А Карст Warsword Том 1

— Сдавайся, Батори! Ты не выдержишь натиск.

Ответом был её звонкий, безумный смех. Она рванулась вперёд — цепи, ещё не до конца упавшие с её тела, звенели в такт её движениям. Первый тварь, метнувшаяся к ней, была разрублена голыми руками — её грудь вспыхнула голубым светом, и тень рассыпалась пеплом.

Одержимая двигалась, словно танцуя, её рыжие волосы сияли пламенем в холодном лунном свете. Она схватила суккубшу за горло, приблизила к себе и прошептала в лицо демонице:

— Я — не рабыня.

Её рука, сияя сверхъестественной силой, вонзилась в грудь алой женщины. Сердце демона вырвалось наружу вместе с огненным криком. Теневые твари, потеряв хозяйку, завыли и рассеялись, растворяясь в воздухе.

Оставшись одна, вся заляпанная кровью, Батори опрокинула голову назад и издала торжествующий рёв, слышный на многие мили.

Луна была её единственным свидетелем.

Днями ранее..

Авалон шагал по тракту, ведущему к городу. За спиной у него оставался другой город — дымящийся, выжженный после очередной стычки с слугами совета. Его доспехи скрипели при каждом движении, но внутри броня дышала теплом, а механизмы тихо жужжали, словно напоминая, что в этом теле сталь давно уже соседствует с плотью.

На его груди поблёскивал узорчатый диск — сердце механизма, приводившего в действие оружие, которое когда-то сделали мастера его ордена. Именно из этого диска вырывались звенящие цепи, готовые в любой момент ожить и обрушить на врагов стальной гнев.

И вдруг тишину ночи прорезал крик. Из-за поворота дороги выскочила карета, лошади несли её вслепую, а изнутри доносились детские вопли. Механизм его доспеха ожил: звякнули шестерёнки, и из плеча вырвалась тяжёлая цепь. Сталь со свистом обвилась за задний мост кареты. Рывок — и Авалон, словно крюк на гарпуне, взмыл в воздух, приземлившись прямо на крышу.

Но не успел он выхватить меч, как перед ним появилась тень — девушка в чёрных латах с алым шёлком. Алиса. Её глаза горели безумием и фанатичной решимостью, а в руках сверкал изогнутый клинок.

— Ты не смеешь вмешиваться! — выкрикнула она, и их клинки столкнулись.

Карета тряслась, колёса подпрыгивали на камнях, но они кружились по крыше, как два хищника в клетке. Авалон отражал яростные выпады Алисы, её скорость и лёгкость движения напоминали танец смерти. Она целилась не только в него, но и в детей внизу — каждый удар был угрозой их жизням.

Авалон рыкнул и вызвал цепи, те сорвались с его доспеха и хлестнули по крыше, пытаясь сбить противницу. Алиса отпрыгнула, воткнула клинок в дерево и, используя его как рычаг, метнулась обратно. Удар — и искры полетели в стороны.

— Дмитрий дал мне приказ. Ты не уйдёшь живым, паладин, — процедила она.

Цепь обвила её руку, рывком Авалон потянул Алису к себе и вонзил меч в живот. Девушка захрипела, но, сжав зубы, попыталась перерезать цепь. Он резко рванул — и Алиса, потеряв равновесие, сорвалась вниз.

Она ударилась о деревянный каркас, и вместе с ней вся карета пошла трещинами. Лошади взбесились, повозка завалилась на бок, ломая колёса. Громадный треск заглушил крики детей.

Авалон, удержавшись на крыше до последнего, спрыгнул в сторону и обмотал карету цепью, сорвав дверь. Дети выползли наружу в слезах и криках.

Алиса осталась внутри, её тело было раздавлено. Кровь растеклась по битым доскам, и из последних сил она прошептала:

— Дмитрий… я… подвела…

Авалон не ответил. Он лишь освободил детей и, бросив последний взгляд на разломанную карету, пошёл дальше по дороге, цепи звенели, сматываясь обратно в механизм доспеха.

