Юрий Буреве Плоть

Акт 4: Кафель. Разлом

Напряжение копилось часами, превратившись в тугой комок где-то под рёбрами. К трём ночи он стал невыносимым, давя на мочевой пузырь тупой, физической тяжестью. Анжела откладывала момент как могла. Мыла уже чистые стаканы, перетирала полки, считала трещины на потолке. Но тело – это предательское животное – настаивало. Боль стала острой, режущей. Придётся идти.

Она посмотрела на Сергея. Тот, как всегда, уставился в мерцающий экран, его профиль был неподвижным, как у памятника. Гора ушёл два часа назад. Кафе было пусто, даже пьяница в углу заснул, уронив голову на липкую столешницу. Казалось, самое время.

– В туалет, – тихо сказала она, не ожидая и не получая ответа.

Взяла ключ от подсобки – длинный, ржавый, на грязной бечёвке. По правилам надо было вешать табличку, но её не было. Она просто пошла по проходу между столами.

Расстояние – десять шагов. Пол под ногами всё так же лип, издавая при каждом шаге отрывистый звук отклеивающейся подошвы. Воздух в конце зала был ещё спёртее, гуще, будто здесь оседали все выдохи, все испарения. Дверь в туалет – тёмное, облезлое дерево с вертикальной щелью вместо глазка и металлической скобой щеколды.

Она толкнула дверь. Включила свет. Лампа под потолком мигнула, захрипела и загорелась тусклым жёлтым светом, отбрасывая рваные тени. Помещение было крошечным, тесным, как камера. Кафель на стенах – грязно-белый, с паутиной чёрных трещин и жёлтыми подтёками у пола. На полу – линолеум, когда-то коричневый, теперь протёртый до серой основы, липкий от вечной сырости и грязи. Вонь ударила в нос – едкий хлор, перебивающий гнилую органику, затхлость, ржавчину. Воздух был влажным, тяжёлым, им было трудно дышать.

Унитаз с потрескавшимся сиденьем, бачок под потолком с верёвкой вместо цепочки. Раковина с одним краном, из которого сочилась тонкая струйка ржавой воды. Анжела закрыла дверь. Потянула щеколду – металлический язычок с трудом вошёл в петлю. Она толкнула дверь плечом. Щеколда держалась, но при движении чувствовался люфт, болтанка. «Там засрано. Не жди уборщицу до утра». Фраза прозвучала в голове с новой, леденящей ясностью. Это не было предупреждением о грязи. Это была инструкция. Инструкция к поломке.

Она сделала свои дела быстро, судорожно, почти не садясь. Шум спускаемой воды прозвучал оглушительно громко в тишине, затем сменился шипением и бульканьем в древних трубах. Она потянулась к крану, сполоснула руки. Вода была ледяной. Потом повернулась к двери, собираясь выйти. Её рука уже потянулась к щеколде.

И в этот момент дверь содрогнулась.

Не от толчка. От удара. Тихий, но мощный удар, от которого вся конструкция вздрогнула, и щеколда задребезжала, издав высокий, визгливый звук. Анжела замерла, рука застыла в воздухе. Сердце ударило один раз, гулко, в самое горло.

Второй удар был сильнее. Дверь прогнулась внутрь, послышался треск древесины у косяка. Щеколда, болтавшаяся в петле, согнулась, выскочила из зацепления. И дверь, с низким, протяжным скрипом, подалась внутрь.

В проёме, заполняя его собой, стоял Гора.

Он не казался больше – он был стеной. Его массивная фигура перекрывала весь свет из зала, отбрасывая на неё огромную, бесформенную тень. Его лицо было темно, глаза – две маленькие, блестящие точки в тени. От него воняло. Махоркой, потом, грязью, металлом, немытым хуем. Вонь немытого мужского тела, концентрированная, удушающая. Он не сказал ни слова. Не зарычал, не усмехнулся. Просто шагнул внутрь.

Анжела отпрянула, спиной ударившись о край раковины. Холодный фарфор врезался в поясницу. Она открыла рот, чтобы закричать. Звук рванулся из горла, короткий, обрывистый —

И тут же был поглощён.

