Жан Мару Дети богов

Пролог

Мой путь начался совсем недавно — так мне кажется сейчас.

Но это ощущение обманчиво.

Человеческая память устроена так, будто умеет складывать хаос в удобные отрезки: «до», «после», «началось», «закончилось». Но если попытаться всмотреться глубже, становится ясно — у начала нет чёткой точки. Оно размазано по времени, растворено в событиях, которые тогда казались незначительными.

Мой путь начался задолго до того дня, когда я впервые ступил на дорогу, ведущую прочь от дома.

Он начался в тот миг, когда треснула сама ткань мироздания.

Когда небо, прежде спокойное и безмолвное, словно забытая страница древней книги, вдруг оказалось разорвано невидимой раной. Не громом. Не светом. А тишиной — такой плотной, что она стала страшнее любого звука.

Я помню, как тогда люди ещё пытались объяснить происходящее.

Одни говорили о гневе богов. Другие — о цикле мира, который подошёл к концу. Третьи просто молчали, потому что любое слово казалось слишком слабым, чтобы удержать реальность от распада.

Но кто теперь способен вспомнить всё так, как было на самом деле?

Кто может отделить правду от страха, а память — от легенд, которые выросли поверх неё, как плесень на старом камне?

События тех дней уже не существуют в чистом виде.

Они распались.

На шёпоты.

На обрывки рассказов у костров.

На искажённые предания, которые каждый пересказывает по-своему, подстраивая их под собственную боль.

Но одно известно точно.

В самом сердце мира был разрушен камень, который мы называли Сияние.

Он не просто светился.

Он не был украшением или символом.

Он удерживал равновесие.

Мы тогда не понимали этого.

Никто не понимает ценность опоры, пока она не исчезает.

Когда Сияние пало, мир не рухнул сразу.

Это было бы слишком милосердно.

Он начал умирать медленно.

Сначала — как будто ничего не изменилось. Те же дороги. Те же города. Те же лица. Но воздух стал другим. В нём появилась тонкая, почти незаметная трещина — ощущение, что всё вокруг может перестать быть настоящим в любой момент.

Потом начали исчезать правила.

Не законы государств — законы самого мира.

Огонь иногда не жёг.

Вода иногда не текла вниз.

Время в некоторых местах начинало вести себя так, будто забывало, как должно идти.

И только позже мы поняли, что это не ошибки.

Это была агония.

Вместе с падением Сияния пали границы, законы и сама уверенность в завтрашнем дне.

И тогда те, кого мы когда-то называли богами — или, быть может, слишком поспешно возвели в этот ранг — показали свою истинную природу.

Они не были спасителями.

Не были создателями.

Они были теми, кто стоял ближе всего к силе, и потому первыми перестали быть людьми.

Алчные.

Ненасытные.

Лишённые меры.

Они пожрали всё, что было рядом, как огонь, который больше не знает насыщения.

И чем больше они получали, тем меньше оставалось мира вокруг них.

Их сила не созидала.

Она искажала.

Ломала.

Переписывала само существование так, как им было удобно.

Мир не рухнул.

Он начал гнить.

Медленно, глубоко, необратимо.

Я не герой.

Я никогда им не был и не стану.

Это слово вообще звучит чуждо в реальности, где выживание редко имеет красивую форму.

Я всего лишь человек.

Один из тех, кто остался.

Один из тех, кому не повезло умереть в первый год после Катастрофы.

Пока мой народ пытается залечить раны, собирает осколки прежней жизни, учится заново доверять земле под ногами — я ушёл.

Не из храбрости.

И не из выбора.

Из необходимости.

Потому что есть вещи, которые нельзя оставить другим.

Где-то среди руин, среди искалеченных земель, где даже тени ведут себя неправильно, и забытых дорог, которые ведут в никуда, скрыт осколок Сияния.

Последний.

Самый опасный.

Говорят, он всё ещё существует не потому, что мир его хранит, а потому что сам он отказывается исчезать.

И пока он существует — рана мира не затянется.