Тем временем, в чаще леса, где ветви старых деревьев переплетались так густо, что даже луна пробивалась едва заметными пятнами, один из послушников мистической организации осторожно спускался в овраг. Его фонарь освещал каменные плиты, заросшие мхом.

Там, где корни деревьев вросли в стены, скрывался древний склеп. Когда-то здесь воздвигли усыпальницу грфини Батори. Вход был обвит розами, которые вопреки осени и гнили цвели багряным цветом, будто питались не дождевой водой, а кровью.

Мужчина толкнул массивную дверь, и она с протяжным стоном отворилась. Внутри пахло затхлостью, но вместе с тем — приторной сладостью цветов. На каменном постаменте стоял гроб, крышка которого была украшена гербом старого рода и потемневшими от времени письменами.

Он тяжело перевёл дыхание и, с трудом отодвинув крышку, взглянул внутрь. Там покоилась женщина. Её тело было иссохшим, словно высушенным временем, но не тронутым тлением. Казалось, она лишь спала, а века лишь обескровили её плоть.

— Госпожа… — прошептал он и достал кинжал. Разрезав себе ладонь, он позволил крови капать на губы мёртвой красавицы.

И тут произошло невозможное. Губы дрогнули, на них проступил румянец. Веки задрожали, глаза распахнулись — два ярко-синих пламени зажглись в темноте. Кожа начала наполняться жизнью, бледность превращалась в мраморную красоту. Рыжие волосы, ещё миг назад безжизненные, заструились по плечам, оживая в огненном сиянии.

Мужчина не успел отшатнуться. Батори рванулась вперёд, холодные руки схватили его за шею. Он ощутил, как из груди уходит вся сила. Она жадно приникла к нему, и его тело сморщивалось с каждой секундой, пока не превратилось в пустую оболочку, упавшую на камень.

Из склепа вышла уже не тень былого величия, а пробуждённая графиня. Лунный свет упал на её обнажённые плечи, осветил мраморное тело и глаза, горевшие сверхъестественным сиянием. Она стояла среди роз, и их лепестки, напитанные её присутствием, вдруг начали темнеть, будто окрашивались в ещё более густой алый.

Она глубоко вдохнула, словно впервые после столетий сна.

Батори сделала первый шаг из склепа, и в ту же секунду холодный ветер прошёлся по её коже. Она подняла голову к луне, когда вдруг ощутила чьё-то присутствие за спиной. Воздух задрожал, и из тени, словно сотканной из алых искр и запаха серы, появилась женщина. Её кожа светилась багровым, волосы ниспадали волнами огня, а глаза пылали в темноте, как два раскалённых угля.

— Радость видеть тебя, госпожа Батори, — произнесла суккуб, её голос капал сладостью, но в каждом слове слышалась стальная угроза.

Батори обернулась медленно, сдерживая презрение. Её взгляд — гордый, ледяной — пронзал демоницу.

— Кто ты, демон? — спросила она, и в её голосе слышалась память о том, что века не смогли убить её величия.

Суккуб изогнула губы в улыбке.

— Вам не нужно знать моё имя. Но мои владыки знают вас и желают того, что вы храните в своей душе. Советую отдать это мирно, иначе…

Батори шагнула ближе, её босые ноги скользнули по камню, а глаза сверкнули синим пламенем.

— Иначе что? — холодно бросила она.

Тень за спиной суккуба начала колыхаться, и в её глубине шевельнулись десятки силуэтов. Костлявые руки, вытянувшиеся морды, пустые глазницы — теневые демоны медленно вырывались наружу, их тела были сотканы из мрака и дыма.

— Иначе мне придётся применить силу, — суккуб говорила уже низким, чужим голосом, и её улыбка исказилась в гримасу.

Батори рассмеялась. Её смех был холодным, мёртвым, он звенел в воздухе, будто колокола похоронного обряда.

