Эрин Дум Аркадия

Ангел‐хранитель

Его губы растянулись в ухмылке,

а большие веселые глаза, казалось, говорили:

«Хочешь меня? Да что у тебя в голове творится?»

Андрас

Солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев. Я сидел на каменной ограде нашего сада, опустив голову, и смотрел на маленькое сокровище у меня в руках – небольшой прямоугольник глянцевой бумаги, немного потрепанный по краям.

Фотография. Несколько лет назад мне удалось стащить ее из альбома одной из наших служащих. С тех пор я прятал ее под подушкой, ревностно оберегая от посторонних. Не хотел, чтобы кто‐то знал, что она у меня. Я знал, что мне нельзя хранить этот снимок. Мне никогда не разрешали иметь что‐то, связанное с ней.

– Андрей! – Я увидел круглое лицо Динки, стоящей на веранде. – Иди сюда.

Она протянула руку, я встал. Школьная форма не спасала от холода: ноги и руки окоченели, пальцы словно примерзли к бумаге. Я подошел к ней, но не стал прятать снимок: Динка знала, что он у меня, ведь я украл фото у нее.

– Тебе подарок от Линчей. – Она положила руку мне на плечо и завела внутрь дома. Я почувствовал тепло ее прикосновения. Но мне этот подарок от семьи Зоры не нужен. Наверняка часы, которые я пока не могу носить, шахматная доска, на которой выгравировано мое имя, или какой‐нибудь дурацкий телескоп, как в прошлый раз. Не хотелось получать что‐то, с чем опять придется играть одному.

Динка увидела, что я держу в руках. Ее губы дрогнули, на лице отразилась грусть.

– Ты все еще не переоделся, – сказала она. – Идем. Потом я приготовлю тебе полдник.

Пока мы поднимались наверх, в мою комнату, я заметил, что первая дверь на площадке приоткрыта. Сквозь щель виднелся темный пол, я молча смотрел на него, когда мы проходили мимо. И вдруг не выдержал, вырвал руку из Динкиной и бросился туда.

– Андрей!

С усилием толкнул тяжелую деревянную дверь и проскользнул в кабинет. Комнату с огромными окнами наполнял болезненно‐бледный свет, здесь всегда царил холод. Обстановка была строгой, в старинном стиле. Я осторожно шел между стеллажами и мраморными бюстами, пока не миновал массивный угловой книжный шкаф.

За ним простиралось пространство, в котором свет и тьма сплетались, в центре было пусто, а по краям комнаты стояли высокие книжные полки. В середине комнаты, на полу из досок светлого дерева была выложена огромная буква Y со строго очерченными контурами. Она же украшала наши ворота, приборы и даже носовые платки.

– А это от комиссии по реформе. Пилотный проект для зоны смешанной застройки…

Он сидел за письменным столом. В комнате было тихо. Мужчина рядом с ним что‐то говорил ему на ухо и подавал бумаги для подписи. С ним всегда кто‐то был – ассистенты, друзья и прислуга. Редко удавалось застать его в одиночестве.

Мне вдруг стало страшно, ведь нельзя его беспокоить. Это одна из тех немногих вещей, которым меня научили. Проблема в том, что я всегда мешал: когда он читал, когда слушал свои пластинки, когда гулял в саду или когда приходили гости.

Пока в гостиной звучали голоса и раздавалось звяканье посуды, я оставался наверху, вцепившись в деревянные перила и болтая ногами в воздухе. Я внимательно слушал, что они говорили, потому что только так, возможно, меня когда‐нибудь пригласят вниз.

Я улыбался, когда они смеялись. Показывал язык, когда они говорили плохо о ком‐то. Замирал от гнева, когда они сердились, и пытался понять, на кого мне тоже стоит злиться. Делал все, чтобы быть похожим на них, и, может быть, однажды я тоже смогу присоединиться к ним.

Может, однажды я не буду мешать…

– Андрей! Иди сюда!

