А Карст Warsword Том 2

Рейдеры взревели на своих энерго-байках, черные латные доспехи блестели в отблесках пылающего горизонта. Тирекс, гигантский и покрытый шрамами, громыхая массивными лапами, сотрясал землю. Его пасть, наполненная ржавыми зубами, извергала рев, который заглушал даже рев двигателей.

Рейдеры кружили вокруг, рассекая воздух, расстреливая зверя из плазменных пушек, но броня тирекса отражала большинство выстрелов, оставляя лишь клейкие ожоги на коже. Они ловко использовали свои байки как мобильные укрытия, резко уходили в стороны, когда огромный хвост пытался смести их с пути, и бросали цепи с гарпунами, пытаясь сковать лапы чудовища.

Велецирапторы и скакуны, которых держали в загоне, сливались с хаосом, отвлекая зверя, заставляя его рычать и крушить обломки. Каждый маневр рейдеров был как танец на острие ножа: одна ошибка — и тебя раздавит гигант. А тирекс, несмотря на раны, двигался с жуткой грацией, его глаза горели первобытной яростью, и мир вокруг казался подвешенным между жизнью и смертью.

Пока рейдеры метались по пустошам, преследуя тирекса, в лагере энерго-заводов царила тишина, нарушаемая лишь гулом генераторов. На троне из скрученного металла, проволоки и остатков старых машин сидела она — рыжеволосая, зеленоглазая, с кожей бледной, как пепел. В её взгляде была холодная решимость, будто сама пустошь боялась её осуждения.

Её звали Анатолия, и каждый рейдер знал: пока она наблюдает с трона, ни один не осмелится поступить вопреки её приказу. Она держала в руках крошечный блок управления — с его помощью могла направлять энергию заводов, поджигать поля или поднимать столбы пламени против непослушных. В её присутствии даже самые закалённые бойцы ощущали, что они — лишь инструмент в её игре, где жестокость была правилом, а смерть — лишь фоном для власти.

Она была поглощена воспоминаниями

Когда Анатолия была юной .

Её мать служила советницей правительницы, а отец — знатным генералом, который погиб, загоняя древних обратно в пещеры. Тогда она осталась одна: отец мёртв, мать — строга и безжалостна, преданная служению королеве.

Анатолия не понимала, почему они не могут взять власть и вести иную политику, почему нельзя озеленить их край, вернуть ему жизнь. Ведь из-за королевских интриг её отец погиб. На лице девочки слезы почти не высыхали — слишком рано её кожа привыкла к боли.

Мать часто избивала её за такие мысли. Иногда удары были настолько сильны, что Анатолия рвало кровью, и каждая боль оставляла шрамы не только на теле, но и на душе. Именно тогда в ней родилось чувство холодной решимости: однажды она возьмёт власть в свои руки, и никто не будет диктовать ей, что правильно, а что нет.

И вот однажды Анатолия нашла знатного дворянского юношу, в которого влюбилась всей душой. Но мать планировала выдать её за генерала, считая этот союз выгодным для семьи и королевства. Когда роман стал известен, сама мать явилась к ним.

Анатолия и её возлюбленный сидели в саду, среди увядших цветов и облезлых аллей, когда тишину разрезал тяжёлый топот брони. Мун, мать Анатолии, спустилась к ним с небес, облачённая в темно-синие доспехи, на спине которых были прикреплены массивные ангельские крылья. Шлем имел странные выступы по бокам, напоминавшие уши совы, и её фигура казалась одновременно величественной и страшной.

Воздух будто застыл, и каждый звук — шелест листьев, тихое биение сердца — казался громом перед бурей. Анатолия знала: в этот момент мать была не просто женщиной, а живым орудием власти и силы, способным уничтожить всё, что ей дорого.

Анатолия кинулась к матери, полная отчаянной ярости, но та встретила её ударом: оперкодом, который разбил лицо девочки, откинув её в клумбу с увядшими цветами. Пыль и лепестки смешались с кровью на её коже.

Когда Анатолия приподнялась, её взгляд упал на возлюбленного — мать не щадила и его. Один удар за другим, лицо юноши превратилось в алую кашу, а крики обожженной души эхом разнеслись по саду.

