё были слухи.

Кто-то говорил, что она способна призывать демонов. Другие — что в её венах течёт сама тьма, и стоит коснуться её тени, как она сожрёт душу.

И потому даже самые верные слуги церкви предпочитали обойтись без конфликта. Ведь одно дело слушать проповеди о еретиках, и совсем другое — встретить одну из них лицом к лицу.

Она чувствовала это. Их страх был для неё щитом, который позволил пройти прямо к сердцу Белоридии, к самому дворцу.

Рынок шумел, но когда она проходила по центральной улице, все звуки будто приглушались. Люди прятали глаза, отворачивались, кто-то спешно перекрещивался, но никто не осмеливался заговорить.

И вдруг — движение в толпе. Молодой фанатик, лицо его пылало ненавистью, схватил с прилавка камень и поднял руку.

— Еретичка! — выкрикнул он, замахиваясь.

Но камень так и не долетел. Его пальцы сами предали его: рука дрогнула, словно свела судорога, и с глухим стуком булыжник упал к его ногам.

В этот миг всё вокруг стихло. Даже торговцы перестали кричать свои цены. Люди смотрели то на него, то на неё — и понимали: это не просто страх. Это сила. Она не дала камню коснуться её.

Фанатик опустился на колени, бледный, задыхаясь, будто сама тьма обвила его горло. И тогда она повернула голову и посмотрела прямо на него — спокойно, холодно, без слов.

Толпа молчала. Никто больше не посмел пошевелиться.

Она пошла дальше, и рынок вновь ожил — но уже тише, осторожнее, словно каждый шёпот теперь звучал в присутствии не человека, а силы, с которой никто не хотел столкнуться.

Он вошёл в тёмный зал, где стены были покрыты тонкими узорами, похожими на ожившие тени. Лилит сидела на троне из чёрного камня, её рыжие волосы отливали кровавым огнём в свете факелов. Рядом в полутьме стояла Тиамат — бесшумная и неподвижная, как страж.

— Ты пришёл снова, — сказала Лилит, лениво склонив голову набок. — Не думала, что паладин в чёрных доспехах окажется таким настойчивым. Обычно мужчины уходят после первой встречи со мной. Впрочем... чаще уносят их.

Авалон остановился в двух шагах от тронного возвышения. Его доспехи тихо звякнули, но голос был твёрд:

— Нам нужна твоя помощь. Белоридия падёт под натиском Бога, если мы не объединим силы.

Она усмехнулась, закинув ногу на ногу.

— Помощь? Я могу раздавить целые армии демонов, но зачем мне это? Этот мир никогда не принял меня. Люди шепчут моё имя как проклятие, ангелы зовут предательницей, демоны — изгоем. Скажи мне, паладин, почему я должна проливать кровь ради королей и крестьян, которые мечтали бы видеть меня на костре?

Авалон сделал шаг ближе. Его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово звучало как удар молота:

— Потому что это твоя война так же, как и наша. Бог не остановится. Когда он закончит с нами, он придёт и за тобой. Ты — его дочь. Твоя измена болит для него сильнее любой другой. Если он уничтожит мир, то ты будешь первой, кого он вырвет из бытия.

В глазах Лилит мелькнул огонь — гнев или интерес. Она откинулась назад, провела пальцем по подлокотнику трона и прошептала:

— Опасный ход... играть на моей ненависти к отцу. Ты не так прост, как кажешься.

Тишину нарушил тяжёлый вздох Тиамат, но она промолчала.

Лилит поднялась и спустилась с возвышения, её шаги были лёгкими, почти скользящими. Она остановилась перед Авалоном, заглянув прямо в глаза.

— Хорошо. Я помогу вам. Но не ради твоего короля и не ради твоей церкви. Я сделаю это ради того, чтобы увидеть, как трещит по швам его трон.

Она улыбнулась — хитро, хищно.

— Но знай: всё, что я делаю, я делаю в первую очередь для себя. И однажды, паладин, я потребую расплаты.

Авалон выдержал её взгляд, не опуская глаз.

— Когда придёт время, — сказал он, — я буду готов.

Лилит засмеялась — звонко, как будто мир вокруг был всего лишь игрой.

На равнине, где небеса горели белым светом вторжения ангелов, раскрылся разлом. Из трещины, уходящей в бездну, вырвалось ревущее воинство. Демоны Лилит, порождённые её проклятой волей, хлынули в мир, словно тьма, выпущенная из сосуда.

Впереди шла Тиамат — исполинская тень с разорванными крыльями, которые уже были исцелены магией госпожи. Теперь они сияли багровым светом, как крылья летучей мыши из ада. Её рев прокатился над полем битвы, и легионы двинулись за ней.

Когти, копыта, пламя — армия демонов обрушилась на сияющие ряды небесного войска. Там, где ступала Тиамат, земля трескалась, поднимая из-под себя когтистые лапы и новые порождения. Ангелы пытались смыкать строй, но их копья ломались, мечи вырывались из рук — сама тьма сгущалась вокруг демонических легионов.

Огненные титаны вырывали из земли колонны пламени, разрывая небесных воинов на части. Рогатые чудища в чёрных латах пронзали их своими ржавыми клинками. Гибельные крики заглушались ревом тьмы.

А Тиамат сама ворвалась в ряды архангельской кавалерии. Одним ударом гигантских когтей она смела десятки, клыками разорвала золотого серафима и, подняв его тело, бросила в небо, словно издевательство над самим светом.

— Во имя Госпожи! — её голос гремел, будто сама бездна заговорила.

