Жан Илиески Зигзаг, ку-ку

Когда мы входим в длинный коридор справа от входов, на каждой из четырех вилл написано Vv на табличке размером двадцать квадратных сантиметров. Табличка розовато-красная, а буквы белые. Над большими буквами на черном фоне белыми буквами того же размера написано viviendas vacacionales6. Испанское правительство, похоже, приняло закон о четком разграничении видов бизнеса, связанных с туризмом и гостиничным хозяйством. Перед каждым кафетерием, баром или рестораном есть такая же табличка, но вместо розовато-красного – на оранжевом фоне и с большой буквой K, B или R. Но есть и промежуточные категории, например, такие как Br, что означает Бар-ресторан. Мне кажется, что есть и комбинация Rb. Значит, каждый собственник должен ясно и однозначно выбрать, будет ли его помещение в первую очередь рестораном, баром или кафе.

У бассейна – большая доска с правилами. На ней написано:

PROFUNDIDAD DA LA PISCINA 1,8 m, NINOS MENORES DE 6 ANOS DEBEN IR ACOMPANADOS POR UN ADULTO, PROIBIDO ANIMALES7 и что-то с USOOBLIGATORIO8, но не помню чего. На огнетушители между этажей написано EXTINTOR9.

Когда мы были в торговом центре, я видел такие обозначения как Entrada, Salida de emergencia, Exepto vehiculos autorizados, Excepto carga y descarga, Propiedad privada10.

Говорящих по-английски вряд ли испугает изучение испанского, и то просто так, спонтанно, при чтении на улице.

Entrada – вход. Salida de emergencia – запасный выход. Хорошо, слово Salida нужно предположить по контексту, но это несложно, так можно понимать и ежедневные разговоры. Exepto vehiculos autorizados – только для служебных автомобилей. Excepto carga y descarga – Парковка только для погрузки или разгрузки. Propiedad privada – частная собственность. Чего здесь непонятного?

Подожди, вчера я фотографировал табличку перед входом в церковь. Сейчас посмотрю. Ах, да:

PAROQUIA DE SANTA RITA

PUNATA BRAVA PUERTO DE LA CRUZ

INAUGURADA EL 24 DE MAYO DE 198111

Что здесь непонятного? Интересно, что церковь была открыта всего за несколько месяцев до моего рождения.

Может, стоит начать с цифр? Цифры я слышал так много раз, что нужно только разместить их в себе и запомнить некоторые правила. Если я знаю цифры, тогда я справлюсь с целой наукой, причем важной наукой, на испанском языке.

Какой смысл нам переселяться в Испанию, чтобы я и дальше работал там в банке, с цифрами, то, что я больше всего ненавижу? Но это лучшее начало, математика – универсальный язык, и почти никто не любит ею заниматься, а и расчеты, которые я делаю, не настолько сложны. Пока не выучу испанский. А и сколько мы можем ждать? Совсем скоро мы станем людьми среднего возраста, и нам будет сложно создать круг друзей. Может быть, нужно купить хотя бы маленькую финку12, а позже купить дом побольше, а между тем встроиться в общество? Мы настолько любим Испанию, что нам по идее не должно быть трудно запасть в душу испанцев, хотя для всего нужно время.

uno, dos, tres, cuatro, cinco, seis, siete, ocho, nueve, diez13.

once, doce, trece, catorce, quince, dieciseis, diecisiete,dieciocho, diecinueve, veinte14.

veintiuno, veintidos, ventitres, vienticuatro… vientinueve,trienta15.

Цифры, по сути, очень логичны. Ах, это интересно, второй десяток мне кое-что напомнил:

once, doce, trece, catorce, quince, dieciseis, diecisiete, dieciocho, diecinueve, veinte16.

eleven, twelve, thirteen, fourteen, fifteen, sixteen, seventeen,eighteen, nineteen, twenty17.

После quince идет dieciousis, а не seisce. Значит, в испанском языке числа от шестнадцати до девятнадцати имеют одинаковую структуру. В английском – от тринадцати до девятнадцати. Да, и в немецком тоже:

elf, zwölf, dreizehn, vierzehn, fünfzehn, sechzehn, siebzehn, achtzehn, neunzehn, zwanzig18.

