Марина Живулина Галена

– Ерунду какую-то городишь. Сбрендил, что ли? Много вас таких, поехавших.

Иван усмехнулся.

– А я тебе скажу: ты везунчик. Вот он я – мальчик, который золото чует. И я принёс подарок. То, за что вы душу продали. Чистое золото. Целый слиток.

Мужчина не сдержался, метнул взгляд на ладонь Ивана, и сквозь страх полыхнула жадность.

На ладони лежал тот самый самородок. Тот самый, да не тот. Теперь он горел, переливался, наливался весом и выглядел как ярко-жёлтая печень гигантского языческого бога. Потрясающая редкость.

Продавец быстро оглянулся по сторонам: все сделки с золотом были вне закона. Как будто это ещё имело значение.

– Чего хочешь? – судорожно сказал он. – Отдай его мне. Отдай! Всё скажу.

Руки его потянулись к слитку, вцепились намертво, потянули на себя. Лицо побагровело совсем, грудь вздымалась, глаза почти выкатились из орбит. А потом он перегнулся через прилавок, ударился плечом, попытался вдохнуть и рухнул на пол.

Иван постоял рядом – запах изменился, стал тоньше. Он взял самородок, ещё горевший, как жар-птица, но уже остывавший, и вышел наружу.

Весна всё ещё была чёрной. С крыш капала вода, прохожие шли мимо, не замечая его.

На следующий день в магазине вовсю шла ревизия – считали ящики и гвозди, а через неделю за прилавком стоял другой человек. Покупатели поговорили недолго.

– Сердце.

– Да он давно жаловался. Милиция приезжала, в морг возили, но врач сказал – чистый инфаркт, мгновенно.

Дальше женщины стали обсуждать другое, важное – муку, рыбу, цены. Смерть давно перестала быть невиданным делом и просто растворилась в этих пересудах.

***

Кладбищенская земля расползалась под ногами – доски, брошенные вместо тротуаров, проваливались в грязь. Люди шли медленно, осторожно, будто боялись не упасть, а испачкаться.

Гроб стоял у края свежей ямы. Говорили мало: мужчины курили, женщины шептались, кто-то принёс водку. Иван стоял в стороне, смотрел на живых, не на гроб.

Сестра пришла сразу – она, видно, и занималась похоронами. Всё тот же узорный платок и старое пальто; рукава были коротки и обнажали выпуклые косточки на тонких запястьях.

Брат – второй, средний – подошёл последним. Бросил ком земли не глядя, дежурно, и сразу зашептал сестре в ухо, задёрнул бровями, заозирался. Быстрый был, пылкий и скользкий; сладкие масляные глаза. Впрочем, Ивану и разглядывать не требовалось: след золота тянулся за ним отчётливо.

Он ушёл, не встретившись с ними взглядами. Похороны теперь проходили быстро, к смертям все привыкли.

Дорога с кладбища уходила вниз, к городу, в колее стояла вода, отражая серое небо. Весенний ветер пах талым снегом. И в спину Ивану этот ветер донёс слова среднего брата:

– Я не хочу умирать.

Сестра промолчала.

***

Спина у Ивана была чувствительной даже без чёртова золота. Чужое присутствие он ощутил, когда шёл вечером в узком переулке между домами. Здесь всегда было темно, пахло сыростью, кошками и углём. Люди сюда заходили редко.

И нож он почувствовал задолго до того, как тот, у кого он был в кармане, приблизился. От человека с ножом пахло чесноком, сыростью, тревогой.

Иван повернулся. В темноте ничего не было видно, только глаза – горящие, лихорадочные, жадные.

– Говоришь, не хочешь умирать? – спросил Иван. – Дак ведь никто не хотел. Кто к вам пришёл тогда в Ленинграде и рассказал о золотых колдунах?

– Не помню, – глухо ответил мужчина. – А ты кого строишь из себя? Я следил за тобой – живёшь, как все. На рынок ходишь, крупу покупаешь. Обычный человек.

– А обычного – можно убить, да? – усмехнулся Иван.

Чужое лицо придвинулось и оскалилось жёлтыми прокуренными зубами, среди которых тускло блестела толстая золотая фикса – блатной мародёрский капитал.

– В точку.

Он сделал мягкое быстрое движение рукой. В обычном случае лезвие уже вошло бы Ивану в печень, но слиток в кармане закрыл его: нож скользнул по золоту и ушёл в сторону.