В тот момент что-то внутри Анатолии сломалось. Того года она сбежала, охваченная желанием выжить и ненавистью, которая потом станет её оружием. Она поклялась отомстить — всему миру, который не дал ей ни отца, ни справедливости, и даже матери, ставшей символом её боли.

После побега Анатолия несколько недель выживала в пустошах одна. Пиловетровые штормы рвали её одежду, ночные хищники следили за каждым шагом, а память о матери жгла сильнее любой раны. Но она не умерла.

Она стала дикой. Быстрой. Холодной.

Словно сама пустошь приняла её как одну из своих дочерей.

Однажды она наткнулась на лагерь рейдеров — десятки вооружённых головорезов, которые смеялись, когда видели измученную, худую девушку. Но Анатолия не пришла просить милости. Она пришла забрать силу.

Бросив вызов их вожаку — огромному мужчине в рваных пластинчатых доспехах — она вышла на поединок. Все ожидали, что это будет короткая казнь.

Но вместо страха в её глазах горело что‑то другое: древняя, звериная ярость, которую она пронесла с того дня в саду.

Когда вожак навалился на неё, она не отступила. Она прижалась к нему, обхватила голову и, вцепившись зубами в его горло, разорвала его дыхание и жизнь одним хищным, отчаянным рывком.

Рейдеры замолкли.

Ветер стих.

Пустошь словно сделала вдох.

Анатолия поднялась, вся в крови — но уже не как потерянная девочка.

Она смотрела на окружающих снизу вверх, но ощущалась выше всех.

И тогда рейдеры склонили головы.

Она заняла место вожака не просьбой, не силой оружия — самой своей волей, своей дикостью, своей ненавистью, что стала её сталью.

Так родилась Анатолия — та, что позже будет сидеть на троне из металлолома, командуя целыми пустошами.

Ночью Анатолия повела свой отряд на охоту. Они разделились: одни отправились на запад, другие — на север. Она выбрала северный путь, умчась в темноте на своих энерго-байках, как тени, скользящие по изломанным руинам.

Северный отряд двигался бесшумно, сливаясь с ночным мраком. Вдали скрывались выжившие стражи, прятавшиеся в древних руинах, охраняя остатки старой цивилизации. Анатолия наблюдала за ними холодными зелёными глазами — каждый её план был рассчитан, каждая команда отдавалась тихим, точным шёпотом, словно дирижёр управлял оркестром смерти.

Они вылизали каждый проход, каждый коридор разрушенных храмов и башен, продвигаясь к столице, как охотники, выслеживающие свою добычу. Пыль и ржавчина скрипели под байками, но ни один звук не предал их присутствие. В пустоши ночь была их союзником, и каждый шаг приближал их к цели — к сердцу старого мира, где можно было украсть власть и оставить свой след.

Стражи в древних руинах замерли. Вдали донёсся гул байков, низкий и вибрирующий, словно сама земля предупреждала о приближении смерти. За ним, сквозь тёмные коридоры и обломки, донеслись тяжёлые рифы электрогитар, разрывающие тишину, как крики предательства.

Анатолия и её северный отряд шли не просто как охотники — они были вестниками разрушения. Байки ревели, металл гудел под ногами, а гитарные рифы превращали ночное молчание в суровую, осязаемую угрозу. Стражи, услышав это, обменялись тревожными взглядами: звук был чужим, жутким и вселяющим страх сильнее любой брони.

Ночь стала полем, где музыка, моторы и адская решимость Анатолии сливались в один смертельный поток. Каждый шаг приближал их к столице и к неизбежной схватке с теми, кто ещё осмеливался сопротивляться.

С визгом Анатолия бросила цепь, обвив одного из стражей. Он задыхался и дёргался, пытаясь вырваться, но она ехала дальше, не сбавляя скорости. Волосы рыжей грозы разметались по ветру, словно пламя, а голова дергалась под ритм тяжёлых гитарных рифов, доносящихся от прислужников на соседних байках.

Страж волочился по земле, оставляя за собой следы крови и ржавой пыли, а рев байков, визг цепей и металлические удары создавали дикий, почти первобытный хор охоты. Анатолия смеялась — это был её танец разрушения, её закон пустоши: скорость, сила и абсолютная безжалостность. Каждый оборот колеса, каждый рывок цепи был одновременно угрозой и заявлением власти.