Но потом начинается безумие: einundzwanzig, zweiundzwanzig19… Как двадцать один может начинаться с единицы, чтобы вышло что-то вроде один и двадцать? И я пойму, если это как у французов, quatre-vingt-six20, что переводится как четырежды двадцать плюс шесть, потому что у них это хотя бы исключение, но нет, они продолжают эту логику до девяноста девяти. На самом деле, я даже не знаю, что хуже. У французов были и другие исключения, такие как quatre-vingt-douze21, для девяносто двух, что можно перевести как четыре раза по двадцать плюс двенадцать. Черт побери! Может быть, немцы и больше правы, будучи последовательны со своей логикой до девяноста девяти. Я вспоминаю, что Моника... ах, как красива была Моника... Она рассказала мне, что когда она учила русский, все десятки назывались так, как мог бы ожидать любой, кто знает девять основных цифр, только число сорок называлось сорок. Потом, между двумя занятиями любовью, просто ради забавы, мы искали в энциклопедиях, что означает это сорок, и оказалось, что это что-то вроде мешка, вероятнее всего, мешок с сорока штуками каких-то плодов, которые русские платили монголам в качестве дани.

Один иранец с моей работы однажды спросил меня, знаю ли я, почему нам, людям, легко все считать десятками, а я не мог быстро угадать. А потом он мне сказал: «Ну, потому что у нас десять пальцев на руках и десять на ногах. Система подсчетов и исчисления за пределами десяти цифр совершенно произвольна, в природе ее не существует. Раньше в Персии люди считали не только на пальцах рук, но и на пальцах ног. Им не нужна была никакая другая математика, часто они просто обменивались продуктами, причем их было не более двадцати единиц, и им было достаточно считать на пальцах». Может быть, поэтому так часто числа от десяти до двадцати, а в некоторых языках даже до ста, лишены последовательной логики. Это те самые цифры, с которыми люди чаще всего сталкивались в повседневной жизни, и не было необходимости называть их в соответствии с какой-то последовательной логикой, и иногда числа получали названия в честь чего-то из природы или из повседневной жизни людей. Например, слово оранжевый. Во всех языках, которые я знаю, название оранжевого цвета происходит от фрукта – апельсина, как будто в мире не существовало ничего оранжевого до тех пор, пока люди не увидели апельсин.

Черт побери! Мне скоро сорок, а я все еще занимаюсь математикой. На самом деле, можно сказать, что я только начал. Сейчас я чувствую, что меня даже хотят повысить. Самая точная наука... Глупости!

Правильно сказал однажды Моррис. Умный художник. Маленький и слегка комичный, но умный. Я не знаю, почему мне всегда кажется, что он как будто жалуется на давление жизни. Моррис сказал, что математика – самая неточная из всех наук, а не самая точная. Не существует ни одной одинаковой вещи, поэтому один плюс один никогда не равняется двум. Два яблока никогда не бывают одинаковыми, по крайней мере, по форме. Нина держала палитру, смешивала краски и сказала ему: «Но ты можешь клонировать яблоко, и оно будет таким же. Если не яблоко, то что-то, что легче клонировать». Морис улыбнулся своей вечно усталой улыбкой: «Да, но они будут занимать разное положение в пространстве, и все равно не будут одинаковыми». «Я тебя ненавижу», – сказала ему Нина, хотя и посмеивалась из-за мольберта.

Господи! Я не могу выучить наизусть двадцать чисел, а уж написать книгу тем более.

*

Один итальянец полчаса бурчал что-то по телефону. Господи! Он все повторял в трубку: Аnnа, Аnnа… а потом что-то еще. Его голос был пропитан эмоциями. Человек вроде на отдыхе, так почему он это делает у такого огромного бассейна, да еще и рядом с женой? Она просто молчит под своей шляпой и смотрит сквозь темные очки. Играет широко расставленными ногами, ударяет коленом о колено. Человек все кричит и кричит, повторяет Аnnа, Аnnа... а потом добавляет что-то еще, убеждает. Если это деловой разговор, то эта Анна, если, конечно, она подчиненная, должна бы уже послушать его после стольких повторений. Если она бизнес-партнер, тогда этому пятидесятипятилетнему мужчине, а может быть и шестидесятилетнему, не стоило бы так сильно настаивать. Это может отвратить ее от любых намерений по дальнейшему сотрудничеству. Потом я напряг слух, чтобы понять, добавит ли он к Анне cara22. Но я его не услышал.