— Не смеши меня.

Огонь в глазах суккуба вспыхнул ярче, демоны начали тянуть к Батори свои когтистые руки, но вдруг всё стихло. Алый свет обволок суккуба, и её фигура начала растворяться, будто сама ночь втянула её обратно в себя.

— Не сейчас, — прошептала она, исчезая, — я дам вам время прийти в себя и набраться сил… чтобы ваш друг мог прийти к нам. Он нужен в сознании.

Батори стояла неподвижно, сжимая кулак так, что ногти вонзались в кожу. Её глаза вспыхнули холодным светом.

— Друг… — прошептала она, — он мне не друг.

После смерти сукуба..

Авалон сидел в тёмной таверне, не спеша дотягивал из кружки горькое пиво. За окном моросил дождь, по полу ползли струйки грязной воды. Вдруг дверь распахнулась, и вместе с холодом внутрь ворвалась стальная поступь.

В таверну вошли инквизиторы. Их чёрно-белые плащи блестели от дождя, мечи были обнажены, а на груди сияли серебряные символы креста, переливаясь в свете свечей. Во главе их шла девушка с коротко острижеными волосами, её лицо было молодым, но суровым. Глаза — белёсые, словно слепые, — смотрели прямо вперёд, не моргая.

Авалон сразу понял: она видит иначе.

Тишина накрыла таверну. Пьяные крестьяне, ещё секунду назад гомонящие, отшатнулись и прижались к стенам.

Инквизиторы остановились у стола Авалона. Девушка выступила вперёд и заговорила холодным, ровным голосом:

— Приветствую тебя от лица святого собора, именем Господа нашего.

Авалон медленно поставил кружку на стол и поднял взгляд. В его глазах плескалась усталость, смешанная с мрачной ненавистью.

— Господа?.. — он усмехнулся горько. — Этот ваш Господь погубил мой мир.

Шёпот прошёлся по залу. Несколько крестьян перекрестились, а один инквизитор шагнул вперёд, вскинув руку.

— Еретик! — выкрикнул он. — Что ты несёшь?! Отрежь ему язык!

Двое рыцарей двинулись на Авалона, и в этот миг воздух в таверне стал тяжелым, словно перед бурей. Авалон медленно откинул плащ, и механизмы его доспеха зашипели, выпуская пар. Его цепи заскрежетали, оживая, готовые к бою.

Двое рыцарей, выкрикнув молитвы, кинулись на Авалона.

Но он опередил их: болтомёт вылетел из-за спины и рявкнул гулким выстрелом. Болт прошил первого насквозь, прибив его к стойке бара. Второго цепь настигла в воздухе — зубцы вонзились в тело, и механизм доспеха с лязгом сорвал с него клочья плоти, обнажив кости.

Авалон резко развернулся, наведя оружие на предводительницу.

Но в следующий миг его мир вспыхнул вспышкой — её клинок, словно молния, выбил болтомёт из рук. Сталь зазвенела, оружие отлетело в сторону.

— Чёрт… — выдохнул он, впервые ошарашенный такой скоростью.

Она врезалась в него плечом, и тяжёлое тело Авалона впечаталось в стену. Холодное лезвие коснулось его шеи, но он, стиснув зубы, успел нырнуть вбок. Цепи взвились, как змеи, бросаясь на девушку, но та отбила каждый удар — её меч двигался быстрее, чем позволял разум.

В прыжке она полоснула стол, превратив его в летящий снаряд. Деревянная глыба обрушилась на Авалона. Он вскинул руку, отбросив обломки, и ринулся вперёд. Его меч столкнулся с её клинком, и в тот же миг они оба вылетели через окно, разметав стекло, словно осколки льда.

На улице камни мостовой загрохотали под их падением. Девушка поднялась мгновенно, словно не чувствовала веса собственного меча, и обрушила на Авалона град ударов. Металл звенел, искры сыпались фонтанами, каждый её выпад был молниеносным и безжалостным.

