Зигмунд Фрейд Прогресс духовности

Пожалуй, нелишним будет постараться понять, откуда взялось это дополнение к бреду, и отыскать новую часть бессознательного представления, заменяемого новым наваждением. Бред возникает из общения с хозяином гостиницы «Sole», по отношению к которому Ханольд ведет себя удивительно легковерно, словно поддаваясь внушению. Хозяин предъявляет металлическую застежку для одежды и выдает ее за подлинную собственность той девушки, которую нашли засыпанной пеплом в объятиях возлюбленного; Ханольд, достаточно способный к критическому мышлению для того, чтобы ранее сомневаться в достоверности этой истории и в подлинности застежки, вдруг верит всему и приобретает вещь более чем сомнительной ценности. Совершенно непонятно, почему он так себя повел, и ничто не указывает на возможность разрешить эту загадку посредством изучения личности хозяина гостиницы. Правда, история предлагает и вторую загадку, и нередко две загадки вместе решаются проще. На выходе из гостиницы Ханольд замечает ветку асфоделя в окне и считает это растение доказательством подлинности металлической застежки. Почему, в самом деле? К счастью, последняя подробность легко поддается разгадке. Такие же белые цветы он в полдень подарил Градиве, так что, конечно, ветка в окне гостиницы кое-что удостоверяет – вовсе не подлинность застежки, но кое-что другое, – и это становится ясно еще до того, как он попадает в саму гостиницу. Уже накануне он начинает вести себя так, словно ищет в двух известных гостиницах Помпей девушку, которая должна быть Градивой. Теперь, неожиданно натолкнувшись на третью гостиницу, он должен бессознательно сказать себе: «Стало быть, она живет здесь», – и отметить мимоходом: «Вот цветы асфоделя, которые я ей подарил; значит, это ее окно». Следовательно, таково новое представление, которое подменяется бредом; оно не может быть осознано, поскольку не подлежит осознанию тот факт, что Градивой может быть живая женщина, знакомая Ханольду.

Но как именно должна происходить замена нового представления бредом? Полагаю, чувство убежденности, присущее представлению, могло укрепиться и остаться в сохранности, тогда как само представление, способное стать осознанным, заменяется другим, связанным с ним по ассоциации образов. То есть чувство убежденности переносится, собственно говоря, на чуждое ему содержание, а это последнее в виде бреда достигает признания. Ханольд убежден, что Градива живет в этом доме, и переносит это убеждение на другие впечатления, им полученные, благодаря чему проявляет доверие к словам хозяина гостиницы, признает подлинность металлической застежки и готов поверить истории о любовной паре, найденной в объятиях друг друга; все услышанное, повторюсь, он соотносит с Градивой. Ревность, в нем спящая, подкрепляется этим материалом, и отсюда, вопреки первому сновидению, возникает бред, будто Градива и была той девушкой, что умерла в объятьях возлюбленного, и будто ей принадлежала приобретенная Ханольдом застежка.

Следует отметить, что беседа с Градивой и ее намек на ухаживание посредством цветов вызывают в Ханольде важные изменения. В нем пробуждаются признаки мужского вожделения (элементы либидо), которые, конечно, еще не могут пока обойтись без сознательных предлогов. Но вопрос о «телесности» Градивы, который преследовал юношу на протяжении всего дня, явно происходит из эротической любознательности мужчины к женскому телу, пусть даже она подделывается под науку с помощью сознательного помещения Градивы в своеобразное промежуточное положение между жизнью и смертью. Ревность – следующий признак пробудившейся у Ханольда любовной активности; он проявляет эту ревность в начале беседы на следующий день, а затем посредством нового предлога касается тела девушки и хлопает ее по руке, как в далеком детстве.

Что ж, пора спросить себя, является ли путь формирования бреда, который мы раскрыли в описании художника, общепринятым – или только возможным? На основании наших медицинских познаний мы можем ответить так: конечно, это правильный, быть может, единственный путь, на котором бред вообще достигает полного признания, подтверждаемого клиническими характеристиками. Если больной очень сильно верит в свое наваждение, то виной тому не ослабление способности к суждению; вера не обусловлена ложностью бреда. В любом бреду таится крупица истины, нечто такое, что действительно заслуживает веры; таков источник глубоко оправданной убежденности больного. Эта истина долгое время остается вытесненной; если же ей в конце концов удается, пусть в искаженной форме, проникнуть в сознание, то характерное чувство убежденности, как бы повышая вознаграждение, принимается цепляться за эту искаженную замену вытесненной истины и защищает ту от любого критического возражения. Убежденность переносится с неосознаваемой истины на связанную с нею осознанную ложь; именно в результате такого сдвига происходит закрепление. Процесс формирования бреда, каким он выглядит в первом сновидении Ханольда, – наглядный, пускай не полностью тождественный пример подобного сдвига. Более того, описанный способ возникновения убежденности при бредовых состояниях принципиально не отличается от способа образования убежденности при норме, когда вытеснение отсутствует. Мы все связываем нашу убежденность с содержанием мысли, в которой истинное соединено с ложным, и позволяем ей перетекать с первого на последнее. Наша убежденность словно растворяется, переходя с истинного на ложное, и берется защищать последнее, хотя и не так стойко, как при бреде, от заслуженной критики. Нормальная психология признает, что наличие связей («влияние», если угодно) может заменить истину как таковую.