Я налил себе в стакан еще Риоха Крианца. Когда я пью дешевое вино, то наливаю его в деревенский стакан. Я так называю обычный стакан для питьевой воды: низкий, без какой-либо текстуры, тонкий, без ножки. Я также нарезал себе manchego23.Томми спит на мне, время от времени просыпаясь. Похожу кругами вокруг стола, чтобы он окончательно не проснулся. Итальянец не унимается. На этикетке вина золотыми буквами написано:

ESTA VINO HEREDA LA TRADITION Y EL ESPIRITU DE UNA DE LAS REGIONES ELABORADAS MAS ANTIGUAS DE EUROPA Y CONTIENTE UN POCO DE SU HISTORIA24.

Что здесь непонятного? Наконец-то солнечно, и мы можем видеть горы над нами. Я удивлен, что даже здесь, в северной части острова, где может расти буйная растительность, природа не предоставлена сама себе. В направлении бордовой фазенды, вдалеке за ней отчетливо видны рощи, как будто границы Чада или Мали в Западной Африке. Аnnа, Аnnа… Аnnа, Аnnа… Кажется, что лес раскинулся свободно, но в одной его части, недалеко от группы в основном белых домов, растет темно-зеленая роща, населенная людьми. Две прямые линии отделяют ее от остальной части широкого светло-зеленого леса. А потом идут эти складки, эти борозды, когда окидываешь взглядом пейзаж до вершин направо, там, где находятся белые цилиндрические здания обсерватории. Гребень постепенно поднимается, а борозды иногда очень широкие, как воронки, а иногда очень узкие и раздутые, словно вход в женское лоно. Там, наверху, светятся белые цилиндры. Гордо. Мистические, в бледном тумане тепла. Внутри сидят те, у кого холодная голова, кто умён и иногда без работы, потому что небо здесь часто темное.

Anna, Anna… Anna, Anna... Но я не хочу идти внутрь, останусь на террасе. Мне видно, что на полу распростерта книга «Настоящая жизнь Алехандро Маяты»25 (мне тяжело видеть книги в недостойном положении – Дани использует ее как трамплин для своей машинки на пульте управления), носочки Томми на обеденном столе, несколько кабелей свисают с розетки, и при этом к ним не подключен ни один прибор, Дани оставил свои плавки посреди коридора.

Итальянец не останавливается. Сейчас он вспоминает какие-то числа, что-то из трех цифр, но не упоминает то слово – carа, хотя его голос настолько мил и убедителен, что я все больше убеждаюсь, да нет, я уверен, что Анна – дочь того итальянца и дамы в шляпе рядом с ним, которая даже не добавляет ни слова, в то время как тот громко разговаривает. Вот она, как будто я ее сглазил, сказала что-то, что, похоже, подтверждало то, что говорил ее муж, потому что он повторил это как новый аргумент по телефону.

«Острова в океане» хорошо идут с Риохой, пока я кружу вокруг стола. Сейчас я читаю третью часть последнего непрочитанного романа Хемингуэя. Он снова о войне. Он с легкостью возвращает меня к его ранним произведениям. Он умеет писать о войнах интересно. Я вижу белые дома, разбросанные по склонам, Anna, Anna… Anna, Anna... Я думал, испанцы говорят sierra о горе, но они говорят montagna, а sierra означает «пила». Наверняка, там, где используют слово «sierra», например, в Сьерра-Невада, это означает, что горные вершины настолько остры, что напоминают пилу.

Пожилая женщина поднимается по ступенькам к бассейну. Позор ему, если он не прекратит болтать из-за ее присутствия. Пусть продолжает в Италии, но здесь он не может, не может быть уверен, что женщина итальянка, а и, скорее всего, это не так. В мире гораздо больше неитальянцев, чем итальянцев, и многим из этих народов не все равно, если кто-то говорит громко в то время как другие отдыхают у бассейна.

Он продолжает с трехзначными числами, с названиями валют, по отношению к Анне не упоминает cara, но убеждает, умоляет, вообще не знаю, что еще делает. Через несколько секунд он остановился. Я заметил это, потому что стало легче читать. Я посмотрел, он лег рядом с женой и продолжил бормотать о чем-то с ней. Она снова экономит слова, но поддерживает его разговор. Благослови тебя Господь, женщина, ты спасла мой день, придя сюда.