Авалон защищался из последних сил. В её движениях не было ни гнева, ни страсти — только пустота. Белёсые глаза смотрели сквозь него, будто он был лишь мишенью.

«Святая…» — осознал он, едва успевая парировать.

Легенды оживали прямо перед ним.

Её клинок взметнулся снизу вверх, и доспех Авалона осыпало снопом искр. Ударная волна заставила его оцепенеть, дыхание сбилось. Девушка закружилась, словно смерч, превращая бой в танец смерти. Удары летели со всех сторон, он едва успевал выставлять клинок.

Авалон зацепился цепями за край крыши и взлетел, надеясь выиграть секунду. Но она прыгнула следом — её прыжок был нечеловеческим. Меч пронзил соломенную крышу, и поток соломы, сорванной ударом, накрыл Авалона. Он ослеп, мир погрузился в хаос.

И тут же почувствовал, как его собственный доспех содрогнулся. Девушка нанесла сокрушительный удар сверху. Металл застонал, но выдержал. Ударная волна смела его, и Авалон рухнул на булыжники. Воздух вышибло из лёгких.

Он поднял взгляд — перед ним стояла она, словно статуя божественной кары.

Ни дрожи, ни усталости. Только холодная решимость.

— Я бы убила тебя, но церкви нужны ответы, — её голос звучал ровно, словно она просто констатировала факт.

Авалон поднялся на колено, тяжело дыша. Из разбитой брони сочилась кровь, но его взгляд горел упрямым светом.

— Девушка… ты не понимаешь. Твоя церковь — ложь.

Её лицо впервые дрогнуло.

— Я Клейя де Миранде. Я была спасена церковью.

Авалон горько усмехнулся.

— Спасена? Значит, так они тебе сказали.

— Да! — выкрикнула она, сжав меч. — Мои родители были убиты нечестью, а благородные прислужники церкви вырвали меня из когтей тьмы.

— Как? — в голосе Авалона прозвучала жесткая насмешка. — Тебе просто рассказали красивую сказку, чтобы ты верила и сражалась.

Белёсые глаза Клейи блеснули недоумением.

— Что… откуда ты знаешь?

Авалон поднял руку, медленно вытирая кровь со рта, и посмотрел прямо в её пустые глаза.

— Откуда я знаю? Потому что я сам был одним из них.

Она напряглась, словно молния пронзила её тело.

— Я когда-то служил в церкви. И знаешь, что мы делали? Мы ловили таких девочек, как ты. Маленьких, испуганных, потерянных. Мы убивали их родителей собственными руками и называли это «волей Господа». А потом заменяли им семьи — делали из них послушных псов. Избранных. Святых.

— Ты… — голос Клейи дрогнул, будто она не верила своим словам. — Ты лжёшь.

— Лгу? — Авалон шагнул вперёд, и его цепь со звоном потянулась по мостовой. — Тогда ответь себе сама: почему у тебя нет воспоминаний о детстве? Почему твои первые воспоминания — только церковь? Только молитвы? Только приказы?

Клейя резко вдохнула. Её пальцы задрожали, меч едва не выскользнул из рук.

— Замолчи… — прошептала она, но в голосе звучала мольба, а не угроза.

Авалон смотрел на неё с мрачной усталостью.

— Я не твой враг, девочка. Но знай: всё, во что ты веришь, — это оковы.

Вдруг воздух прорезал пронзительный женский крик. Он был не человеческим — в нём звучала первобытная жажда, голод и безумие.

Авалон и Клейя одновременно обернулись. Вдалеке, освещённая багровым заревом горящих факелов, рыжая дева рвала и ломала людей, будто кукол. Её волосы развевались в алом вихре, лицо и руки были залиты свежей кровью. Она вгрызалась в тела, раздирала грудные клетки и пила ещё тёплую жизнь прямо из артерий.