А значит, и смерть не закончится.

И есть другие.

Люди, если их ещё можно так назвать.

Потомки тех самых псевдобожеств, что однажды решили, что мир можно переписать под себя.

В их жилах течёт сила.

Та самая.

Искажённая.

Наследие разрушения, которое они называют даром.

Они родились уже после Катастрофы, но её отголоски живут в них так же естественно, как кровь.

И им всегда мало.

Сила не насыщает их.

Она лишь усиливает голод.

Голод до контроля.

До власти.

До последнего куска реальности, который ещё не принадлежит им.

Если они найдут осколок раньше меня — всё, что осталось, исчезнет.

Не разрушится.

Не падёт.

Просто будет вырвано из существования, как будто никогда и не было.

Поэтому я иду.

Сквозь земли, которые больше не принадлежат никому.

Сквозь города, которые забыли свои имена.

Сквозь людей, которые слишком устали, чтобы спрашивать, зачем я прохожу мимо.

Иногда мне кажется, что сам путь — это не движение вперёд.

А медленное стирание того, кем я был.

И если мне суждено стать последним, кто увидит свет Сияния — значит, я же стану тем, кто его погасит.

Не потому что хочу.

А потому что иначе он погасит всё остальное.

И, возможно, в этом и заключается последняя справедливость мира: что тот, кто идёт за светом, иногда должен убедиться, что он больше никогда не вернётся.

Глава1

Если день начинается как обычно — это ещё не повод для радости.Это всего лишь значит, что у судьбы осталось больше времени, чтобы всё испортить.

_______________________________________________________________________________________

День начинался как всегда.

И в этом была самая подозрительная часть.

Будильник зазвонил в шесть утра — не просто резко, а с такой настойчивостью, будто пытался не разбудить, а вытащить из человека саму волю к сопротивлению. Звук врезался в тишину комнаты, ломая её на сухие, раздражённые осколки.

Сама комната была небольшой, но удивительно светлой. Узкое окно у стены пропускало бледное утреннее сияние, и холодный рассвет медленно растекался по светлому полу, по белым стенам, по простым предметам, в которых не было ничего лишнего. Здесь всё выглядело аккуратно и спокойно — словно пространство пыталось сохранить порядок даже тогда, когда человек внутри давно утратил его в собственной голове.

Низкая кровать стояла у стены напротив окна. Рядом — деревянная тумба с телефоном, стаканом воды и единственной книгой, которую Мару уже несколько месяцев собирался дочитать. У стены находился открытый шкаф с несколькими аккуратно развешанными рубашками и куртками нейтральных оттенков — бежевых, серых, чёрных. Без ярких цветов. Без попыток выделиться.

На письменном столе не было привычного беспорядка: только ноутбук, лампа с матовым светом и тонкий блокнот с загнутыми уголками страниц. Даже провода были аккуратно собраны, будто порядок в вещах мог хотя бы немного удержать от распада всё остальное.

Воздух пах утренней прохладой, свежим бельём и едва уловимым ароматом кофе, оставшимся ещё со вчерашнего вечера. За окном медленно просыпался город — где-то вдали шумели первые машины, но здесь, внутри комнаты, всё ещё сохранялось ощущение хрупкой утренней тишины.

Мару, не открывая глаз, нащупал телефон на тумбе и выключил будильник одним раздражённым движением. После чего отвернулся к стене, будто это могло отменить наступление нового дня.

Подниматься не хотелось.

Даже мысль о движении казалась избыточной.

В соседней комнате зашевелилась жизнь.

Тётя Сона уже встала.

Она двигалась так, как двигаются люди, давно привыкшие быть тихими: осторожно, без лишних звуков, будто боялись потревожить не только дом, но и сам воздух. Где-то щёлкнул чайник, мягко скрипнула дверца шкафа, затем послышались шаги — ровные, усталые, но уверенные.

— Мару, ты опять не встаёшь? — её голос донёсся из коридора.

Он не ответил.