*

Вид с западной стороны совершенно другой. Гора темная и каменистая, очень похожая на то, что люди представляют себе, когда речь идет о вулканической горе. На самом деле это не гора, а всего лишь щупальце, тянущееся к океану, хребет, который ныряет в воду, но удачно занимает весь левый угол картины. Вдоль хребта стоят дома, много домов, а в долине под ними нет ни одного. Кажется, как будто все хотели жить только на хребте, чтобы ветер бил их с обеих сторон, просто чтобы они могли улыбаться пейзажам с обеих сторон. Напоминают пейзажи деревень южной Италии. Ниже деревни находится Тоскаль. То, что я вижу, сидя на западной террасе – это лишь небольшая красивая часть Тоскаля. Большой желтый дом, рядом с ним еще один розоватый дом поменьше и еще несколько белых позади них. С несколькими кустами алоэ вера и пальмовыми деревьями вокруг они образуют композицию, напоминающую акварели Гессе, когда он путешествовал по Италии. Яркие цвета, густо наложенные один рядом с другим, одинаково ясные, они как будто соревнуются, но ни один не может победить. Обычно, куда бы мы ни посмотрели, всегда есть преобладающий цвет или, по крайней мере, несколько цветов, но на Канарах все цвета равны.

Справа из океана выступают два здания отеля Маритим, сначала низкое и широкое, а потом другое, высокое и узкое. Когда приближаешься к низкой каменной ограде с другой стороны бассейна вдоль небольшого газона, не знаешь, чего ожидать. Ты уверен, что там нет бейсбольного поля, потому что ты все-таки еще в Европе. Но нет. Там все же есть бейсбольное поле без скамеек для публики, с высокими прожекторами и высоким забором, чтобы мячи быстро не израсходовались. Сейчас этот вид высокого и узкого здания отеля с правого края рамы определенно напоминает мне Кубу. Я знаю, что на Кубе бейсбол – важный вид спорта, а высокий Маритим, построенный когда-то в девяностых, напоминает мне те простые, модернистские отели, которые построили кубинцы, узнав, что им придется жить туризмом.

На картине доминирует бассейн перед нами, он небольшой и окружен газоном. Перед нашей входной дверью растет молодая пальма. К душу ведет узкая каменная дорожка, из того же черного камня, из которого сделана стена соседнего дома. Над нами растет еще одна пальма, гораздо старше нашей, и когда я плаваю в бассейне, она создает во мне еще более прекрасное и теплое чувство. Некоторые лианы спускаются по живой изгороди и даже спускаются на камни и вторгаются на нашу территорию. Когда плаваешь, радует не только растительность, но и сама вилла, в которой мы живем. Мебель старая, единственное, что мне нравится внутри, – это плетеное кресло, которое как будто сделано из волокон конопли, которые цепляются за свитер, ну и ладно. Мебель старая, но о ней забываешь, когда ты в бассейне и смотришь на современный фасад виллы. Она двухэтажная, простая, но с одним сюрпризом – крутым треугольным бетонным отрезком над крыльцом, который служит козырьком, скорее для защиты от солнца, чем от дождя, хотя солнце доходит сюда гораздо позже своего зенита, а тогда оно уже совсем ручное.

Но настоящая жемчужина всего проекта – коридор, который ведет к нашей входной двери. Мы живем в четвертом номере, последнем, и поэтому проходим через весь коридор. Он длинный, покрытый такой же толстой бетонной плитой, но не полностью, над половиной коридора открытое небо, и в зависимости от того, где ты находишься, создаются разные ракурсы между бетонными прямоугольниками, висящими на столбах. Иногда в эти бетонные рамки попадает часть высокой пальмы с соседней виллы, иногда виднеется небольшая часть горной деревни на хребте, крыша соседней виллы, но голубое небо как фон для этих мелких деталей в прямоугольных рамках всегда создают маленький модернистский рай для фотографов, которые могут находить здесь все новые и новые ракурсы. Перед входными дверьми четырех домов и между ними стоят горшки с низкими деревцами, а с другой стороны – кусты с большими листьями, похожими на гигантские листья фикуса. На них клей, похоже, они выделяют какое-то вещество. Среди всех этих листьев вчера я заметил всего один цветок. Впервые. Это то растение, цветок которого похож на редкую птицу из джунглей, у него как будто есть клюв и жесткий хохолок торчком. Кажется, как будто один из листьев внезапно раскрылся и выпустил желтый цветок с синими узорами. Цветок не отделен от листа, а как будто рождается в клюве, похожем на клюв аиста. Лепестки цветка раскрываются вертикально и асимметрично. Это пока единственный образец асимметричного живого организма, который я видел лично. Может быть, это эндемичный вид. Здесь, на мраморном полу, я бы сидел и читал книги. В тени коридора я могу носить Томми, пока он спит днем, и читать на ходу. В этом коридоре я бы не стал читать ничего, кроме «Спроси у пыли». Да, я читал бы Фанте и наслаждался бы игрой теней от воды в бассейне, проецируемых на стену у входной двери. Как сейчас.