— Монстр… — прошептала Клейя и рванулась вперёд.

Но не успела. Волна алого огня, исходящая от рыжей, ударила в неё, словно кулак титанической силы. Девушку отбросило назад, и её хрупкое тело пробило стену ближайшего дома. Камень и щепки разлетелись во все стороны.

Авалон остался один.

Рыжая дева с нечеловеческим рыком метнулась к нему. В миг она уже была рядом.

Авалон выставил меч вперёд и сделал выпад, целя ей в сердце.

Её ладонь перехватила клинок. Нежная, но сильная, как железо. Сталь жалобно заскрипела, и в следующую секунду меч с треском разлетелся на осколки, будто был из стекла.

Удар — и кулак девушки, словно молот, рассёк воздух. Авалон еле успел отклониться, почувствовав, как волна силы ударила по его доспеху. Он резко выхватил второй клинок и в ответ рассёк её по ребру.

Полоска крови вспыхнула на её коже… но рыжая даже не вздрогнула. Она лишь оскалилась, обнажив клыки, и издала низкое звериное рычание, от которого у Авалона по спине прошёл холод.

Её глаза, светящиеся холодным синим светом, горели безумием.

— Чёрт… — только и успел прошептать он.

Её следующий удар был молнией. Кулак, вонзившийся в грудь Авалона, пробил его насквозь вместе с бронёй. Металл треснул, кровь брызнула из рта, и его тело повисло на руке демонической женщины.

Она рыкнула, отбросив его, как сломанную куклу.

Совершив резню в городе, рыжая исчезла так же внезапно, как появилась — её силуэт растворился в переулках, оставив за собой крики и запах крови.

Клейя, израненная, но живая, выползла из-под обломков. Увидев неподвижное тело Авалона, она, превозмогая боль, подползла к нему. Его броня ещё дымилась, кровь текла по мостовой. Но сердце… сердце всё ещё билось.

Она дрожащими руками подняла его, прижала к себе и, тяжело дыша, прошептала:

— Ты ещё нужен мне, еретик.

И забрала ещё тёплое тело Авалона прочь от площади, заваленной трупами.

Авалон резко вдохнул. Его лёгкие горели, но боли не было. Он лежал на деревянном полу, доски пропитались его кровью, которая уже почти высохла, но в теле не было ни раны, ни боли. Доспех, недавно пробитый насквозь, был цел, будто выточен заново; рядом — меч, ровный, без трещин.

Комната освещалась лишь слабым пламенем свечи. В углу, как статуя, стояла Клейя. Её белёсые глаза — пустые, мёртвые — были прикованы к нему, хотя Авалон знал: видеть она не может.

—

Не бойся, ты не умер, — сказала она ровно, будто констатировала факт.

Авалон приподнялся, упершись в пол рукой, и сипло выдохнул:

—

Как?..

Клейя сделала шаг, её силуэт дрогнул в свете свечи.

—

У меня есть дар. Немногим святым он доступен. Я могу отматывать время… но только в малом диапазоне. Я вернула твой доспех, твой меч и твоё тело к тому состоянию, что было мгновение назад, до её удара.

Авалон вскинул брови и усмехнулся, горько, будто от боли, что жгла не плоть, а душу.

—

Значит, ты играешь со временем… Интересно. Но зачем? Почему спасла меня?

Клейя склонила голову, её голос был всё так же холоден, но в нём чувствовалось напряжение:

—

Во-первых, обвинения сняты. Я узрела истинного убийцу.

Во-вторых… — она замолчала на мгновение, — меня зацепил твой рассказ.

Авалон прищурился.

—

Про епископа? Про то, что ты — марионетка, выращенная из крови и боли?

Клейя сжала губы.

—

Именно. Если это правда… я не позволю такому человеку позорить имя Бога.

Авалон рассмеялся. Тихо, низко, с хрипотцой:

—

Твой Бог — зло.