Сделал вид, что сон глубже, чем он есть на самом деле.

Пауза.

— Ладно — сказала она уже тише, без упрёка. — Завтрак на столе.

Дверь закрылась.

И квартира сразу стала пустой — не по звуку, а по ощущению. Как будто вместе с её шагами из комнаты ушло что-то живое.

Мару жил с тётей столько, сколько себя помнил.

О матери он знал только обрывки: силуэт, запах, чувство, которое невозможно удержать в памяти.

Отец это слово в их доме не произносилось вовсе.

И он не спрашивал.

Не из смирения — скорее из усталости от ответов, которые всё равно ничего не меняют.

Он провалился обратно в сон.

На несколько минут.

Их оказалось достаточно, чтобы день успел окончательно занять своё место.

Когда он открыл глаза, мир уже стоял в комнате — тяжёлый, безразличный, медленный.

Мару потянулся к телефону.

Экран вспыхнул холодным светом, режущим после сна.

Полдень.

— Прекрасно — хрипло выдохнул он. — Стабильность — признак мастерства.

Он сел на кровати и долго просто смотрел в пол.

Не думая.

Не решая.

Собирая себя по частям, которые всё равно не хотели собираться.

Потом встал.

Белые брюки. Бежевая рубашка, слегка помятая, но ещё способная притворяться нормальной одеждой.

В ванную он не пошёл.

Остановился у зеркала в коридоре.

И посмотрел.

Долго.

Русые волосы растрёпаны. Серые глаза — чуть уставшие, чуть пустые. Лицо, в котором всегда было слишком мало уверенности и слишком много молчаливого наблюдения.

— Ну и кто ты сегодня? — тихо спросил он.

Отражение не ответило.

Как и всегда.

Он наклонил голову.

— Стричься или не стричься - вот в чём вопрос.

Пауза.

Он усмехнулся.

— Да какая разница.

И пошёл обуваться.

Город, в котором он жил, не был важным.

Такие места не появляются по необходимости. Они возникают по инерции — и существуют потому, что их ещё не стерло время.

Улицы повторяли сами себя.

Магазины. Остановки. Одни и те же лица, словно застрявшие в цикле.

Иногда казалось, что если идти достаточно долго по одному маршруту, можно встретить себя — вчерашнего, не изменившегося ни на йоту.

Вечером воздух стал мягче.

Солнце медленно тонуло за крышами домов, окрашивая стены в усталое золото, словно мир выцвел, но ещё пытался казаться красивым.

Ветер шелестел листвой.

Тихо.

Ровно.

Почти успокаивающе.

— Хоть кто-то здесь умеет говорить честно — пробормотал Мару, прислушиваясь.

Бар «Гараж» встречал его привычной полутьмой и мягким гулом вечерних голосов. Здесь не было роскоши, но и дешёвой грязи тоже — заведение выглядело простым, ухоженным и по-своему уютным. Тёплый янтарный свет свисавших над столиками ламп отражался в гладкой поверхности деревянной барной стойки, отполированной временем и чужими ладонями.

Стены были отделаны тёмным деревом и кирпичом, а под потолком тянулись декоративные металлические балки, из-за которых бар и получил своё название. Вдоль одной стены висели старые автомобильные номера, фотографии мотоциклов и выцветшие плакаты рок-групп. Из колонок негромко играла музыка — что-то спокойное, с ленивыми гитарными переборами, идеально растворявшееся в вечернем шуме разговоров.

За большими окнами медленно темнел город, а внутри всё дышало размеренным теплом. Официантки двигались между столиками уверенно и легко, кто-то тихо смеялся у бара, звякали стаканы, пахло жареным мясом, кофе и свежим табаком с летней веранды.

Мару сидел в своём привычном углу с бокалом дешёвого пива, которое давно перестало быть напитком и стало ритуалом. Здесь его никто не трогал. Никто не задавал лишних вопросов. И именно поэтому он возвращался сюда снова и снова — не ради алкоголя, а ради короткого ощущения, будто мир хотя бы на несколько часов перестаёт требовать от него чего-либо.