*

«И почему ты шел зигзагом по воображаемому серпантину? Чтобы почувствовать, каково это – быть таким, как они?»

«А ты-то, как ты увидела, что я это делал?»

«Через окно между лестницами, как Пилар».

«Почему ты так сильно задержался? Мне было скучно, поэтому я начал в это играть. Знаешь, мышцы действительно не болят, особенно если делать много поворотов. Получается, как будто идешь по прямой улице. Если у тебя полно времени и тебе не скучно поворачивать налево и направо, тогда это имеет смысл».

Сейчас они пошли прямо наверх. Пелла увидела белые пятна на асфальте слева от себя. «Это от голубей», – подумал она.

Он остановился. «Думаю, они входят сюда. Да, конечно, потому что следующий вход почти в самом конце улицы». Он засмотрелся на высокий металлический забор, который был намного выше того, что окружал их двор. Затем он рассмотрел длинный коридор.

«Вот здесь он гуляет с ребенком в полдень и читает книгу».

«Ага», – подтвердила она и посмотрела в коридор.

Он всё стоял. Она не заставляла его уйти, но он почувствовал себя как-то неэтично, потому что у него был свидетель, пусть даже и она.

«Сегодня суббота. И утро раннее. Мало кто проснулся», – оправдывался он. «Давай, поднимемся еще немного, потом повернем направо, вниз по ступенькам».

«Здесь есть ступеньки? Мы живем здесь столько времени и до сих пор о них не знаем».

«И я узнал о них совсем недавно».

«Хм, а здесь, оказывается, красивый вид. Лишь бы только этот терьер перестал лаять, чтобы мы смогли им насладиться».

«Он принадлежит французам. Из этого дома».

«Французам? Да ты уже все здесь знаешь».

«Да», – улыбнулся он, немного гордясь собой, но и немного смущаясь.

«О, я только что заметила, здесь и бейсбольная площадка есть. Кто, черт возьми, играет в бейсбол на Тенерифе?»

Он ничего не ответил, а просто медленно спускался по ступенькам. Он остановился на предпоследней, перед началом ровной плиты, откуда вели новые ступени. Он повернулся направо и стал за чем-то наблюдать. Она продолжала смотреть вверх, в сторону горы. Она видела, как он приподнялся на ступеньку повыше, словно что-то измеряя, а затем снова спустился вниз.

«Отсюда очень хорошо виден Тейде», – улыбнулась она. Он молчал. «Как ты думаешь, он бы выходил смотреть на Тейде каждое утро, когда солнечно и нет облаков?» спросила она.

«Я как раз это и проверял. Видно ли Тейде с этой высоты?» – улыбнулся он. «Да, я думаю, он человек именно такого типа». Она обняла его за шею. Прядь ее волос попала ему в глаза.

Внезапно, метрах в двух от них появилась человеческая тень. Они посмотрели наверх, на стену из черных камней, и увидели мужчину в коричневой футболке, державшего на руках ребенка. Малыш все еще был сонным, тер глазки, но не плакал.

Его сердце сжалось, он испугался, хотя и не мог сказать, почему. Человек не смотрел в их сторону, он вытирал ребенка, но когда он повернулся к ним, они первыми сказали: «Hola26», а он им ответил, чуть равнодушно, но доброжелательно. Он не видел ее, потому что она стояла выше на лестнице, но она долго смотрела на ребенка, а потом и на него и, наконец, улыбнулась ему. Человек снова стал смотреть на ребенка, а они продолжили спускаться по ступенькам.

Когда они спустились еще на несколько ступенек и скрылись из виду мужчины с ребенком, он прошептал: «Думаю, я был прав, он выходит всегда, когда можно посмотреть на Тейде».

Она погладила его по шее в знак одобрения.

«Странно, а почему они не поднимаются по этим ступеням?»