Позвольте вернуться к сновидению и подчеркнуть маленькую, но небезынтересную подробность, связывающую два его повода. Градива подмечает некое противоречие между белыми цветами асфоделя и красными розами; ветка асфоделя в окне гостиницы «Albergo del Sole» становится важной частью доказательства для бессознательной личности Ханольда и порождает новый бред, который усугубляется красной розой на платье симпатичной молодой новобрачной (эта роза помогает Ханольду правильно, пусть бессознательно, оценить ее отношение к своему спутнику, и в сновидении она подставляется как «коллега»).

Но где же в явном содержании сновидения указания на открытие Ханольда, подменяемое новым бредом, – на тот факт, открытие, что Градива со своим отцом живут в третьей, уединенной гостинице Помпей, «Albergo del Sole»? Вообще-то нужное указание целиком, почти без искажений, вставляется в сновидение, но, боюсь, даже у читателей, терпение которых я столь долго испытывал, мои слова вызовут сильное неприятие. Открытие Ханольда, повторюсь, полностью передано в содержании сновидения, но так ловко спрятано, что его очень легко проглядеть. Оно таится за игрой словами, за двусмысленностями. «Где-то на солнцепеке сидела Градива…» Мы вправе отнести это описание к местности, где Ханольд встретил пожилого зоолога, отца девушки. Но не может ли сказанное значить просто на «солнце», то есть в «Albergo del Sole», в гостинице «Солнце»? Быть может, местоимение «где-то», не имеющее никакого отношения к встрече с отцом девушки, потому выглядит столь показательно неопределенно, что обозначает некие сведения о местопребывании Градивы? В соответствии с моим прежним опытом я уверен в таком толковании двусмысленности, истолковал бы ее ровно так при анализе подлинного сновидения, но не отважился бы, пожалуй, высказать это соображение здесь, не предложи мне в этом отношении помощь сам автор. Он вкладывает в уста девушки, увидевшей на следующий день металлическую застежку, ту же игру слов, которую мы принимаем за описание определенного места в содержании сновидения: «Не нашел ли ты ее в “Солнце”? Эта красивая зеленая патина мне знакома». Ханольд ее не понимает, воспринимает слово «солнце» как обозначение светила в небе, и ей приходится пояснить, что она имеет в виду гостиницу «Солнце», или «Sole», где «производят многое в этом роде».

Теперь же давайте дерзнем на смелую попытку заменить «удивительно бессмысленное» сновидение Ханольда скрытыми за ним и совершенно на него непохожими бессознательными мыслями. Например, так: «Если она живет в “Солнце” со своим отцом, то почему разыгрывает со мной такие игры? Она потешается надо мной? Или, может быть, это должно означать, что она любит меня и хочет выйти замуж?» На последний вопрос еще во сне следует отрицательный ответ («сплошной вздор»); эти слова характеризуют, по всей видимости, явное содержание сновидения.

Критически настроенный читатель наверняка захочет узнать происхождение той (до сих пор мною не рассмотренной) вставки, какая посвящена насмешкам Градивы. Ответ опять нужно искать в «Толковании сновидений»: если в образах сновидения встречается потешное, уничижительное или горькое противоречие, то оно выражается с помощью бессмысленности, в которую облекается явное содержание сна, – через его абсурдность. Эта бессмысленность вовсе не означает ослабления психической деятельности, она выступает способом представления в работе сновидения. Здесь, как и во всяком другом затруднительном положении, нам на выручку приходит автор. У будто бы бессмысленного сновидения имеется короткий эпилог: птица издает крик, похожий на смех, и уносит ящерицу в клюве. Точно такой же звук Ханольд слышит после исчезновения Градивы. На самом деле смеялась Зоя, которая так избавлялась от уныния своей «посмертной» роли. Получается, что Градива и вправду осмеяла Ханольда. Однако образ из сновидения (птица уносит ящерицу) напоминает о более раннем сне, в котором Аполлон Бельведерский уносил прочь Венеру Капитолийскую.

Возможно, у некоторых читателей сложится впечатление, что трактовка сцены с ловлей ящериц как описания ухаживания выглядит недостаточно подтвержденной. В качестве дополнительного доказательства укажу, что Зоя в разговоре с подругой («коллегой») признается ровно в том, о чем смутно догадывается Ханольд: она не сомневается, что «раскопает» в Помпеях нечто интересное. Тут она вторгается в поле археологии, тогда как Ханольд в мыслях о ловле ящериц вторгается в поле зоологии, как если бы они стремились навстречу друг другу и каждый желал воспринять своеобразие другого.