«Ещё один день прошёл», — подумал он.

Без радости.

Без сожаления.

Просто прошёл.

Телефон завибрировал.

Имя на экране:

Дориан.

Мару усмехнулся.

— Ну здравствуй, спасение от скуки

— Алло, бездельник, — голос Дориана был слишком живым для этого города. — Ты где?

— Там же, где и всегда. В «Гараже». Медленно разлагаюсь.

— Прекрасно. Я зайду. Нужно поговорить.

— О чём-то, что мне не понравится?

— Возможно.

— Тогда я уже в предвкушении.

Дориан вошёл через несколько минут.

Высокий. Худощавый. Слишком собранный для человека, который занимается землёй и грязью.

Чёрные волосы. Прямой взгляд. Лицо, в котором усталость давно стала привычкой, но ещё не стала характером.

— Ну привет, герой сельского хозяйства, — лениво сказал Мару.

— И тебе не болеть, философ дивана.

Они пожали руки.

Сели.

Пиво поставили почти одновременно.

— Как ты? — спросил Дориан.

— Живой. Плохая новость — это пока не диагноз.

— У меня работа, — выдохнул он. — Знаешь, что такое сельское хозяйство?

— Грязь?

— Грязь, спина и осознание ошибок молодости.

— Звучит честно.

— Слишком честно.

Пауза.

— Ладно, — Дориан наклонился вперёд. — Мне нужна помощь.

— Вот теперь я точно не рад вечеру.

— Просто постоишь рядом.

— Это всегда заканчивается плохо.

— Не драматизируй.

— Я реалист.

— Тогда реалист просто постоит.

Мару вздохнул.

— И зачем?

— Левые ребята решили, что я перешёл границы.

— А ты?

— А я думаю, что айкью у них на уровне комнатной температуры.

— Убедительно.

— Ты придёшь?

Пауза.

— Приду.

К полуночи воздух стал плотнее.

Как будто сам город задерживал дыхание.

На площадке перед старым складом стояли четверо.

— Это всё выглядит как плохая идея, — сказал Пол, поправляя очки. — Мы уже не дети.

— Тогда веди себя не как ребёнок, — спокойно ответил Дориан.

— Я предлагаю решить быстро.

— Нет.

— Как хочешь.

И тогда они пришли.

Разговор был коротким.

Слишком коротким, чтобы называться разговором.

— Ты нашего кореша опустил, — бросил один из них, криво усмехнувшись и чуть подавшись вперёд, будто искал повод сразу полезть в драку.

— Он избивал человека, который даже ответить не мог, — ответил Дориан спокойно, не повышая голоса, но в этой спокойной манере было больше давления, чем в крике. Он не отвёл взгляда, смотрел прямо, как человек, который уже принял любое развитие событий и отступать не собирается.

Тишина.

И понеслось.

Крики.

Удары.

Металл.

Короткий, грязный хаос.

Мару даже не успел понять, когда стал частью этого.

Только движение.

Инстинкт.

Блеск ножа.

И резкая боль, будто кто-то внёс в тело чужую реальность.

Он опустился на колени.

Мир стал глухим.

— Чёрт — выдохнул он.

Тепло разливалось по одежде.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

Дориан оказался рядом.

— Мару! Слышишь меня?!

— С трудом — он усмехнулся. — Плохой тайминг, да?

— Держись. Скорая уже в пути.

— Не успеют.

— Не говори так.

— Сигарету дай.

— Ты серьёзно?!

— Немного.

Пауза.

— Передай тёте — он закашлялся. — Скажи, что я любил её. Просто не умел говорить.

— Ты сам ей скажешь.

Мару слабо улыбнулся.

— Было бы красиво.

Ветер шевелил листья где-то вдалеке.

Небо над городом оставалось равнодушным.

Звёзды горели слишком спокойно.

Слишком правильно.

И если в этом был конец — то он ничем не отличался от обычного дня.

Он просто закончился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.