Страж, обвиваемый цепью, волочился по земле, его тело трещало под ударами неровного камня. С глухим лязгом он ударился об камень — звук был как предвестие смерти. От удара вылетела челюсть и глаза, оставив на земле только обрывки человечности.

Но это было ещё не всё. Пронзительный визг шин, рев байков и крики Анатолии слились в адский хор, когда страж, подбрасываемый скоростью и цепью, ударился о булыжник. Тело разлетелось в щепки, а земля и камни были окрашены кровью и ржавчиной.

Анатолия не снизила скорости. Для неё это был танец разрушения — танец, где страх, смерть и хаос были инструментами власти. Ночь пустоши содрогалась под её колесами, а каждый звук, каждый удар отдавался эхом в древних руинах, словно сама земля кричала в ужасе.

Пока остальные стражи падали под натиском рейдеров, один последний выжил, прячась среди обломков древних руин. Его глаза были полны ужаса и надежды, но это не спасло его. Анатолия мчалась на своём байке, цепь в руках, волосы развевались в пламени ночи, а прислужники за ней создавали адский ритм ревущих моторов и гитарных рифов.

Когда она приблизилась, её пламенный цепной меч взвыл, расплавляя воздух и разрывая тьму. Одним точным, хищным ударом она провела по шее стража — и голова отлетела, а тело рухнуло в пыль и камни. Ночь содрогнулась от звука металла, горящей цепи и жуткой тишины, что последовала за смертоносным ударом.

Они вернулись в лагерь, но второго отряда не было. Пустошь встречала их молчанием, лишь отдалённый гул генераторов нарушал тишину. Анатолия сидела на троне из ржавого металла, в руках — кусок свежего мяса динозавра. Она жевала его медленно, чувствуя каждую прожилку и вкус крови, запивая всё это вином, собранным из крови пустынного лиса.

Зелёные глаза блуждали по лагерю, обводя знакомые лица рейдеров, но мысли были далеко: где её второй отряд, что с ними произошло? Нервное ожидание сжимало грудь, но Анатолия не подавала страха. Она привыкла к боли, к страху, к смерти — теперь это было лишь ещё одним испытанием. Каждый глоток вина усиливал ощущение власти и контроля, смешанного с тревогой, будто пустошь сама шептала ей о грядущих неприятностях.

И вдруг слуги ворвались в лагерь, прерывая мрачное молчание. Их слова звучали как приговор: один из отряда вернулся — раненный, измученный и весь в крови. Остальные погибли.

Анатолия на троне, зубы стиснуты, пальцы сжимали кусок мяса так, что оно хрустнуло под давлением. Вино из крови пустынного лиса медленно стекало по горлу, но вкус больше не утешал — только обострял горечь.

Она смотрела на вернувшегося бойца, всматриваясь в его глаза, пытаясь прочесть все события, что произошли с отрядом. Сердце стыла ледяной решимостью: потеря не была поражением, а уроком. Каждый рейдер, каждая ошибка, каждый удар судьбы — это было частью её пути, частью её власти, частью пустоши, которая теперь говорила с ней через кровь и смерть.

«Повелительница… трое воинов, те самые из Белоридии… разбили наш отряд… Они скорее всего идут за твоей головой», — выдавил из себя он, хрипя и выхаркивая кровь.

Анатолия услышала это и медленно подошла к нему сзади. Одним точным ударом ноги она поставила его на колени. Его глаза расширились от ужаса, когда её руки схватили голову, пальцы вонзились в лицо, а лицо искажалось в немом крике, пальцы выдавливали глаза и врезались в кожу разрывая её.

Мгновение казалось вечностью. Анатолия с холодной, хищной грацией, как сама пустошь, медленно разорвала его голову пополам. Шок, страх и ужас окутали лагерь — никто не осмелился издать звук. Это был не просто удар, это было заявление: здесь главная она, и никакая угроза, никакая кровь противника не остановит её.

Анатолия вытерла кровь с рук, её зелёные глаза сверкали, как два клинка под холодным светом луны. Она шагнула вперёд, глядя на свои войска — те инстинктивно отступили на шаг, чувствуя бурю, поднимающуюся внутри неё.

— Я найду этих выскочек, — прошипела она, и голос её был низким, наполненным яростью. — Я знаю, что хочет моя мать… но я не позволю ей снова управлять мной.

