Эрнст Юнгер Перед стеной времени

В этом смысле шахматная партия тоже оканчивается не выигрышем и не проигрышем, а тем, что черные и белые фигуры убираются с доски и прячутся в ящик. Однако после физического завершения игры сохраняется воспоминание о сотканной материи, о прозвучавшей мелодии. Его-то мы и воспринимаем как победу или поражение. После битвы остается не только Сципион[8], но и Ганнибал. Ни в своем историческом времени, ни в вечности они не могут существовать друг без друга. Победа – не последний ход, а сумма всех ходов.

С другой стороны, жизнь скорее похожа на пасьянс, раскладывая который одинокий игрок не в силах повлиять на то, как лягут карты. Он лишь знает, какие комбинации возможны в рамках данной игры, и старается упорядочить то, что ему выпало. Удачное начало порой бывает испорчено, а иной раз, напротив, неожиданный поворот делает неблагоприятное положение благоприятным. Король может окончить жизнь на эшафоте, а тот, кто родился слепоглухонемым, может отыскать крошечную щель, выбраться из своей норы наверх, в большой мир, и обрести там сокровище.

Конечно, это тоже можно воспринимать как нечто предрешенное. Спор о свободе и судьбе охватывает все сферы нашего существования и будет продолжаться вечно. Если и обезглавленный король, и слепоглухонемой ребенок исполнили свое предназначение, то победа, вероятно, не определяется полученным призом. На кону может быть корона, а может быть горсть орехов – исхода партии это не меняет. Диоген ценил возможность греться на солнце выше, чем власть над Азией[9], а «корону жизни»[10] можно обрести и через мученичество.

Астрологическое знание не способно повлиять ни на победу или поражение, ни на то, каков будет приз. Оно ставит диагноз и дает прогноз, но не предлагает рецепта, судит о стиле, но не воздействует на него, оценивает графологические особенности написанного, но не делает линий более четкими и плавными. Попытка что-то улучшить, опираясь на астрологические предсказания, привела бы скорее к противоположному результату. Чтобы обрести почерк, нужно забыть о прописях. Человек, намеренно живущий по гороскопу, был бы подобен вечному школьнику, который только переписывает заданные образцы и не способен подняться с этой ступени на следующую. Ошибки сопутствуют жизни, как тени свету. К тому же, зная, когда пробьет наш час, мы не освобождаемся из-под власти судьбы. Эта мысль, завораживавшая Шекспира и Шиллера, не оставляет равнодушными тех, кто воспринимает человеческую жизнь как драму. И Цезарь, и Валленштейн были предупреждены о грозившей им беде.

Учитывая все эти ограничения, нельзя не задуматься о том, зачем вообще нужны предсказания. Если с их помощью можно лишь узнать о неминуемом, но нельзя ничего исправить, то, вероятно, они бессмысленны и даже вредоносны? В чем же заключается их неизменная притягательность для людей?

Желание заглянуть в будущее, как и любая другая потребность, свидетельствует о неудовлетворенности. Человек предполагает, что пробелы должны быть восполнены, и тогда игра приобретет смысл. Предсказатель и пытается восполнить: ничего не меняя, он хотя бы дает какую-то уверенность.

Если шахматный король оказывается в опасности, то королева жертвует собой, а пешка выдвигается вперед. Эта закономерность действует и за пределами клетчатой доски, ведь отношения между фигурами в шахматах являются отражением мирового порядка. Однако деяния исторических королей тоже, в свою очередь, отражают игру иных сил.

То, что происходит в кассовых залах крупного банка, где передаются из рук в руки деньги, векселя, чеки и другие символы могущества, производит впечатление напряженной самодостаточной деятельности. Чем более развита экономическая активность, тем менее заметно, на каком тонком искусственно сколоченном настиле она разворачивается. Сами по себе бумаги ничего не стоят. Их неотъемлемое свойство заключается в том, что они приобретают ценность только в сопоставлении с чем-то другим: работой, землей, товарами или золотом, спрятанном в подвале. Эта связь слаба и почти невидима. Беря в руки банкноту, мы не требуем, чтобы нам показали золото, которое она обозначает. Словно совершенно неважно, существует ли оно вообще. Те, кто дает ссуды под залог имущества, чаще всего не посещают домов, служащих гарантией возврата долга.