А потом магия золота нашла на клыке убийцы этот жёлтый металл и расплавила его, залив горло. Смерть была быстрой. Средний брат рухнул на мокрый камень со странным клёкотом, дёрнулся пару раз и замер, скрючившись.

Ни один не раскаялся. Ни у одного Иван не увидел воспоминаний о Ленинграде или о сожжённой деревне близ озера. Просто пусто, темно: ни памяти, ни сожалений.

Иван вдруг почувствовал, что сам задыхается, и резко сел на какие-то сваленные в кучу ящики. Месть ничего не меняла. Этот мир продолжал оставаться прежним. Когда-то давно он треснул и к целости так и не вернулся.

Осталась только она.

***

Перед тем как прийти к младшей сестре, Иван ещё несколько недель наблюдал за ней. На похороны среднего брата не пошёл – хотел видеть её обычную жизнь.

Она и была такой с виду. Женщины приходили к ней часто, иногда стояли у двери в страхе. Кто-то приносил яйца, кто-то – пшено, кусок ткани, а деньги несли совсем редко. Люди платили тем, чем могли, и она брала всё. Сама жила скромно: хлеб резала тонко, почти прозрачно, крошки собирала в ладонь, воду пила медленно, ничего не выбрасывала.

Дом тоже жил своими буднями: где-то текла вода, где-то стучала ложка о чашку, на лестнице ругались соседи, откуда-то вился запах дыма самокрутки.

Иван медлил. Это ожидание завораживало его, отдаляло беспощадное знание, которое должно было изменить его самого. Пока он не понимал, что это будет. Но предчувствовал.

Наконец он пришёл к ней. Выбрал утро, просто постучал в дверь и ступил в комнату.

Она сидела за круглым столом, накрытым скатертью с бахромой, на плечах лежал всё тот же узорный платок. Пила чай из тонкой фарфоровой чашки, слишком дорогой для всей остальной обстановки. Настоящий дореволюционный Гарднер – мать Ивана разбиралась в таких вещах.

Она поняла сразу. Всё же отчасти тоже была ведьмой, да и звериное чутьё человека, выживавшего в блокаду, давало о себе знать.

– Я устал пересказывать, – сказал Иван, глядя ей в глаза. – Думаю, уж ты-то меня понимаешь.

– Невелика трудность, – ответила она. – Просто дай руку – всё увижу.

Он протянул ладонь, и она взяла её в свои. Держала недолго, изменилась в лице, но не страх проступил на нём, а отупление, очень далёкое от раскаяния.

– Времена такие были, кто без греха, – сказала она. – Чего скрывать, в тот раз мы лишку хватили, но плохо знали ещё, что делаем. Это Василий придумал – всё сжечь. Никогда не успевал себя окоротить, вечно ему дурь в башку била.

Иван уселся за стол.

– Давай уж начистоту тогда. Я не за твоей виной прибыл. Мне нужно попасть в твою память, Мария, в тот ленинградский день, когда вам выдали тайну. И в тот день, когда вы купили какую-то штуку, которая запирала волшебные силы в человеке. Иначе бы вы не смогли сжечь деревню и убить моих родных. У вас не достало бы сил.

– А не было никакой штуки. Ты что, представляешь себе что-то навроде ложки деревянной или ножа серебряного? – усмехнулась она. – Не было инструмента. Было заклятие.

Иван нахмурился.

– Покажи мне всё, Мария.

– Отпустишь – покажу.

– Ты много просишь.

– Тебе ведь надо.

– Хорошо, клянусь, – после паузы сказал Иван.

– Ну, смотри в шар, – она сдёрнула белую вязаную шаль с огромного хрустального шара в центре стола.

– Разве это не игрушки для детей? – поднял брови Иван.

– Ты смотри, смотри. Игрушка тебе покажет.

***

Сперва пришёл физический холод. На улице, в воздухе, потом в домах: вода в ведре замерзала за ночь, а уцелевшие стёкла покрывались изнутри плотной коркой льда. Хотя большинство окон уже были выбиты бомбёжками и заколочены фанерой.

Сначала все они ещё пытались жить как раньше. Ходили по улицам, стояли в очередях, слушали новости. Люди говорили, что скоро прорвут, что нельзя паниковать, что надо держаться.