Она подняла голову, будто смотрела в сторону , туда, где возвышалась столица — сердце власти её матери.

— Они сгниют в своей столице от голода, — продолжила она, сжимая кулаки так.

— Пусть сидят в своих роскошных башнях, прячась за стенами. Я перекрою им воздух, воду, всё, что осталось живым. Пускай королева смотрит, как её народ умирает от голода. Это будет её наказание. Это будет начало конца.

Рейдеры стояли молча. Их вождь не просто была яростной — она думала, планировала, создавала войны не ударами меча, а стратегией, что была острее любой стали.

Анатолия стояла над картой, раскинутой на массивном каменном столе. Красные метки — её войска. Синие — позиции врага. Рядом горели энерго лампы, освещая её лицо, на котором ярость смешивалась с ледяным расчётом.

Она постучала пальцем по отметке, где последний выживший из второго отряда встретил «троицу».

— Они идут сюда, — произнесла Анатолия, медленно. — Значит, мы не будем ждать, пока они дойдут до наших стен. Мы сами перехватим их.

Офицеры переглянулись — решение было рискованным. Но никто не смел сомневаться в ней.

— Со мной пойдёт только небольшой отряд. Пять… нет, семь лучших, — сказала она, вставая. Свет лампы отразилось на её пламенном цепном мече. — Чем меньше нас — тем быстрее двинемся. Мы будем тенью. Ударим первыми.

Она повернулась к войску:

— А остальная армада…

Стражи подняли головы, ожидая приказа.

— Немедленно усилит блокаду Столицы. Закройте все дороги. Сожгите склады. Перережьте караваны. Ни одна крыса не должна внести в город ни зерна, ни воды. Поняли?

— Да, владычица! — раздался гул.

Анатолия удовлетворённо кивнула.

— Хорошо. Пусть эти герои увидят, как рушится их дом, пока они ползут ко мне через пустыню.

Её глаза сузились, голос стал тише и опаснее:

— Сегодня мы не просто охотимся…

Мы ломаем легенду.

Она взмахнула рукой, и отряд начал собираться: быстрые байки, цепные топоры, две механические ящероподобные зверомашины для разведки. Песчаный ветер гнал по лагерю пепел недавней битвы — словно сама пустыня уже знала, что идёт новое кровопролитие.

Анатолия надела шлем с костяными рогами, подняла меч, от которого слетали искры.

— В путь. Герои Белоридии умрут на моей земле.

Ночь была холодной, а пустыня — тихой, как затянувшаяся перед бурей пауза. Луна светила бледным ножом, отбрасывая резкие тени на осколки скал. На одном из таких обломков стояла Анатолия — высокая, напряжённая, как натянутая тетива.

Ветер перебирал её волосы и трепал край плаща, под которым ритмично пульсировал жар цепного клинка. В глубине ущелья, между зубцами камня, были расставлены снайперы — каждый знал свой прицельный сектор. Она заранее рассчитала всё: высоту, ветер, траектории.

Но герои шли слишком уверенно.

Слишком легко прорывали её заслоны.

Слишком живо смеялись на фоне запаха крови.

Снизу, по песчаной тропе, медленно поднималась троица. Их было видно даже в полумраке.

Анатолия прищурилась.

— Они слишком далеко зашли.

Снайперы ждали её сигнала. Один жест — и вершины заговорят огнём, разрывая воздух выстрелами.

Герои остановились ровно в тот момент, когда поднялись на плато перед её скалой. Они заметили её силуэт.

Батори подняла голову:

— Анатолия… Мы знали, что ты выйдешь сама.

До того как герои достигли скалы, где стояла Анатолия, они уже оставили за собой след разрушения. Посланный против них отряд рейдеров, вооружённых плазменными пушками и цепными клинками, не имел ни малейшего шанса.

Сначала Авалон прорвался через центр линии, смахивая врагов мечом, словно это были ветки на пути. Каждый удар отзывался глухим лязгом металла и криком падших.

Батори управляла энергией, направляя ударные потоки огня на бегущих рейдеров, ломая механические щиты и поджигая ржавую броню. Её движения были точны, как молот судьбы.

Клейя с клинками скакал среди остатков отряда, как тень, вонзая мечь в слабые места брони и металла, оставляя за собой хаос, кровь и страх.