И все же деньги всегда воспринимаются нами как нечто не вполне надежное. Эта неуверенность заметно возрастает в периоды кризисов. Тогда у нас возникает потребность видеть то, что бумаги обозначают: землю, пшеницу, дома, золотые слитки. Если же товары находятся где-то далеко, в труднодоступном месте, нам хочется, чтобы кто-нибудь сказал нам, что они действительно там. Иначе говоря, чтобы кто-то восполнил пробел.

Эта потребность заявляет о себе повсеместно. В человеке неистребимо желание слышать, что его поступки, труды и встречи с другими людьми значат больше, чем ему кажется, что во всем этом отражаются высшие силы, что происходящие с ним события имеют смысл – одним словом, что у него есть судьба. И это желание становится тем настойчивее, чем более технически-абстрактный мегаполисный характер приобретает наша жизнь. Наиболее острые формы оно принимает в моменты таких кризисов или даже катастроф, которые заставляют нас усомниться либо вовсе разувериться в благотворности технического прогресса. Тогда человек особенно нуждается в предсказаниях со ссылками на некие силы, находящиеся за пределами товарно-денежных отношений, вне круговорота повседневности. Он нуждается в восполнителе пустот.

Такова причина поразительной популярности астрологии в наше время. Ее сила не в соответствии принципам сегодняшней жизни, а в противопоставленности им. Поэтому астролог, защищающий свое искусство как науку, находится не на своей территории. Поле его силы – вне науки. Он может сколько угодно говорить, что пользуется научными инструментами; математико-астрономические вычисления не выведут нас из сферы синоптических наблюдений за положением небесных тел. Для выхода за эти пределы необходим дар предвидения.

Не следует пытаться однозначно установить, имеет ли астрология какое-нибудь отношение к действительности и если да, то какое. Этот спор оказывается более содержательным, когда мы в нем не участвуем. Он протекает на том поле, где два мировоззрения сталкиваются так непримиримо, как нигде. Это дает нам целостное представление о предмете дискуссии, а именно – о невидимом мире.

Для человека спорить о том, что говорят звезды, – праздное занятие. Так было и будет всегда. Однако потребность людей в предугадывании грядущего не становится от этого менее очевидной. Она неискоренима, и никакое знание не способно ее удовлетворить. Поэтому астролог, стремящийся доказать научность своих достижений, движется в неверном направлении. В случае успеха он выиграет не больше, чем любители шахмат от изобретения шахматного автомата.

Есть сокровища, ценность которых меняется в зависимости от того, каким ключом мы отпираем хранилище. Возьмем, к примеру, золото. В его видимом блеске отражается мифическая сила. Утратив этот отсвет, оно стало бы обыкновенным материалом, не лучше многих других.

То преимущество, которое золото получает перед остальными металлами, обосновать невозможно. Скорее нам удастся установить, что его высокая стоимость в глазах человечества базируется на предубеждении. В таком случае все сокровища, спрятанные в сейфах, значительно подешевеют. Цены на золото упадут до уровня, обусловленного его пользой для промышленности. Оно утратит то свойство, из-за которого люди ставили на карту жизнь и честь, отправлялись в далекие экспедиции, пускались в алхимические спекуляции.

Подобные атаки на миф о золоте действительно предпринимаются, и они могли бы увенчаться успехом при условии абсолютного господства технико-экономического мышления. В мире, где нет ни цветов, ни украшений, золото перестало бы быть золотом.

Точно так же измеримая, вычисляемая судьба перестала бы быть судьбой. Ее можно предугадывать, предчувствовать, бояться, но не знать. В противном случае все люди жили бы как заключенные, приговоренные к смерти и ждущие известного им часа казни.