Еда исчезала. Свободная торговля умерла: сначала из магазинов пропали крупа и масло, потом всё остальное, а жизнь сузилась до крошечного хлебного пайка по карточкам. Люди начали менять вещи: сначала ненужные, затем нужные, затем семейные реликвии.

Совсем немного прошло времени – исчезли и разговоры. Остался звук шагов по снегу и скрип саней, на которых везли мёртвых. Сначала их укрывали, потом перестали. Тела лежали прямо на тротуарах, прислонённые к стенам, точно уставшие.

Холод приходил уже не снаружи, он полз изнутри и не отпускал, даже если повезло сидеть у печки. Он начинался в пальцах, под ногтями, потом поднимался по рукам, и казалось, что кости внутри становятся пустыми.

Мария тоже ходила на Сенную – с виду просто замёрзшая зловещая площадь, где в глухих подворотнях шептались люди. Рынок отчаяния. У каждого под полами было припрятано что-то: кольца, серьги, часы, иконы. Еду никто не выкладывал на снег открыто – её держали глубоко в карманах, в зажатых кулаках. Попадись патрулю – и трибунал за спекуляцию приговорит к расстрелу. А покажи плитку каменного подсолнечного жмыха или стакан земли, пропитанной сахаром со сгоревших складов, – выжидающий рядом рвач вырвет из рук и тут же, в паре шагов, станет судорожно заталкивать в сухой рот.

Мария смотрела, как женщина отдаёт обручальное кольцо за две мёрзлые, каменные картофелины, которые продавец мельком показал из рукава ватника. Муж стоял рядом, смотрел в сторону, молчал.

Дальше время слилось в один сплошной зимний вечер. Братья приходили, уходили, были злыми, взрывными, но злость эта быстро тухла, сменяясь глухим бессилием. И всё же каждый раз они приносили что-то: украшения, золото, тяжёлый комковатый хлеб, невесть откуда взявшиеся чужие продовольственные карточки. Мария не спрашивала, откуда они брались. Варила скудную еду, прятала чужое, не задавала вопросов.

Однажды старший пришёл и сказал, что на лестнице внизу стоит женщина. Она обещает сделать их богатыми, настолько богатыми, что они будут купаться в золоте, если сейчас ей дадут совсем немножко хлеба.

Брат сам ни во что особо не верил, ни в чём особо не смыслил, но то, что сестра владеет кое-какой магией и разбирается в изнаночном мире, было ему с детства привычно. Он не пытался понять, но и не отрицал: это было как дыхание, как дождь, как лекарственные травы в лесу. Просто было. И тут он тоже пришёл к ней – положился на её решение. Но ждал жадно, в глаза смотрел, точно принуждал: дать этот хлеб и взять что-то скользкое, неведомое, опасное – золотую рыбину.

Женщина не была худой, она была прозрачной. И что-то шептала про детей: что они не могут умереть и что у неё есть только то, что она сама знает, но это правда, правда.

Они выпытали у неё про дальних родственников-колдунов и про мальчишку, который чуял золото. Сырой, серый хлебный паёк у них был – отдали, хотя и плохонький, хотя и мало.

***

Дети, подозревала Мария, у этой бабёнки непутёвой всё равно тогда умерли: она слишком затянула с приходом. А может, не знала раньше, к кому обратиться. Да и сама наверняка сгинула – смерть уже там, на лестнице, смотрела из её глаз, выступала в скулах, в заострившемся носу. Смерть уже стала лицом этой несчастной.

Марии жалко их не было. Она тоже начала думать о золоте. А ещё – о настоящем волшебстве, о клане потомственных колдунов, даже не колдунов, а потомков волшебных существ, лесной и озёрной нечисти. И как можно было обезвредить эту магию, прижать? Мария знала, что отнять её невозможно, но обездвижить на время – вполне.

Счетовод, говорили они. Может всё исполнить, о чём попросишь. Но потом – потом надо будет платить, а вот чем и когда, никто не знает. И некоторым, говорят, удавалось платить так поздно, что почти было равно – не платить совсем. А некоторые платили сразу, так и не успев насладиться тем, что выпросили. И непонятно было, от чего это зависит. Что-то забирал Счетовод, но что – толком не было понятно: душу ли, силу ли, просто ли время, или лишь немного искривлял линию судьбы.