Поглощён гулом. Мощным, низким гулом вытяжки, который внезапно взревал прямо над ними, как будто кто-то включил его на полную мощность. Этот промышленный рёв заполнил всё пространство, заглушил всё. Он был громче крика, громче мысли. Он был стеной.

Гора двинулся к ней. Его движения были не быстрыми, а неотвратимыми, как движение механизма. Левая рука, огромная, как лопата, вцепилась ей в волосы у виска. Боль – острая, выворачивающая – пронзила череп. Он рванул её голову вниз и в сторону, с силой прижав лицом к стене.

Холодный, липкий кафель прирос к щеке. Шершавая, грязная поверхность вдавилась в кожу. Она почувствовала вкус пыли и мыльной плесени на губах. Его ладонь, воняющая махоркой и застарелым потом, придавила её затылок, вжимая всё лицо в стену. Дышать стало невозможно. Ноздри вжались в кафель, втягивая только запах гнили и его тела.

Потом – звук молнии. Резкий, рвущийся звук застёжки её форменного платья. Ткань грубо стащили с плеч, вниз до талии. Холодный, сырой воздух ударил по спине. Она услышала, а скорее, почувствовала вибрацией через пол и стену, как он расстёгивает свою робу. Звяканье пряжки, шуршание грубой ткани, глухой стук тяжелого члена о внутреннюю сторону бедра.

И тут началась диссоциация.

Её сознание, как камера на штативе, медленно поплыло вверх, к потолку, к мигающей лампе. Она увидела сверху. Узкое, грязное помещение. Своё собственное тело, пригвождённое к стене, согнутое в неестественной позе, с обнажённой до поясницы бледной спиной, на которой уже проступали красные полосы от его пальцев. И его тело. Огромную, сгорбленную спину в застиранной, грязной робе, широкие плечи, крупную голову с короткой щетиной. Картинка была чёткой, детальной, но совершенно бесчувственной. Как будто смотрела документальный фильм о чём-то очень далёком.

Тело внизу дёрнулось. Резко, судорожно. Оттуда, снизу, донёсся всплеск ощущений, отключённых от сознания. Собственные бёдра были грубо раздвинуты его коленями. Холодный воздух коснулся кожи там, куда даже она сама смотрела с отстранённым равнодушием.

Что-то огромное. Тупое. Неумолимое. Толстый, жилистый член, упругий и горячий, упёрся в промежность. Давление, становящееся нестерпимым. Не было смазки, не было подготовки. Было насилие материала над материалом. Сухое, жёсткое, рвущее.

Рывок. Глубокий, до хруста, до белой, слепящей вспышки в глазах, которая пронеслась даже через отстранённое сознание на потолке. Боль. Не острая, а тупая, распирающая, заполняющая всё внутреннее пространство, вытесняющая воздух из лёгких. Тело внизу затряслось в немом спазме.

Звуки доносились приглушённо, сквозь гул вытяжки. Его тяжёлое, хриплое дыхание прямо у неё в ухе. Шарканье его грубых ботинок по липкому полу. Скрип двери, всё ещё упёршейся в его спину. Свой собственный прерывистый, сиплый выдох, больше похожий на стон, но беззвучный, потому что нечем было дышать.

Он двигался. Методично. Монотонно. Без злобы, без страсти. Как дизельный двигатель на холостых оборотах. Каждый толчок отдавался глухим ударом в кости таза, в позвоночник, в прижатую к стене голову. Анжела с потолка наблюдала, как её тело качается в этом ритме, как трясётся бледная кожа на спине. Мысли висели где-то сбоку, лёгкие, бесполезные: «Волосы надо будет вымыть. Здесь мыла нет. Дверь сломана. Кто будет чинить?» Полная отстранённость. Глухая стена между сознанием и телом. Так было проще. Так не было больно. Так не было страшно.

Но тело было живым. И предательским.

Прошло время – минута, пять, десять? Неизвестно. Его движения не менялись, не ускорялись. Казалось, это будет длиться вечно. И где-то в глубине, под грудой шлака и пустоты, в том самом месте, где когда-то что-то ещё чувствовало, начало шевелиться что-то тёмное, подлое, неподконтрольное. От каждого монотонного, грубого толчка, от этого ритмичного, животного трения… в нервах, в мышцах, глубоко внутри, начало нарастать странное, чужеродное напряжение. Не боль. Нечто иное. Тепло. Липкое, противное тепло, растекающееся по низу живота.

Анжела на потолке вдруг это осознала. И ужаснулась. Нет. Только не это. Сука, только не это.

Но тело не слушалось. Напряжение росло, сжимая низ живота тугой, горячей пружиной. Это было физиологией. Глупой, животной, предательской реакцией на стимуляцию, даже такую, даже насильственную. Она пыталась отключиться, думать о чём-то другом, о сколе на стене в старой квартире, о запахе носков в чемодане, но волна уже поднималась. Из самой глубины, оттуда, где годами была только пустота. Горячая, густая, подлая. Сокращения влагалища, предательские и всё учащающиеся, сжимали его член, уже не сопротивляясь, а подстраиваясь под его ритм.

И её накрыло.

Свело живот судорогой, ноги затряслись, в висках застучала кровь. Волна конвульсивного, неконтролируемого спазма прокатилась снизу вверх, выжимая из лёгких воздух. Кончила. Блядь, кончила, сука, кончила прямо сейчас, пока этот урод её трахал в грязном сортире. Её собственный стон, дикий, хриплый, смешанный с его внезапно участившимся хрипом, донёсся до неё как будто через вату, сквозь рёв вытяжки. Это был не крик боли. Это был звук оргазма. Глубокого, животного, унизительного оргазма. Её оргазма.

В этот момент сознание на потолке рухнуло вниз, обратно в тело, с болезненной, тошнотворной резкостью. Все ощущения ворвались разом: боль, липкий пот на спине, холод кафеля на щеке, его тяжёлое тело, придавившее её, и это стыдящее, гуляющее по нервам послесвечение спазма. Стыд. Горячий, всепоглощающий, едкий стыд, который жёг изнутри сильнее любой боли. Она не просто была изнасилована. Её тело откликнулось. Возбудилось. Кончило. Предало её. Оказалось таким же грязным, таким же животным, как всё в этом туалете, в этом городе. Как он.

Его движения стали резкими, судорожными. Он издал короткий, хрюкающий звук, вдавился в неё на всю длину, его член пульсировал внутри, заполняя её горячей, липкой жидкостью, и замер. Тяжесть на её спине стала абсолютной. Он лежал на ней, его горячее, потное дыхание обжигало шею. Потом он отстранился. Резко. Без нежности, без сожаления. Член с мокрым хлюпающим звуком выскользнул из неё. Она услышала, как он поправляет одежду, звук застёжки.

Он не сказал ни слова. Просто развернулся и вышел, отодвинув сломанную дверь. Свет из зала на мгновение ударил ей в глаза, и дверь снова прикрылась, оставшись приоткрытой на несколько сантиметров. Он ушёл.

Анжела осталась стоять, прижавшись лицом к кафелю. Колени подкашивались. Она медленно, как развалина, сползла по стене на пол. Липкий, грязный линолеум холодно прикоснулся к голой коже бёдер. Она сидела, поджав ноги, прикрывая груди руками. Дрожь. Мелкая, неконтролируемая дрожь била её изнутри, зубы выбивали дробь. Внутри всё было выжжено. Боль, стыд, пустота, липкая влага между ног – всё смешалось в один чёрный, безвкусный ком.

И тогда, сквозь затихающий гул вытяжки, она услышала.

Звук из зала.

Тяжёлый, учащённый храп? Нет. Приглушённое, ритмичное шарканье. Скрип стула. Сдавленное, быстрое дыхание.

Она замерла, дыхание застряло в горле.

Это был не звук сна. Это был другой ритм. Знакомый. Тот самый, который только что был здесь, в этой комнате.

Сергей.

Он не спал. Он не читал газету. Он был там, за дверью. В нескольких метрах. Он слышал всё. Возможно, видел в щель. И теперь… это шарканье. Мастурбирует. На эти звуки. На её стоны. На звук насилия.

Не помогает. Наблюдает. Получает своё. Кончает под этот аккомпанемент.

Это осознание ударило сильнее, чем всё, что было до этого. Сильнее боли, сильнее насилия, сильнее предательства собственного тела. Это было полное, окончательное одиночество. Она была не жертвой в вакууме. Она была спектаклем. Живой, грубой порнухой. И за дверью сидел единственный зритель и трахал свою тупую руку, получая удовольствие от её унижения.

Дрожь внезапно прекратилась. Всё внутри заледенело. Стыд, ужас, боль – всё схлопнулось, сжалось в маленькую, твёрдую, чёрную точку где-то в центре груди и замолкло. Наступила тишина. Совершенная, ледяная тишина.

Она медленно поднялась. Ноги держали. Подошла к раковине. Взглянула в потрескавшееся, заляпанное мыльными разводами зеркальце над ней. В отражении – лицо с красным пятном от кафеля на щеке, спутанные волосы, пустые глаза. Ни слёз, ни искажения. Пустота. Но уже другая. Не пассивная, не страдающая. Холодная. Минеральная. Мёртвая.

Она сполоснула лицо ледяной водой. Поправила, насколько это было возможно, порванное платье, смахнула с бёдер засохшие капли его спермы. Волосы собрала в тугой пучок. Пальцы не дрожали. Ничего не дрожало.

Потом она отодвинула дверь и вышла в зал.

Сергей сидел на своём месте. Телевизор был выключен. Он смотрел прямо на неё. Его лицо было обычным, потухшим. Только дыхание было чуть учащённым, а на столе перед ним лежала смятая бумажная салфетка. И в воздухе висел сладковатый, знакомый запах мужского семени. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни злорадства, ни сожаления, ни возбуждения. Был просто интерес. Клинический интерес. Как смотрят на результат эксперимента.

Анжела прошла мимо него, не опуская глаз. Вернулась за стойку. Взяла тряпку. Начала вытирать стойку, хотя она была чистой. Механические движения. Внутри была тишина. И та самая чёрная точка. Твёрдая. Холодная. Она смотрела на свои руки, держащие тряпку. На синяк, который уже начинал проступать на запястье. На микроповреждения на костяшках пальцев.

Она поняла что-то. Что-то очень важное. Боль имеет предел. Унижение имеет дно. И когда ты достигаешь этого дна, там нет страха. Там нет ничего. Там только холодный кафель и твоё отражение в потрескавшемся зеркале. И это знание было страшнее и сильнее всего, что с ней случилось. Потому что оно освобождало. От всего. От страха, от стыда, от надежды.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Сергеем. Он смотрел. Она смотрела в ответ. Несколько секунд. Потом он первым отвел взгляд, потянулся к сигаретам, его пальцы слегка дрожали.

Анжела снова опустила глаза на свои руки. На тряпку. На стойку. Работа продолжалась. До шести утра оставалось два часа.

Акт 5: Утро. Семя

Гора ушёл так же, как пришёл – молчаливо, бесшумно, не оглядываясь. Дверь туалета, оставшаяся приоткрытой, качнулась от его прохода и замерла, скривясь на повреждённых петлях. В щель проникал тусклый свет из зала, разрезая темноту узкой полосой, в которой плясала пыль.

Анжела осталась сидеть на липком линолеуме, прислонившись спиной к холодному кафелю. Дрожь, сначала мелкая, прерывистая, прокатилась по телу волной и стихла. На смену пришла физическая констатация.

Боль. Не острая, а глухая, разлитая по всему низу живота, тазу, промежности. Ощущение глубокого, внутреннего ушиба. При каждом движении отдавало в поясницу, в копчик. Ссадины на внутренней стороне бёдер, где грубая ткань его робы терла о кожу, прижатую к шершавому кафелю, – горели тонким, огненным налётом. На запястье левой руки, там, где он держал, уже проступал синеватый отпечаток пальцев, чёткий, как клеймо.

И липкость.

Между бёдер. Тёплая, густая, медленно стекающая по коже внутренней поверхности бедра. Она не сразу осознала, что это. Потом поняла. Сперма. Его сперма.

Она медленно раздвинула ноги, глядя вниз, в полумрак. Бледная кожа внутренней поверхности бедра блестела в полосе света. По ней, от самого центра наружу, стекали мутно-белые, густые потёки. Они выглядели странно – не отталкивающе, а… чужеродно. Как пролитый клей, как техническая жидкость. Она наблюдала за ними с холодным, почти клиническим интересом. Как будто это было не с ней. Как будто она изучала экспонат – последствия удара, химический ожог, странное атмосферное явление.

Мысль пришла обрывистая, без эмоций: «Вот он. След. Материальное доказательство». Не насилия – биологии. Животного акта. Он её оплодотворил? Нет, не в этом дело. Он её отметил. Оставил свой растворённый в воде генетический код на её коже. Как собака на столбе. Примитивно. Эффективно.

Она поднялась. Мышцы ног дрожали от напряжения, но держали. Подошла к раковине. Кран с одной ручкой. Повернула. Вода хлынула – ледяная, обжигающая, ржавая на первых секундах. Она намочила ладони, сперва умыла лицо, стирая с щеки ощущение кафеля и чужого пота. Потом наклонилась, зачерпнула пригоршни воды и попыталась смыть с бёдер липкие потёки. Вода была слишком холодной, она сводила мышцы, но очищала. Белые сгустки размягчались, смешивались с водой и грязью, стекали в слив розоватыми разводами. Она терла кожу ладонью, пока та не стала чистой, почти до боли красной от трения и холода. Но ощущение липкости, чуждости осталось. Глубже кожи. Внутри.

Вытерлась полотенцем – жёстким, серым, пахнущим сыростью. Поправила рваное платье, насколько это было возможно. Оно висело на ней тряпкой, пахло теперь ещё и им, его потом, его выделениями. Она собрала волосы, закрепила. Взглянула в потрескавшееся зеркальце. Лицо было бледным, почти белым, под глазами – тени. Но глаза… глаза были сухими и пустыми. Как два промытых камня. Ни слёз, ни паники, ни даже ненависти. Пустота. Но пустота после взрыва, после того как всё выжгло.

Она отодвинула дверь и вышла в зал.

Воздух здесь показался невероятно свежим после вони туалета, хотя был всё тот же – табак, жир, хлорка. Было тихо. Пьяница в углу храпел, уткнувшись лицом в рукав. Телевизор был выключен. За стойкой стоял Сергей.

Он мыл бокалы. Той же серой, вечно влажной тряпкой. Движения были медленными, методичными. Он не обернулся на её шаги, но, должно быть, слышал. Анжела прошла мимо стойки, направляясь в подсобку. И в этот момент их взгляды встретились.

Она остановилась. Он поднял голову от бокала.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. В его глазах не было ничего из того, что она, может быть, подсознательно искала. Не было вины. Не было стыда. Не было сочувствия или отвращения. Была просто усталость. Глубокая, вековая усталость, въевшаяся в кожу вокруг глаз, в складки у рта. И что-то ещё, под этой усталостью. Не злорадство. Не удовольствие. Что-то более простое и страшное. Голод. Не физический. Душевный голод, пустота, которую он, как и она, нёс в себе и которую на секунду утолил этим наблюдением, этим соучастием в тишине. Он был не палачом. Он был наблюдателем. И в этой роли он нашёл свою кроху власти, свою порцию острых ощущений. Граница между ним и Горой, между наблюдателем и исполнителем, в этот момент казалась призрачной, зыбкой. Они были частью одной системы. Разными винтиками в одном грязном механизме.

Он первым опустил взгляд, вернулся к своему бокалу. Как будто ничего не произошло. Как будто она просто вышла из туалета после долгого отсутствия.

Анжела прошла в подсобку. Запах лука, тления, старой ткани. Она сняла форменное платье. Стянула его с себя, как шкуру. Ткань, пропитанная потом, страхом, чужими запахами, его выделениями, повисла в её руках тяжёлым, омерзительным тряпьём. Она не стала его складывать. Не стала бросать в угол. Она открыла крышку большого мусорного бака, стоявшего у задней двери, и швырнула платье внутрь. Оно мягко шлёпнулось на остатки овощей, пустые бутылки, пищевые отходы. Она протолкнула его глубже, в самую грязь. Пусть сгниёт здесь.

Надела свою одежду – простые джинсы, свитер, куртку. Каждая ткань, пахнущая её старым порошком, была барьером, возвращением к себе, какой бы иллюзорной эта «себя» ни была. Но это было её. Не униформа «Надежды».

Когда она вышла из подсобки, Сергей протянул ей через стойку несколько смятых купюр.

– За смену. И… за молчание, – произнёс он глухо, не глядя.

Она взяла деньги. Бумага была влажной от его потных пальцев. Она сунула её в карман, не считая. Не сказала «спасибо». Не сказала ничего.

Она вышла на улицу. Дверь кафе «Надежда» захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным звуком.

Было утро. Серое, холодное, но уже утро. Солнце, бледное и безжизненное, пробивалось сквозь слой облаков и смога, било в глаза косыми, резкими лучами. Она зажмурилась. Воздух пах выхлопами и морозцем. Где-то вдали сигналила машина.

Она пошла. Ноги несли её сами, без команды. Каждый шаг отдавался в теле глухой болью, странной, опустошённой лёгкостью. Мысли лезли обрывистые, как осколки.

«Он тяжелее бутылки пива что-то держал, – пронеслось в голове. – Не только меня. Держал что-то в руке, когда входил. Инструмент? Оружие? Неважно. Он это держал. И меня. Держал. Фиксировал. Как вещь».

А потом другая мысль, острая, как лезвие:

«А я… я там, внутри, в самом тёмном углу, куда даже мне страшно заглядывать… сжалась. И выплюнула его. Или… нет. Не выплюнула. Приняла. И в ответ… выстрелила чем-то своим. Кончила. Я, блядь, кончила. Пока он меня рвал. Что же во мне такое, что отзывается на это? Какой же я кусок дерьма. Хуже, чем он. Он – просто животное. А я… я животное, которое знает, что оно животное, и получает от этого содрогание. Я саму себя съела и переварила этот ужас во что-то… другое».

Это был не стыд. Стыд был бы проще, человечнее. Это было осознание. Странная, ядовитая, кристально чёрная ясность. Она увидела в себе трещину, бездну, и на дне этой бездны что-то шевельнулось. Не слабость. Не жертва. Что-то тёмное, липкое, обладающее чудовищной силой. Силой, которая родилась из унижения и боли и оказалась сильнее морали, сильнее страха, сильнее её самой.

И главный вопрос, который встал перед ней не словами, а ощущением в каждой клетке, гнал её вперёд по утренней улице:

«Почему? Почему это было… так сильно? Что это было? Что во мне сломалось – или, наоборот, включилось?»

Она не повернула в сторону участка. Мысль о милиции даже не возникла. Это был бы другой спектакль, с другими зрителями, с другими унижениями. И это ничего не изменило бы. Не смыло бы потёков с бедра и не вырвало бы из памяти тот дикий, предательский спазм.

Она шла прочь от «Надежды». От вокзала. От общаги. Просто шла. Город просыпался вокруг. Люди шли на работу, открывались магазины, гремели трамваи. Она смотрела на них и не видела людей. Видела функции, оболочки, механизмы. Как и она сама теперь была механизмом, но механизмом с новым, страшным знанием о себе.

Боль в теле постепенно притуплялась, переходя в фон. На смену ей приходила та самая пустота. Но это была уже не прежняя пассивная пустота потерь. Это была пустая чаша. Выжженная, очищенная огнём стыда и насилия. Готовая. Готовая к заполнению. Чем? Она не знала. Но знала, что чем бы это ни было, это будет темно, сильно и будет пахнуть не жизнью, а чем-то другим. Семенем, пролитым на мёртвую землю.

Она остановилась на каком-то мосту через замерзающую речушку. Посмотрела вниз, на чёрную, маслянистую воду. Её отражение качалось на мелкой ряби – бледное, размытое. Она плюнула в него. Слюна упала в воду, на мгновение исказив изображение, и её лицо распалось на части, прежде чем снова сложиться. Уже немного другим.

Она повернулась и пошла дальше. В кармане пальто стучали о бедро несколько монет и смятые купюры – плата за смену. Плата за молчание. Плата за знание. Семя.

Часть 2: Трансформация. Грязь как валюта