Выступая с речами в поддержку гороскопов или против них, каждая из сторон должна приводить лишь те аргументы, которые она взрастила на своем поле. Это относится и к разговору о том, не переоцениваем ли мы роль рождения, ведь оно, в сравнении с зачатием, носит лишь переходный характер. В истории астрологии действительно бывало (уже у вавилонян, особенно в эллинистический период), что гороскопам, составленным по дате зачатия, отдавалось преимущество перед натальными гороскопами. Люди знали благоприятные для зачатия дни и часы. Грек говорил «посадить человека» точно так же, как мы говорим «посадить дерево».

Какое из двух событий принимать за точку отсчета – этот вопрос, разумеется, имеет второстепенное значение. Главное, что если судьбинное время(Schicksalszeit) вообще существует, то оно должно длиться не меньше астрономического или механического, однако не может члениться так же, как они. Оно тоже состоит из часов, только других. Здесь мы видим различие, подобное тому, которое существует между церковным и астрономическим годом. Религиозные праздники, чей цикл, кстати, связан со смертью и страданием, распределены неравномерно и выпадают на разные календарные дни. Церковный год скрывает в себе большой гороскоп «Человека», координируя его путь с солнечным годом. Это часы, которые церковь не создает, но предлагает людям в качестве восполнителя, ведь роль священников испокон века заключалась именно в том, чтобы заполнять пустоты. Это колесо, в котором церковь крутится, ведь праздники древнее, чем она сама. Если, исходя из технических и экономических соображений, перевести ее на новое всемирное время, она получит удар не только по своей обрядовой стороне как времяустанавливающая сила (zeitsetzende Macht), но и по своему ядру как сила времяпринимающая (zeitempfangende).

Если время судьбы бежит (пусть и не в том ритме, что астрономическое), знания нескольких узлов должно быть достаточно для того, чтобы оценить всю сеть и предугадать, каким будет улов. Обязательные условия – установленная связь между зачатием, рождением и смертью, а также возможность выявления благоприятных и неблагоприятных дней. Различие же между натальными гороскопами и гороскопами, составленными по дате зачатия, второстепенно. На практике астрологи могут использовать для анализа положения небесных тел другие важные жизненные события, особенно если час рождения неизвестен или же оказывается на пересечении каких-либо значимых линий.

Подлинная трудность заключается не в получении данных, а в их оценке. В частности, мы слишком мало знаем о роли событий. В наших сновидениях она ощущается отчетливее. То, что представляется нам важным, может оказаться ничтожным; то, что мы считали неудачей, может обернуться удачей, и наоборот. Иногда выигрыш в лотерею приносит человеку несчастье, а ранение спасает его от гибели в следующем жестоком бою. Тот, кто выступает как восполнитель пробелов, должен прежде всего указать рожденному, что для него важно. Заключение варьируется в зависимости от особенностей личной судьбы и от поставленной задачи. И рождение, и зачатие, и любая другая дата – это лишь ключ, намек, но не свидетельство. Конечно, в некоторых случаях удается прийти к выводу, затрагивающему нечто более важное, чем события жизни, то, от чего зависят и они сами, и их развитие. Глубина возможных суждений определяется проницательностью толкователя-восполнителя.

В этой связи нельзя не упомянуть о другой проблеме – проблеме оценки характеров.

Как известно, графолог не способен определить, написан ли представленный документ мужской рукой или женской. Если графология не в состоянии ответить на такой вопрос, то она, казалось бы, и вовсе не имеет права на существование. Однако можно рассудить и иначе: пол не так важен, как характер. С этим утверждением согласятся и философы, и психологи, и исследователи мифа. В данном случае знание пола важно для оценки личности писавшего, но не обязательно вытекает из этой оценки. Иными словами, на судьбу человека в большей степени влияет характер, который может быть как мужским, так и женским, независимо от физического пола, доставшегося человеку при рождении. На последний вопрос – каким характером обладает человек – графолог ответить сможет. Следовательно, знание и толкование имеют разные задачи. И здесь, и там есть видимое, а есть скрытое. Их отношения укладываются не в формулу «ни… ни…», а в формулу «как… так и…».