И тьма, ведомая Лилит через неё, действительно рвала армию Бога. Белый свет небес начал меркнуть, и в этой трещине между мирами становилось ясно: не только небеса умеют приносить ужас.

Подземелье было низким и душным. Каменные своды сочились влагой, лампы чадили, бросая неровные тени на лица людей, закутанных в серые куртки и плащи. Их глаза — усталые, ожесточённые, но горящие — обернулись на пришедшую.

Она ступала уверенно, хотя её глаза были пусты. Тишина сгустилась — никто не верил, что святую пустят к ним.

— Вы хотите свободы, — голос её был твёрд, но негромок. — Но Бог и его ангелы не знают слова «свобода». Они знают только «повиновение». Если вы не подниметесь сейчас, то завтра ваши дети будут молиться на цепи.

Старейшина подполья, седой человек с лицом, изрезанным морщинами, поднялся из-за стола. На миг он изучал её — будто хотел понять, не ложь ли это.

— Мы не верим церкви, — сказал он хрипло. — Но и в союз с еретиками нас не затащить.

Она шагнула ближе, и слова её стали колкими, как сталь:

— Тогда верьте в то, что видят ваши глаза. Мир горит. Белоридия не устоит в одиночку. И если падёт она — падёте и вы.

В толпе раздался гул. Кто-то ударил кулаком по столу, кто-то выкрикнул: *«Она права!»*

Старейшина опустил взгляд, тяжело вдохнул. А затем кивнул.

— Мы дадим вам людей. Дадим оружие. Но знайте: мы сражаемся не за короля и не за трон. Мы сражаемся за то, чтобы этот мир больше никогда не стоял на коленях.

Она склонила голову в знак согласия, и тишина сменилась ожесточённым шёпотом. Подполье выбрало сторону.

Три фигуры сидят вокруг огня: тяжёлые доспехи Авалона поблёскивают в красном пламени, Клея, как всегда, спокойна и собрана, а Батори — задумчива, с огнём в глазах, который отражает её внутреннюю бурю.

Первым заговорил Авалон. Его голос звучал устало, но в нём не было сомнений:

— Я был у Лилит. Она согласилась помочь. Тиамат поведёт её легионы в бой против ангелов и демонов. У нас есть время, чтобы ударить по тем, кто мешает изнутри.

Клея слегка склонила голову.

— А я нашла революционеров. Они давно ждали повода подняться. Теперь они с нами. Не ради короля и не ради трона. Ради свободы.

Батори подняла взгляд, синие глаза сверкнули.

— Свобода… — тихо повторила она, словно пробуя слово на вкус. — А я пыталась говорить с самим королём. Но его вера — стена. Он не слышит ни доводов, ни угроз. Для него я — лишь еретичка.

Она на миг замолчала, будто снова видела перед глазами тот зал, короля на троне и цепи веры, что держали его крепче любой стали.

— Значит, — продолжил Авалон, сжав кулак в перчатке, — мы не сможем договориться.

Клея кивнула.

— Нет. Но мы можем заставить его увидеть. Сломать его веру. Только так Белоридия станет с нами.

Батори усмехнулась, но в её улыбке не было радости — лишь сталь.

— Тогда завтра мы даём бой. Королю, его воинам, его церкви. Пусть они узнают, что мир меняется.

Они переглянулись — и впервые за долгое время почувствовали, что их трое связаны одной целью. Не доверие и не дружба сделали их союзниками, а необходимость. Но где-то в глубине Батори почувствовала — именно так и рождается судьба.

Сумерки опустились на Белоридию. Город ещё жил — звон колоколов церкви, тяжёлые шаги стражи на стенах, молитвы в храмах. Но под этими стенами, в долине, сгущалась тьма.

Три лагеря, три силы, собранные воедино, ожидали рассвета:

*

**Демоны Лилит.** Первый легион — тёмные фигуры, тысячи тел с крыльями, рогами, когтями, их ряды жгли багровые факелы. Впереди, расправив изуродованные крылья, стояла Тиамат, её силуэт возвышался, как живая тень войны. Они глухо рычали, ударяли оружием о землю, готовясь смести всё живое на пути.

*

**Армия революционеров.** Люди в простых кожаных доспехах и плащах, вооружённые чем попало — серпами, молотами, старыми мушкетами и длинными копьями. Но в их глазах горел огонь. Они были детьми шахт, крестьянских полей и тёмных переулков города. Их вела вера в свободу. И Клея, их новый символ, стояла во главе, держа свой огромный меч в одной руке, словно перо.

*

**Союзники.** Батори и Авалон встали рядом. Она — в тёмном плаще, вокруг неё плясали искры огня, в глазах горела синяя бездна. Он — в чёрных доспехах, с цепями, что свивались вокруг его рук, словно змеи, готовые рвануться вперёд.

Ночь была наполнена звуками. Шёпот заклинаний, скрежет стали, топот ног. Люди и чудовища стояли плечом к плечу.

Батори подняла руку — и её голос, словно огонь в темноте, прорезал гул:

— Завтра кровь оросит стены этого города. Но это будет не наша кровь. Сегодня мы идём не как слуги, не как изгнанники, а как хозяева своей судьбы. Пусть король держится за веру и трон — мы сотрём их в пепел!

Демоны взревели. Люди подняли оружие.

Авалон шагнул вперёд, его голос был тяжёлым, как железо:

— Ударим в сердце их силы. Сломаем стены, уничтожим стражу, и сам король падёт. Никто из них не уйдёт.