Её пальцы чуть дрогнули на рукояти меча.

—

Помнишь, чем кончилось твоё предыдущее высказывание?

—

Мы получили пизды от одержимой, — ухмыльнулся он.

—

Нет, глупец, я могла тебя убить. Так что помалкивай.

Авалон откинул голову к стене и посмотрел в её пустые глаза.

—

Ты не понимаешь. Мой мир был разрушен вашим Богом.

Клейя молчала. На мгновение свеча дрогнула, и её лицо — холодное, безэмоциональное — вдруг стало похоже на лицо ребёнка, который впервые услышал страшную правду.

Ливень барабанил по крыше, но её голос пробивался сквозь шум, тихий и ровный, будто она говорила не с Авалоном, а с самой собой.

— Ты думаешь, я воительница Бога? — её губы дрогнули. — Нет. Я создана в подземельях собора.

Она закрыла глаза, и её лицо будто омолодилось, превратившись в испуганное лицо ребёнка.

— Нас было двадцать… маленьких, беспомощных. Нас загнали в каменный зал, где стоял бассейн. Вода в нём была холодна и солона, но самое страшное — это чаша, которую внесли священники. В ней плескалась смесь. Святой елей… и кровь демона.

Клейя крепко вцепилась в своё запястье, будто до сих пор чувствовала там ожог.

— Они заставили нас пить.

— Густая жидкость прожигала горло, распарывала лёгкие, — продолжала Клейя, и её голос дрожал. — Мы корчились, дети визжали, падали в судорогах на камни. Пол был залит блевотиной и кровью. Половина умерла в первые часы. Те, кто выжил, больше никогда не были прежними.

Она подняла ладонь, и на миг её кожа стала полупрозрачной, как стекло, сквозь которое мерцал огонь.

— Смесь демонической крови и святого масла не убивала окончательно. Она переплавляла душу. Нас называли святыми. Живым оружием. Псами церкви.

Она тяжело вздохнула и продолжила, уже глядя прямо на Авалона:

Её белёные глаза блеснули в темноте, отражая отблеск свечи.

— Я не ангел, не святой. Я ошибка. Оружие, выкованное в крови.

Но у Клейи в крови было нечто иное.

Когда её младенцем положили на алтарь и совершили ритуал, Эхосфера отозвалась сама. Потоки невидимой силы вплелись в её судьбу ещё до того, как демоническая кровь и святое масло коснулись её губ. Она не просто приняла чужой яд — она переплела его с силой за пределами человеческого понимания.

Так и появился её дар: манипуляция временем в малом радиусе. Она могла «отматывать» короткие отрезки назад — ломать оружие врага, а потом возвращать его целым, смертельные раны в себе превращать в порезы, смертельные удары — в промахи.

Церковь считала это «чудом». Епископы провозглашали её «знамением Бога». Но на самом деле, Клейя была отмечена Эхосферой с рождения, и её сила — не милость небес, а жуткий шёпот за гранью мира.

Клейя замолчала, её дыхание сбилось. Белёные глаза, пустые и холодные, впервые дрогнули — в них мелькнула боль, почти детская. Она сжала рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели, и заговорила тише, почти шёпотом:

Клейя опустила клинок, и звон стали, коснувшейся пола, разнёсся по тёмной зале, словно печальный колокол. Её белёные глаза, всегда холодные и пустые, впервые дрогнули, и в них Авалон уловил нечто живое — страх, сомнение, надежду.

— Ты говорил… — её голос сорвался, — …что церковь делает из нас марионеток. Что мы — оружие, выкованное из боли и крови. Если это правда, я должна знать. Пусть даже истина сожжёт меня дотла.

Она шагнула ближе, опустив голову. Голос стал почти детским, беззащитным:

— Помоги мне, Авалон. Ты видел тьму, ты её пережил. Я — нет. Я всю жизнь верила, что служу свету. Но теперь… каждый раз, когда я поднимаю меч, я слышу шёпот: «Ты воюешь за ложь».