Или это были только сплетни, страхи, наговоры – и никакого колдовства, никакого рока, никаких сделок и счетов. Мало ли люди болтают, мало ли во что верят, все шептались о разном, разговоров было много, а что на выходе? Мария не знала толком, что получили те, кто его просил. Да и не признались бы они, о чём просили. За такую плату не просят того, о чём можно рассказать.

Но легенда была, и был человек, и был даже адрес – не по улице и квартире, конечно, а так, по ориентирам: башня, арка, парадная, серая дверь.

Мария вынула из шкатулки несколько украшений – снятых с трупов и выменянных у отчаявшихся матерей, замоталась в шаль и старый полушубок и отправилась по непроглядным сугробам туда, куда в иную пору даже носа бы не сунула.

***

Она нашла этот двор не сразу: он упрямо не попадался, отступал на шаг, стоило к нему приблизиться, и только на третий раз она заметила, что одна из арок будто бы темнее других.

А вот дверь была тут как тут, хоть и не имелось на ней никаких особых знаков. Вернее, знаком было само отсутствие знаков: квартира без номера, без звонка, дверь с простой железной ручкой, и тоже серая, неприметная. Она отворилась сама, приглашая. И Мария вошла.

В комнату поступал свет, но непонятно было, откуда – не из окна и не от лампы; он просто был, и при этом по углам собиралась тьма. У стены стоял стол, на нём лежали счёты, раскрытая книга в плотном переплёте, незамёрзшая жидкая чернильница, перо – всё очень аккуратно.

Марии вроде бы пытались описать Счетовода, но описания выходили разные, точно речь шла о разных людях: то блондин, то рыжий, то совсем молодой, то моложавый и как бы без возраста, то очень красивый, то вовсе не запоминающийся.

Мария оглянулась и вздрогнула: хозяин жилища стоял рядом. И все, кто его описывал, одновременно оказались правы.

Сначала она отметила одежду: тёмные брюки, сидящие без складок, светлую рубашку – тонкую, сияюще чистую. И только потом – лицо: молодое, тонкое, лисье, с россыпью незаметных веснушек по скулам и переносице. Волосы – рыжие, короткие. Лицо было выразительным, но что именно оно выражало, Мария прочитать не могла, как не может непосвящённый прочесть вязь арабских письмен, которые, тем не менее, несут в себе множество смыслов сразу.

В комнате было холодно, ужасающе холодно, как везде в эту блокадную зиму, и Мария поймала себя на том, что не чувствует пальцев, хотя шла быстро. А рыжеволосый свободно стоял в одной рубашке и совсем не мёрз, даже ворот был расстёгнут.

Он посмотрел на неё, и она поняла, что значит – «без возраста». Перед ней стоял юноша, но ему были сотни лет. А может, и тысячи.

И в этот момент стало ясно, что говорить всё равно придётся, хотя бы попытаться, иначе она просто не сможет стоять здесь.

– Мне нужно… – сказала она и сразу сбилась.

Он не помог, не уточнил – просто смотрел, и это был не взгляд, ждущий объяснений, а тот, который уже что-то сверяет, словно ответ был дан раньше, чем задан вопрос.

– Нам… у них есть то, что нам нужно… У них есть золото. И сила. И мы…

Она запнулась.

– Мне говорили, что вы владеете… Что у вас есть… ну… заговор…

Тишина в комнате стала сплошной: ни звуков двора, ни далёкого стука метронома, ни даже звука дыхания.

Мария вдруг ясно, без всякой паники, почти с облегчением поняла: всё уже произошло, хотя она не услышала ни одного слова, не договорила ни одной мысли.

Она не спросила про плату – не потому, что забыла, а потому, что здесь это было неуместно: вопрос о плате существовал отдельно от этого места и момента и должен был возникнуть позже, в другой точке.

Он снова посмотрел на неё – так смотрят не на человека, а на галочку в списке.

– Иди, – сказал он, и в этом не было ни разрешения, ни приказа.

Мария зачем-то кивнула и вышла, чувствуя, что движение даётся ей с трудом – словно тело не сразу согласилось вернуться туда, где подчинялось обычным законам.

В парадной было холодно, но этот холод уже можно было понять, к нему можно было привыкнуть, его получалось объяснить.

***

Дальше Иван смотреть не стал. Некоторое время сидел молча и разглядывал кружевную скатерть, пожелтевшую от времени и стирок. Потом сказал: