Юрий Буреве Плоть

Акт 1: Прибытие. Руины

Вокзал встретил её гулом, который не смолкал ни на секунду. Не гулом толпы или поездов – гулом пустоты, заключённой в железобетонные своды, воздух пах углём, металлической пылью и мокрым асфальтом. Анжела поставила на землю свой единственный чемодан, небольшой, с потёртым углом. В нём – руины. Осколки фарфоровой кружки, которую она не стала склеивать. Пачка писем, перевязанных бечёвкой. Два свитера, которые пахли уже не домом, а нафталином и далью. Одежда, которая сидела на теле, ставшем чужим.

Дождь не лил, он сеял: мелкий, колючий, проникающий под пальто. Ветер, резкий и неуместный, норовил залезть под подол юбки и студить кожу выше колен. Это не был «ветер перемен». Это был сквозняк. Сквозняк, тянувший из городских трущоб, из промзон, из раскрытых подвалов, выдувавший на свет всю промозглую изнанку этого места.

Она подняла воротник и пошла, волоча чемодан за собой. Колесо подскакивало на плитках, издавая сухой, раздражающий стук. Город за вокзалом был плоским и низким. Дома-коробки, облупившаяся штукатурка, редкие вывески с потускневшими буквами. Люди шли, не глядя по сторонам, уткнувшись в асфальт. У неё не было карты, только клочок бумаги с адресом: улица Кирпичная, 17, общежитие для рабочих «Металлург». Такси она не поймала – они проносились мимо, брызгая грязью. Пришлось идти пешком.

«Развод – это не бумажка из загса, – пронеслось в голове обрывком. – Это когда ты выносишь мусорное ведро, а возвращаешься, и в квартире пахнет тобой, но ты здесь чужая. Каждый предмет смотрит на тебя пустыми глазами и спрашивает: «А что ты тут делаешь?». Остался только запах. Запах его немытых носков, закатившихся под кровать. Запах старого пива и равнодушия. И этот запах ты не выветришь. Ты везешь его с собой. В сумке. В лёгких. В этом чемодане».

Кирпичная улица оказалась длинным, унылым коридором между двумя рядами одинаковых пятиэтажек. Общежитие было серым, с облупившейся краской, с чёрными подтёками под окнами. Дверь в подъезд не закрывалась, придерживалась кирпичом. Внутри пахло варёной капустой, сыростью и дешёвым табаком. Дежурная, женщина с лицом, как смятая бумага, не глядя протянула ключ.

– Третий этаж. Девятая комната. Санузел в конце коридора. Горячая вода по средам и субботам с восьми до десяти. Правила на стене.

Комната была крошечной, казённой. Одна узкая койка с продавленным матрасом. Стол, привинченный к стене. Тумбочка. На стенах – когда-то зелёная матерчатая обивка, теперь протёртая до дыр, пропитанная запахом тысяч чужих сигарет. Этот запах был густым, осязаемым, он висел в воздухе тяжёлым покрывалом. Анжела открыла чемодан, но не стала ничего вынимать. Просто поставила его в угол, у ножки кровати. Он стоял там, как памятник, как надгробие.

Она села на койку. Пружины жалобно скрипнули. За окном медленно смеркалось. Серый свет угасал, не уступая место темноте, а растворяясь в ней, превращая комнату в подобие аквариума с мутной водой.

Ночь наступила тихо, без предупреждения. Она легла на спину, уставившись в потолок. Прямо над ней зияла трещина – длинная, извилистая, как река на старой карте. Она следила за её изгибами, пока глаза не начали слипаться.

И тогда пришли не мысли, а ощущения. Всплыло не лицо мужа, не ссоры, не слова. Всплыло ощущение. Тычки в темноте. Нерешительные, вялые, будто он и сам не понимал, зачем это делает. И она лежала, глядя в потолок их спальни, на тот самый скол в штукатурке, который она изучила до мельчайших деталей. Маленький, серый скол, похожий на звезду. Она концентрировалась на нём, отключаясь от всего, от этих движений сверху, от тяжёлого дыхания в ухе. Внутри не было боли. Не было даже обиды. Была пустота. Огромная, бездонная, как космос. Он заполнял её собой, а она в это время путешествовала по трещинам на потолке.

Теперь эта пустота была не внутри. Она материализовалась. Она была здесь, в этой комнате, в этом чемодане, в этом городе. Она была плотнее воздуха, холоднее кафеля в общем туалете в конце коридора.

Под утро, когда за стеной кто-то начал кашлять – надрывно, долго, – Анжела встала. Ноги были ватными. Она подошла к маленькому, потускневшему зеркалу, висевшему над умывальником. В нём отражалось смутное пятно – силуэт женщины в растерзанном платье, с тёмными провалами вместо глаз. Черты лица расплывались, не желая складываться в знакомое отражение. Она смотрела на это пятно, и пятно смотрело на неё. Узнавания не произошло. Там, в глубине зеркала, была не Анжела. Там была только тень, приехавшая с вокзала с чемоданом руин. И тишина. Та самая тишина, что громче любого гула.

За окном, на Кирпичной улице, завёлся и чихнул первый грузовик. Новый день начинался. Ей нужно было искать работу.

Акт 2: «Надежда». Устройство

День начался с поиска денег, которых не было. Анжела обошла пять точек, отмеченных на самодельной карте из разговоров в общаге: магазин «Продукты», где требовалась грузчица (посмотрели на её руки и покачали головой); швейный цех (запах крахмала и машинного масла вызвал тошноту); пункт приёма стеклотары (мужик за прилавком оценивающе провёл глазами от щиколоток до шеи и предложил «договориться частным порядком» – она развернулась и вышла, не сказав ни слова). К полудню ноги гудели, а в желудке сосала одна и та же, знакомая пустота. Не голод – отсутствие всего.

«Надежда» нашла её сама. Вернее, её нашёл жёлтый, мигающий неон, тускло светящийся в сером свете дня. Вывеска висела криво, буква «д» давно не горела, превратив название в унылый каламбур: «На е жа». Запылённое стекло витрины, за которым смутно угадывались силуэты столов и темнота. Дверь – с облезшей краской и ручкой, отполированной тысячами ладоней.

Она толкнула её. Внутри пахло. Не просто запах, а густая, слоёная атмосфера. Нижний пласт – прогорклый жир, многолетний фритюр, въевшийся в стены. Средний – хлорка и кислота от чистящих средств, которыми пытались забить первый, только усугубляя удушье. И верхний, текучий – пар от чая, сладкий одеколон, пот. Воздух был тёплым и вязким, как бульон.

Пол под ногами слегка лип, издавая при каждом шаге тихий, отрывистый звук. Столы, расставленные в беспорядке, были исцарапаны – инициалы, телефонные номера, неприличные слова, выведенные ключами или ножом. На некоторых столешницах лежали застывшие лужицы чего-то тёмного, словно смолы. Освещение – несколько ламп под зелёными абажурами, отбрасывавших болезненный, болотный свет.

За стойкой, уставленной рядами пыльных бутылок с дешёвым портвейном и водкой, стоял мужчина лет пятидесяти, в мятом клетчатом пиджаке. Его лицо было не старым, а потухшим. Глаза – как два пепла, в которых не тлело ничего. Он вытирал стакан грязной тряпкой, движения были автоматическими, без цели.

– Хозяин? – голос Анжелы прозвучал хрипло от долгого молчания.

Он медленно поднял на неё взгляд, будто фокусируясь издалека.

– А тебе зачем? Уже открыто. Садись, чего стоишь.

– Мне работу. Ищу.

Он поставил стакан, взял со стойки пачку «Примы», вытащил одну, прикурил от газовой зажигалки с треском. Дым стлался сизой пеленой.

– Опыт есть?

– Нет.

– Ну и ладно. Тут не Эрмитаж. Ночные смены. С десяти до шести. Мытьё, подача, уборка. Плата – ежедневно, наличными. Доля с чаевых, если будут. Только запомни, – он сделал затяжку, выпустил дым в сторону её лица. – Народ тут… разный. Особенно ночью. Главное – не груби. Не умничай. Принеси-подай-заткнись. А то бармен Сергей не заступится. Он у нас тихий. Сам не лезет и тебя не выручит. Понятно?

– А если что… – начала она, глядя куда-то мимо его уха.

– Если что, – перебил он, резко стряхнув пепел на липкий пол, – туалет в конце зала. Дверь на щеколду изнутри. Всё цивильно. Тебя не убьют. Максимум – пощупают. Не понравится – щёлкни щеколдой и переждишь. Работу хочешь? Или нет?

В его голосе не было ни угрозы, ни издевки. Была констатация. Правила техники безопасности в опасном цеху. Он не предлагал защиту, он указывал на ближайшее укрытие. И в этой откровенности было что-то почти честное.

– Хочу, – сказала Анжела.

– Завтра в десять. Форма там, – он кивнул на дверь за стойкой, ведущую, видимо, в подсобку. – Можешь примерить. И смой с себя этот… вид. Тут не на панихиду пришли.

Он отвернулся, закончив разговор. Анжела прошла за стойку. В подсобке, в узком проходе между ящиками с бутылками и мешками лука, висело несколько платьев – коротких, из дешёвого тёмного полиэстера, с белыми отложными воротничками и манжетами, давно посеревшими от стирки. Она сняла первое с вешалки. Ткань была холодной и слегка влажной на ощупь, будто её только что вынули из плохо отжатой стиральной машины. Она поднесла её к лицу. Запах. Чужой пот. Не резкий, а стойкий, въевшийся, смешанный с тем же фритюром и отбеливателем. Запах работы. Запах «Надежды».

На следующую ночь она стояла за той же стойкой, но по другую сторону. Платье сидело мешковато, врезалось под мышками. Хозяин, представившийся дядей Валерой, показал ей три вещи: где кран с полугорячей водой, где тряпки и где спрятан ключ от ящика с выручкой («на случай, если меня не будет, а полиция придёт»). Бармен Сергей, худой, болезненного вида парень, лишь кивнул ей и погрузился в созерцание чёрного экрана маленького телевизора, показывающего снег.

Первые посетители пришли после одиннадцати. Двое, явно с завода, в спецовках, заляпанных мазутом. Заказали по сто грамм «андроповки» и две порции пельменей «по-домашнему», которые пахли картоном. Они пили молча, уставясь в стаканы. Даже не посмотрели на неё. Анжела вытерла стол после них влажной, липкой тряпкой. Вода в тазике быстро стала мутно-серой.

Потом пришла пара – мужчина в дорогой, но мятой кожанке и девушка с неестественно яркими волосами и пустым взглядом. Он заказал коньяк, которого, как выяснилось, не было. В итоге взял ту же водку, но в дорогой, пыльной бутылке, для вида. Девушка пила сок через трубочку, не отрываясь от телефона. Его рука всё время лежала у неё на колене, большой палец водил круги по тонкой ткани. Анжела отнесла им счёт. Мужчина, не глядя, сунул ей свернутые купюры. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони. Они были тёплыми и влажными.

К трём ночи зал опустел. Сергей дремал, облокотившись на стойку. Дядя Валера куда-то ушёл. Тишину нарушал только гул холодильника-витрины и редкие грузовики за окном. Анжела начала мыть скопившуюся гору стаканов. Вода была едва тёплой, моющее средство плохо пенилось, оставляя жирные разводы. Она терла стекло щёткой, споласкивала, ставила на сушилку. Механические движения. Руки делали своё дело, мысли висели где-то сбоку, белые и лёгкие, как пар.

Она наклонилась над раковиной, чтобы сполоснуть очередной стакан, и вдруг увидела отражение. Не в зеркале – его тут не было. В выпуклой, блестящей поверхности нержавеющего крана. Искажённое, вытянутое, как в кривом зеркале, лицо. Черты расплылись, глаза превратились в тёмные впадины, рот – в тонкую щель. Это была не она. Это была тень в полинявшем платье, отмывающая чужие стаканы в жёлтом свете «Надежды». Без имени, без прошлого, без будущего. Просто функция. Пар, поднимающийся от воды, затуманил отражение, и оно исчезло.

Она выпрямилась, вытерла руки о подол. На пальцах осталась липкость от моющего средства и жира. Она поднесла их к носу. Пахло химией и чужими жизнями. В груди не шевельнулось ничего – ни отвращения, ни тоски. Была только усталость, глубокая и безэмоциональная, как та ночь за окном. Она посмотрела на часы. До конца смены оставалось три часа. В туалете в конце зала щеколда блестела, обещая временное, шаткое убежище. Она перевела взгляд на дверь. Ждала, когда она откроется и впустит следующего.

Акт 3: Ночная смена. Тени

Десять часов вечера. Неоновая «Надежда» зажглась, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтое, больное пятно. Анжела вошла первой. Воздух внутри стоял спёртый, ещё не перемешанный дыханием посетителей, но уже насыщенный вчерашними запахами: застоявшийся табак, кислота, жир. Она включила свет. Лампы под зелёными абажурами мигнули раз, другой, прежде чем загореться ровным, унылым светом.

Первым делом – проверка. Дядя Валера оставил список. Краны работают. Холодильники гудят. В туалете – запас туалетной бумаги, куска два. Мыло в диспенсере жидкое, розовое, разбавленное до прозрачности. Она потрогала щеколду на двери – металл холодный, ход тугой. «Всё цивильно», – эхом отозвалось в памяти.

В половине одиннадцатого пришёл Сергей. Вошёл бесшумно, словно не открывая дверь, а просочившись сквозь щель. Кивнул ей, не глядя в глаза, прошёл за стойку. Надел поверх футболки чёрный фартук, засаленный на груди. Его руки, двигавшиеся привычно, расставляя бутылки, были покрыты татуировками – синими, выцветшими, с расплывчатыми контурами. Птицы, какие-то надписи, на правом предплечье – грубый шрам, будто от ожога или пореза, зашитого кое-как. Он ничего не сказал. Занял свой пост у маленького телевизора, включил его. Опять снег.

Клиентов было мало. Как будто город в эту ночь решил обойти «Надежду» стороной. Первыми зашли двое дальнобойщиков, в комбинезонах, пахнущих соляркой и дорогой. Заказали по двойной водке и жареной картошки. Ели быстро, жадно, разговаривали о рейсе, о деньгах, о какой-то «сволочи на посту». Выпили, расплатились, ушли, хлопнув дверью. Воздух на секунду освежился запахом ночной автострады, а потом снова сгустился, стал тяжёлым, как сироп.

В углу, у самого туалета, сидел пьяница. Постоянный, как позже объяснил Сергей одним словом. Мужик лет шестидесяти, в драном пальто, пил портвейн из гранёного стакана, купленного тут же. Пил медленно, с расстановкой, будто совершал ритуал. Время от времени что-то бормотал себе под нос, спорил с невидимым собеседником. На Анжелу не смотрел. Она подходила, забирала пустую бутылку, ставила новую. Он кивал, не поднимая головы. Его присутствие было частью интерьера, как трещина на стене или протёртый линолеум.

Анжела мыла стаканы, протирала уже чистые столы, поправляла салфетницы. Движения механические, заученные за одну смену. Но спина, между лопаток, постоянно была напряжена. Она чувствовала взгляд. Не пьяницы, не редких гостей. Взгляд бармена. Сергей почти не поворачивался к ней, но она ловила его отражение в тёмном стекле витрины со спиртным, в полированном кране. Он смотрел. Не как мужчина на женщину. Смотрел, как смотрят на новый механизм, оценивая, не сломается ли. Его молчание было плотным, давящим. В нём не было враждебности – было равнодушие, которое пугало больше крика. Односложные ответы: «Ага», «Нет», «Там», – казались не общением, а звуками, которые издаёт механизм.

Воздух в кафе сгущался с каждым часом. Даже гул вытяжки над плитой звучал иначе – не ровным фоном, а низко, угрожающе, будто что-то тяжёлое и невидимое перекатывалось в вентиляционных трубах. Гул холодильников стал назойливее.

Без пятнадцати час ночи дверь открылась. Вошёл не клиент – вошла масса. Массивный, широкоплечий мужчина, за ним потянулся холодный воздух и стойкий, едкий запах махорки и пота. Он был в робе грузчика, пропитанной грязью и солью. Лицо крупное, одутловатое, с мелкими, глубоко посаженными глазами. Они медленно обвели зал, скользнули по пьянице, по Сергею, остановились на Анжеле. Взгляд был пустым, как у животного, лишённым мысли, но полным неосознанной концентрации. Он не улыбался, не хмурился. Просто смотрел.

Сергей, не отрываясь от экрана с бегущими полосами, произнёс глухо:

– Гора. Угол.

Массивный мужчина – Гора – кивнул раз, тяжело ступил в дальний угол зала, к самому тёмному столу, и опустился на стул. Мебель под ним жалобно скрипнула. Он ничего не заказал. Просто сидел, положив огромные, покрытые ссадинами и грязью ладони на стол, и смотрел. Его взгляд был прикован к Анжеле. Он следил за каждым её движением: как она берёт тряпку, как проводит по стойке, как поправляет волосы. Не с похотливым интересом, а с той самой животной, бездумной концентрацией, с какой зверь в клетке может следить за движением смотрителя. От него исходила тяжёлая, почти осязаемая аура – немого ожидания.

Анжела почувствовала, как под полиэстером форменного платья по спине пробежала холодная струйка пота. Не от страха ещё, а от напряжения, от этого давящего, немого внимания. Она старалась двигаться естественно, но её движения стали чуть более резкими, отрывистыми. Она украдкой посмотрела на Сергея. Тот вытирал бокал той же грязной тряпкой, его лицо было каменным.

Прошло минут двадцать тишины, нарушаемой только бормотанием пьяницы и гулом техники. Внезапно Сергей, не меняя интонации, ровным, бытовым голосом, будто сообщая о погоде, сказал:

– Туалет в конце. Там засрано. Не жди уборщицу до утра.

Анжела перевела на него взгляд. Он смотрел на бокал, будто разговаривал с ним.

– Поняла, – ответила она так же ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Фраза повисла в воздухе. Она не была про туалет. Она была про щеколду. Про укрытие. Про то, что «всё цивильно», но уборщицы до утра не будет. И что-то в этой констатации, в этом безразличии, с которым он обозначил правила игры в присутствии Горы, сжало ей горло.

Гора в углу не шелохнулся. Только его взгляд, казалось, стал ещё тяжелее, ещё пристальнее.

Возникла та напряжённая тишина, которую не нарушить. Она была гуще любого шума. Даже пьяница в углу замолчал, притих, будто почувствовал изменение атмосферы. Анжела стояла за стойкой, пальцы непроизвольно сжали край мокрой тряпки. В ушах стучала кровь, сливаясь с низким гулом холодильников в один угрожающий гул. Она смотрела на дверь туалета в конце зала. Расстояние – метров десять. По прямой. Мимо столов. Мимо угла, где сидел Гора. Металлическая щеколда блестела в тусклом свете, как маячок. Обещание. И приговор.

Она поняла, что это и есть работа. Не мытьё стаканов и подача пельменей. Это. Эта тишина. Этот взгляд. Эта готовность в любой момент сделать десять шагов к двери с тугой железной скобой. И понимание, что эти десять шагов могут быть последним, что от неё потребуют.

Гора медленно поднялся. Стул взвыл под ним. Он не посмотрел больше ни на кого, развернулся и тяжелой, шаркающей походкой пошёл к выходу. Дверь открылась, впустила порцию ледяного воздуха и запаха ночного города, и захлопнулась.

Только тогда Анжела разжала пальцы. Тряпка с глухим шлепком упала в таз с грязной водой. Она вздохнула, и воздух ворвался в лёгкие резко, болезненно. Сергей переключил канал на телевизоре. Появилось размытое изображение какой-то старой комедии, зазвучала фальшивая музыка.