Когда герои подошли к скале, их одежда и оружие были заляпаны пылью, кровью и искрами, но их шаги оставались уверенными. Каждый из них знал цену пути — и каждый был готов встретиться с Анатолией, выжившей после всего, что они уже уничтожили.

На скале Анатолия наблюдала за этим, стиснув зубы. С одной стороны она видела разрушение своего отряда. С другой — уважение к мастерству врагов.

— Так… вы дошли, — пробормотала она, пальцы сжимая рукоять цепного меча. — Тогда посмотрим, кто останется последним.

Анатолия стояла на краю скалы, освещённая тусклым светом луны. Она откинула голову назад, раскинула руки в стороны и начала рычать песню, голос был хриплый, глубокий, надрывный — он отражался от каменных стен и превращался в звериный вой.

Её движения стали театральными, широкими, будто она стояла не на поле боя, а на сцене перед жадной толпой фанатиков. Руки резко скользили по воздуху, пальцы вибрировали, словно дирижировали безумной симфонией.

Герои растерялись.

— Что она делает?.. — спросила Клейя, машинально приподняв мечь.

— Это… отвлечение? — прошептала Батори, нахмурив брови.

Авалон сделал шаг вперёд, пытаясь понять, что скрывается за этим странным ритуалом.

И в этот момент — их бдительность исчезла. Всего на секунду. Но этого было достаточно.

Высоко на соседнем утёсе, в заранее подготовленном гнезде, один из снайперов Анатолии даже не дышал. Он ждал именно этого мгновения.

Палец плавно нажал на спуск.

ЩЕЛК.

ВСПЫШКА.

Выстрел прорезал ночь узкой линией голубого света и…

Голова Авалона исчезла.

Слишком быстро, чтобы кто-то успел осознать.

Слишком резко, чтобы тело удержалось на ногах.

Его тело повалилось вперёд, беззвучно, как сломанная статуя. Воронка от выстрела ещё дымилась на месте, где некогда была шея.

Батори вскрикнула.

Клейя побледнела ещё сильнее, хватая товарища за плечи, но тело уже рухнуло в песок.

Анатолия медленно опустила руки. Её лицо стало спокойным.

Голос — низким и холодным:

— Это была только разминка.

Тело Авалона уже упало на песок, кровь тёмным ручьём впитывалась в серую пыль пустоши. Батори в отчаянии схватился за доспехи друга, а Клейя — стояла, дрожа, будто от удара молнией.

Её глаза расширились.

Зрачки дрожали, будто внутри них шевелилось само время.

— Н-нет… Нет!.. — прошептала она, подняв руки к небу.

Анатолия лишь ухмыльнулась:

— Умрите красиво. Один уже—

Но Клейя не дала ей закончить.

Воздух вокруг содрогнулся.

Сначала лёгкая рябь.

Потом — круги на невидимой воде.

Цвета вокруг исказились, будто кто-то расплавил ночной мир и начал заново формировать его пальцами.

— Вернись!— выкрикнула Клейя, и её голос расколол тишину.

Время вокруг тела Авалона разорвалось.

Кровь, пролившаяся на песок, потекла обратно.

Осколки черепа и кости, которые снесло выстрелом, начали собираться, втягиваясь в вихрь обратного хода.

Голова, которую секунду назад сдуло как пыль, вновь обрела форму — словно кто-то лепил её из света, тумана и боли.

Мышцы дёргались.

Кожа натягивалась.

Костяные пластины шипели, становясь на свои места.

И наконец — вдох.

Резкий, отчаянный, живой.

Авалон поднял голову.

Снайперы отшатнулись от чуда.

Анатолия смотрела на происходящее с хищным восхищением. Её глаза расширились, а голос зазвучал почти ласково:

— Ты трогаешь само время, девочка…

Ты играешь силами, которые ломают мир.

Она подняла цепной огненный меч — и его лезвие загудело.

— Покажи, сколько ты ещё выдержишь.

Со всех сторон, из трещин и уступов, вспыхнули прицелы, и воздух прорезали десятки плазменных выстрелов.

— Берегитесь! — крикнул Авалон, заслоняя собой Клейю.

Но первой среагировала Батори — та, что до этого держалась сзади, наблюдая за каждым движением противников. Её глаза вспыхнули огненным янтарём.

Она резко вскинула руки вверх.

И огонь поднялся.