Тем самым мы как будто завершили толкование второго сновидения. Оба сна сделались нам понятными из той предпосылки, что сновидец в своем бессознательном осведомлен обо всем, чего не ведает в сознании, и что в бессознательном он верно оценивает то, что в сознании воспринимает как бредовое. При этом пришлось выдвинуть ряд утверждений, которые ввиду своей необычности наверняка прозвучали для читателя странно; быть может: мы вызвали подозрение в том, что мы выдаем за авторские те домыслы, которые следует признать нашими собственными. Отмечу, что готов приложить все усилия, дабы рассеять это подозрение, и потому намереваюсь подробнее рассмотреть наиболее щекотливый вопрос, а именно – употребление двусмысленных слов и фраз, скажем фразы «где-то на солнце сидела Градива».

Каждому читателю «Градивы» должно бросаться в глаза, сколь часто автор вкладывает в уста двух своих главных героев речи с двояким смыслом. У Ханольда эти речи предполагают однозначность толкования, и лишь Градива способна уловить в них иной смысл. Так, например, когда он после ее первого ответа восклицает: «Я знал, что твой голос так звучит!»; Зоя, которая еще не понимает, спрашивает, как подобное возможно, ведь они прежде не разговаривали. Во второй беседе девушка на мгновение тонет в его бреде, когда он уверяет, что сразу ее узнал. Она должна воспринимать эти слова в том значении, которое верно для его бессознательного, – как признание восходящего к детству знакомства, хотя, естественно, сам он ничего не знает об этом значении своих слов, а последнее объяснимо лишь в соотнесении с овладевшим им бредом. Напротив, слова девушки, в личности которой ярчайшая духовная ясность противопоставляется бреду, намеренно двусмысленны. С одной стороны, она как бы приноравливается к бреду Ханольда, а с другой, поднимается над бредом и предлагает его переложение, перевод в сокрытую в бессознательном истину. Можно назвать этот факт триумфом остроумия, раз бред и истина выражаются в одной и той же словесной форме.

Образцом двусмысленности являются те слова Зои, в которых она объясняет ситуацию своей подруге и вместе с тем освобождается от мешающего ей общества; собственно, это речь автора, обращенная больше к читателям, нежели к новобрачной «коллеге» Зои. В беседах с Ханольдом двойной смысл чаще всего обуславливается той же символикой, которую мы находим в первом сновидении Ханольда, – отождествление вытеснения с погребением, Помпеи с детством. Тем самым она в своих речах сохраняет роль, которую ей отводит бред Ханольда, и одновременно обсуждает подлинные обстоятельства и пробуждает в бессознательном Ханольда их понимание.

«Я уже давно привыкла к мысли, что мертва»; «Для меня цветок забвения из твоих рук самый подходящий» (с. 90). В этих фразах она мягко упрекает собеседника, а затем и вовсе потешается над ним, сравнивая с археоптериксом. «Нужно сначала умереть, чтобы потом воскреснуть? Для археолога это, очевидно, необходимо» (с. 141), – добавляет она после исчезновения бреда, как бы предлагая ключ к своим двусмысленным речам. Лучше же всего символика показана в ее словах: «Мне сейчас кажется, что мы уже однажды, таким же образом, ели вместе хлеб две тысячи лет назад. А ты не помнишь?» (с. 118). Здесь совершенно очевидна подмена детства историческим прошлым и стремление пробудить в Ханольде воспоминания.

Откуда же в «Градиве» это ярчайшее предпочтение двусмысленности? Оно не кажется случайным, оно с необходимостью следует из предпосылок повести. Это побочный продукт двойной детерминации симптомов – в той мере, в какой сама речь является симптомом, в какой она, подобно им, возникает из компромисса между сознанием и бессознательным. Только это двойственное происхождение речи легче заметить, чем такое же происхождение действий, к примеру; если удается, как часто и случается из-за податливости словесного материала, выразить в одном и том же порядке слов оба намерения, то перед нами оказывается то, что принято именовать «двусмысленностью».

При терапевтическом лечении бреда или аналогичных расстройств такие двусмысленные фразы нередко выступают у больного в качестве новых, краткосрочных симптомов; да и врач может прибегать к ним в ходе лечения, и бывает так, что смысл, предназначенный для сознания больного, пробуждается вместе с определенным смыслом в бессознательном. По опыту мне известно, что эта роль двусмысленности вызывает у непосвященных самые большие сомнения и чревата грубейшими недоразумениями, однако наш автор, безусловно, был вправе изображать в своем творении и эти характерные признаки процессов при образовании сновидений и бреда.

Примечания