Борьба ученых с астрологами чем-то напоминает сражение Дон Кихота с ветряными мельницами. Человек науки оценивает астрологию как дом, возведенный по плану, с которым он хорошо знаком. Измерив это здание при помощи своих критериев и методов, он находит, что оно построено плохо. Он не принимает во внимание различий между понятием и представлением, между абстрактным и конкретным знанием и, наконец, между знанием и мудростью. Поэтому его нападки приносят мало пользы. Он лишь с досадой смотрит, как презираемое им растет и ширится.

Если же мы войдем в дом астрологии без предубеждений, то скоро почувствуем, что здесь действительно присутствует некое знание. Наше зрение, сделавшись острее, начнет различать астрологические типы или, по меньшей мере, типы, похожие на астрологические. Разумеется, нам не измерить эти фигуры как геометрические, однако таково их отличительное свойство: они не имеют числового значения.

Мы не станем судить о том, насколько правдива астрологическая типология. Человеку, несомненно, присуще так-бытие, которое лежит глубже всех его свойств, равно проявляя себя в чертах его тела, духа и характера. Учения, дающие знания о так-бытии, были бы для нас очень ценны. Они не только сделали ли бы наш пространственно-временной путь более легким и безопасным, но и помогли бы нам в восполнении(Erganzung)[пробелов].

Взгляд, охватывающий человека в его судьбинной глубине, должен доходить до основ, в том числе до основ враждебности и гармонии. Должен объять личность со всеми присущими ей добродетелями и ошибками, которые отыгрывают друг друга подобно свету и тени. Преимущества и недостатки не свидетельствуют ни о гармонии, ни о ее отсутствии. Они могут дополнять друг друга, как ключ и замочная скважина. А то, что достоинства суммируются, есть предубеждение. Ошибка одного порой нам помогает, а добродетель другого – вредит. Тот, кто наблюдает людей, так же как ученый наблюдает животных или созвездия, видит их за пределами общественной и моральной сферы, знает присущие им неотъемлемые свойства. Поэтому он может лучше судить о том месте, где они приобщаются к целостности, об их положении на звездной карте. А такое место существует для каждого.

Если бы астрология служила только для того, чтобы делать наш взгляд восприимчивее к своеобразию человека, ее польза уже была бы немалой – особенно в эпоху, которая стушевывает, удешевляет, стирает это своеобразие, как никакая другая. В данном случае речь идет не столько о новых достоверных знаниях, сколько о развитии познавательной способности. Астрологические фигуры – такие же формы, как и те, которые мы встречаем в учебниках логики, призванных тренировать мышление. Если мы уже научились рассуждать логически, значит, модусы «Барбара» и «Бароко»[11] отслужили свое и могут быть забыты за ненадобностью.

Так же обстоит дело и с астрологическими типами. Они не являются чем-то не имеющим аналогов. И на факты они только намекают. Однако движение, становящееся все быстрее, обретает с их помощью успокоительную глубину. Человеческий ум словно проникает в заброшенные шахты и находит там ценную руду.

Все более и более важную роль в нашем воспитании и образовании играют естественные науки. Их господство в учебных планах утверждается в ущерб классической филологии. Это ни для кого не секрет. Менее известен тот факт, что внутри естественнонаучной сферы соотношение сил тоже меняется – в пользу прикладного знания. Чтобы сдать экзамен после пятого семестра на медицинском факультете, нужно быть неплохим химиком, но не обязательно хорошо разбираться в ботанике и зоологии. Эти дисциплины – описательные, типологизирующие – уступают место динамическим и функциональным системам, к которым уже давно принадлежит и биология. Нечто подобное происходит и в гуманитарных науках, в частности, в истории. Прежние модели разрушаются какой-то муравьиной деятельностью, враждебной по отношению к мифу, закону и опыту отцов. Исследованиям в области метафизики и даже критики познания уделяется все меньше внимания. В результате разум наивнейшим образом ставит свои суждения и методы в зависимость от событий и явлений эмпирического мира.

Примечания