Не просто пламя — а стена раскалённой, ревущей энергии, словно вырванный из вулкана щит.

Выстрелы ударили в него и моментально испарялись, оставляя следы белых искр.

— Держитесь ближе! — рявкнула Батори, её голос дрожал от напряжения.

Снайперы не отпускали спусковые крючки.

Но Батори, скрипнув зубами, резко ударила кулаками в воздух вперёд.

Огненная волна сорвалась с её ладоней.

Она пронеслась по скалам, по ущелью, по вершинам, где скрывались стрелки, — как пылающий ураган.

Рёв огня заглушил стоны.

Тени снайперов разлетелись в вспышках, их доспехи плавились, а тела превращались в горящие силуэты, падающие вниз со скал.

Запах жжёного металла и горелой плоти заполнил ущелье.

Анатолия ощутила жар, едва не обуглившийся воздух, и инстинкт взял своё. Она резко развернулась, согнулась и прыгнула за край скалы.

Под ней, в скрытой нише, стоял её энерго-байк — тёмный, с острыми линиями, как крыло хищника.

Она рухнула прямо в седло, ударила ботинком по педали — и двигатель взревел, раздув пламя возле склона.

Герои лишь успели увидеть вспышку фар и хвост огненной струи, когда Анатолия сорвалась вниз по склону, исчезая между камней.

— Она уходит! — выкрикнул Авалон.

Батори сказала— Не уйдёт далеко.

Не после того, что я сотворила с её стрелками. Она… подготавливает ловушку. Она всегда так делает.

Авалон поднял свой меч, который всё ещё дымился.

— Тогда мы разорвём её ловушку.

Но сперва — догоним.

Герои бросились вперёд, едва Анатолия скрылась в ущелье. Они мчались по каменным уступам, по осыпям, через клубы ещё не рассеявшегося пепла. Их дыхание рвалось из груди — но они верили, что догонят.

И это было ошибкой.

Двигатель её байка заревел не впереди — а сзади.

Клейя первой почувствовала дрожь воздуха, но не успела крикнуть.

Анатолия вылетела из-за скалы, обогнув её по внешнему кругу, словно хищник, что обходит добычу с тыла. Её волосы разметались в воздухе, глаза сверкали безумным огнём. На лице — кривая, злая ухмылка.

— Я же предупреждала… вы слишком прямолинейны.

Она вскинула руку.

Цепь, утяжелённая на конце крюком, блеснула в свете луны и сорвалась с её запястья. Металл зазвенел, как крик серебряной змеи.

Щёлк!

Свит!

Цепь обвилась вокруг горла Авалона, стукнув по доспеху, прорезав щель между пластинами брони.

— Авалон! — успел вскрикнуть.

Но поздно.

Анатолия рванулась вперёд.

Она дала газ до упора — двигатель взревел, как чудовище. Байк дёрнулся вперёд рывком, способным сломать кости.

Авалон, не успев разомкнуть захват цепи, улетел вперёд, его ноги оторвались от земли. Его огромная тяжёлая броня теперь была обузой, а не защитой.

Он ударился грудью о камень сломав механизм в доспехе, цепь натянулась ещё сильнее, врезалась в горло.

ХРРУУК!

Звук был влажный, рвущий душу — металл и плоть ломались вместе.

Клейя закричала, но её голос захлебнулся в отчаянии.

Батори метнулась вперёд, вырывая пламя из воздуха, готовая ударить… но Анатолия уже скользила дальше, таща Авалона за собой по земле, как трофей, оставляя кровавую борозду в пыли пустоши.

— Где ваша слава теперь?! — выкрикнула Анатолия, перекрывая рёв мотора. — Где ваша божественная справедливость?!

Авалон хрипел — громко, рвано, в броне трещали пластины.

Каждый рывок байка ломал что-то внутри него.

И всё же он попытался подняться на колени, упираясь одной рукой в землю, другой хватая цепь.

— Отпусти… их… — прохрипел он, срывая голос.

Анатолия хохотнула — хрипло, дико, по-звериному.

— Нет, герой.

Сначала ты.

Потом — они.

Авалон, задыхаясь, всё-таки сумел вырвать клинок из запястия.

В последний миг, прежде чем его горло окончательно бы раздавило натяжением, он размахнулся и перерубил цепь, искры разлетелись, металл взвыл.