Авалон молча смотрел на неё, его пальцы сжались на рукояти цепи. В её словах он слышал отзвук собственной боли — того дня, когда понял, что его вера была предательством, а его долг — цепью, кованой не Богом, а людьми.

Он медленно выдохнул.

— Ты ищешь правду, — сказал он глухо. — Но правда — это не свет и не избавление. Правда — это рана, которая никогда не заживает.

— Тогда пусть будет так, — прошептала Клейя. — Я готова носить эту рану.

Она подняла глаза, и в её взгляде впервые не было пустоты — лишь отчаянная решимость.

— Проведи меня к истине, паладин. Если мне суждено пасть — я паду, зная, что это мой выбор.

Войдя в зал богослужения, Клейя остановилась посреди мраморного пола, где клубился дым кадил. Под сводами играли отблески свечей, а сам епископ сидел на высоком троне, словно бог на пьедестале.

— Скажи мне, владыка, — её голос дрожал, но взгляд оставался холодным, — правда ли, что вся моя жизнь была ложью? Что ты использовал меня как орудие? И что мои родители… были убиты тобой?

Епископ приподнялся, его сутулая фигура вдруг показалась огромной в игре теней.

— В тот день, когда я нашёл тебя, дитя, я поклялся защищать тебя, как собственную дочь. Я кормил тебя, воспитывал, вознёс до святости… А ты отвечаешь сомнением? — он ударил посохом о камень, и гул разнёсся по залу. — Кто наполнил твоё сердце этим ядом? Назови его, и я потребую его наказания. Если же это сомнение родилось в тебе самой — покарай себя. Так велит Господь.

Клейя медленно обернулась к Авалону. Её лицо было бледным, но в глазах блеснула влага. Он молча покачал головой. Она поняла.

— Значит, это он, — сказал епископ, показывая на паладина. — Убей его, Клейя. Это не просьба, это приказ твоего отца.

— Клейя, не надо… — тихо выдохнул Авалон.

Девушка застыла. Несколько мгновений — словно вечность. Её пальцы дрожали на рукояти меча. А затем, с криком, будто вырываясь из самой себя, Клейя обнажила клинок и рванулась на него.

Авалон, стиснув зубы, отбил её натиск, но каждое столкновение отдавалось трещинами в его костях. Когда ему удалось обмотать её клинок цепью и вырвать из рук, он едва успел вдохнуть, как Клейя рванулась вперёд, и два её удара пробили его защиту. Хруст рёбер пронёсся по телу паладина, доспех треснул, и его тяжёлое тело вылетело наружу, разбив витраж, словно стеклянное сердце церкви.

Авалон, стиснув зубы, отбил её натиск, но каждое столкновение отдавалось трещинами в его костях. Когда ему удалось обмотать её клинок цепью и вырвать из рук, он едва успел вдохнуть, как Клейя рванулась вперёд, и два её удара пробили его защиту. Хруст рёбер пронёсся по телу паладина, доспех треснул, и его тяжёлое тело вылетело наружу, разбив витраж, словно стеклянное сердце церкви.

Он рухнул на мостовую, кровь смешалась с дождём, а цепи змеями вылетели за ним, унося меч Клейи. Сквозь боль он поднялся, перехватил оружие, теперь в каждой руке было по клинку — один тяжёлый, другой лёгкий, как тень.

— Ну, давай покончим с этим, — прохрипел он, сдерживая хриплое дыхание.

Клейя шагнула в дождь, её белые глаза сверкали, за её спиной вода взметнулась вверх, будто сама стихия отвечала на её ярость. Она рванулась вихрем, и в тот миг Авалон метнул ей её собственный меч. Она, движимая привычкой и памятью, инстинктивно потянулась к нему. Цепь срезала траекторию, вырвала оружие обратно — и в этот миг его клинок вонзился в её ребро, пройдя насквозь.