Пока он ей объяснял, она подумала: «Может быть, он узнал меня, потому что задержал на мне взгляд немного дольше. Я знаю эти мужские взгляды».

Потом она сжала руку идущему рядом с ней, и они медленно продолжили спускаться к океану.

*

«А ты раньше видела, как они поднимаются, но не зигзагом?» – отец спросил ее в следующий раз, наблюдая, как они поднимаются.

«Нет», – ответила Пилар. «Наверное, я их заметила, потому что они шли влево-вправо, а не прямо вверх, в гору, и они привлекли мое внимание. А, нет!» – она подняла указательный палец вверх. «Сначала шел он, папа ребенка. Он был с ним один. Первые два-три раза он толкал коляску и шел с ней зигзагом. Я думала, они сделали это только один раз, но на следующий день я снова их увидела. Иногда ребенок плакал, и он брал его в одну руку, а другой толкал коляску. Если ребенок плакал, и его приходилось брать на руки, иногда они переставали идти зигзагами, а очень медленно шли прямо вверх по склону. Медленно, но прямо. В последующие дни и мама со старшим ребенком шли за ними. В первый раз, когда я увидела их всех вместе, они шли близко друг к другу, но потом, в последующие дни, казалось, что они идут по этому воображаемому серпантину по улице, каждый на разной высоте. Иногда первым шел папа с коляской, иногда старший сын. Они менялись. И вот я стала каждый день ждать, когда они появятся. И теперь они каждый день поднимаются так».

«Но они ведь не всегда появляются в одно и то же время, или…?»

«Ну, в общем-то, всякий раз, когда солнце уже село, но еще не темно».

«Значит, около...»

«Около 8:30».

*

Сегодня, когда мы вернулись домой после плаванья, я заметил, что мне на спину налипло много соли. Иногда она сильно прилипает и раздражает меня, а иногда не прилипает вообще. Они еще не приехали, приедут завтра. Тогда Дани не будет так скучно.

На пляже был ребенок с синдромом Дауна. Я заметил его, когда он входил в воду, сзади, по форме спины.

Когда я вошел в воду, то почувствовал себя свободным. И сильным. Алина и Дани поплыли первыми, а я держал Томми. Они плавали полчаса. Я долго ждал в теплой тени, и мое тело от радости стало сильным и крепким, пока я входил в воду. Я заплыл далеко, туда, где плавал только один человек. Я наблюдал за маленьким сastillo27. Он такой маленький, что даже смешно. Что он защищал и когда защищал? Темный куб размером с современную двухэтажную квартиру, с двумя белыми колоннами, такой же высоты, как и сторожевые башни. Но он подстегивает мое воображение.

Волны были не очень высокими, но казались широкими и глубокими. Океан не может быть спокойным, но я этого и не ожидал. Когда он немного дикий, как сегодня, и когда я плыву на глубину в направлении горизонта, мне в голову приходят две мысли. Первая – о том, что я пока что не работал на океанском лайнере. Я хочу работать матросом, у больших турбин под палубой или в ресторане, а не быть гостем. Вторая мысль – о Монте-Кристо, когда он сбежал из тюрьмы. Когда мы приехали, я весь день размышлял о том, почему я не взял с собой «Приключения Артура Гордона Пима»2828. Пока мы были дома, я знал причину. Автор очень мрачный, и я знал, чего ожидать дальше, а на Канарах, со всеми их красками... Я не хотел убивать все эти краски. Кроме того, обложка издания «Пингвин»29вся черная, напоминает мне о кошмаре. «Пима» я буду читать дома, когда начну забывать океан, и это поможет мне оживить его.

Я продолжил плавать. И тут увидел среди волн голову. Она время от времени появлялась, но как только находила новая волна, она исчезала. Когда она снова появилась, я ее не узнал. Это была голова женщины с длинными волосами. Когда я подплыл к ней поближе, я увидел, что ее плечи обнажены, но когда она взмахивала руками, я заметил, что и ее грудь тоже видна. Она плавает одна, далеко от берега, голая. Ее грудь колышется в воде. Волны все еще накрывали ее время от времени, но теперь я узнал ее: это была женщина, которая вычищала песок из-под трусиков в душе. На ней были большие серьги-кольца. Не знаю, почему такие серьги всегда казались мне чем-то промискуитетным. Они просты, подчеркивают глаза и очень женственны. Среди волн она снова мне улыбнулась. Я почувствовал особую близость к ней, там, в воде, среди волн.