Я обернулся, сердце забилось сильнее, дыхание участилось, ладони вспотели – и это подтолкнуло меня ослушаться снова: неуверенно я вышел из тени и оказался в центре комнаты, залитой светом из окон. Звук моих шагов глухо раздавался в тишине, пока я не остановился точно на семейной монограмме Y за миг до того, как Динка схватила меня за руку.

– Вот ты где! Сколько раз я тебе говорила…

Динка вздохнула и вскинула голову. Ее щеки порозовели, когда она поняла, что нарушила священную тишину, крепко сжала губы, взгляд ее глаз, полных тревоги, метнулся к письменному столу, где двое мужчин даже не шелохнулись.

Наверное, он недоумевал, почему мы все еще здесь.

– В чем дело? – спросил он строго.

Он спросил не меня. Со мной он никогда не говорил. Мы жили в одном доме, но он никогда не смотрел на меня, не улыбался, не брал на руки.

Но в тот день он казался злее обычного. В его грустных глазах стояла какая‐то мертвая пустота. Может, если бы я напомнил ему, какой сегодня день…

– Разреши мне побыть здесь, с тобой? – попросил я с надеждой.

Он даже не взглянул на меня. Мужчина продолжал что‐то тихо говорить, указывая на бумаги, а я решился сделать шаг вперед.

– Папа…

Его приказ рассек воздух, как удар хлыста:

– Радинка, забери его!

Домработница тут же взяла меня за руку, чтобы увести. Я сначала не сопротивлялся – она шепотом успокаивала меня, уговаривала пойти с ней. Но в последний момент упрямство взяло вверх: я вырвался, обогнул Радинку и, сжимая фотографию, снова подошел к нему.

Видел его не очень ясно: я был чуть выше стола, а из окна за спиной отца лился ослепительно‐белый свет и бил мне в лицо. От пыли в воздухе щипало в глазах.

– Я буду хорошо себя вести, – пообещал я тихо. – Честно. Папа, пожалуйста. Можно мне получить тебя в подарок?

Он перестал писать. Меня накрыла волна радости, когда он едва слышно и медленно произнес:

– Подарок?

– Да, – мое лицо озарила надежда, – сегодня мой день рождения. Мы могли бы поиграть или перекусить вместе. Динка делает яблочный сок, он мне так нравится…

– Ты пришел сказать мне… какой сегодня день?

Я осекся, заметив, как он смотрит на меня. По коже пробежал мороз, я растерялся, его тон выбил меня из колеи. В этот момент он увидел фотографию у меня в руках.

В его глазах вспыхнули молнии. Я задрожал, внутри все сжалось, когда его лицо исказилось от чудовищной ярости.

– Как… как ты смеешь! – рявкнул он и отшвырнул бумаги. Он резко поднялся, его тень нависла надо мной. Я попятился, но он одним шагом настиг меня. – Как ты смеешь даже прикасаться к ней!

Он вырвал фотографию у меня из рук. Уголок оторвался. Я пошатнулся, но прежде чем смог отойти, он схватил меня за волосы. От резкой пощечины голова повернулась на девяносто градусов. Комната завращалась, меня замутило, я упал. Ударился головой о пол, лицо горело, а в глазах от боли замелькали мушки.

– Вон! – заорал он, указав Динке рукой на меня. – Убери его! Убери с глаз моих это чудовище!

Меня подхватили и быстро вывели из комнаты. В висках стучало, голова кружилась.

Динка привела меня на кухню, там было жарко из‐за включенной духовки. Она усадила меня на стул, я не сопротивлялся. Сидел неподвижно, уставившись в одну точку. На душе скребли кошки, плечи мелко дрожали, а мозг, казалось, вот‐вот взорвется. Когда она повернула мою голову, я почувствовал жжение возле глаза – отцовский перстень с семейной монограммой рассек кожу.

– Сиди здесь. Я принесу антисептик.

Динка отошла, а я отрешенно посмотрел на то, что держал в руках.

Фотография была надорвана, но мама на ней все еще смотрела на меня. Улыбалась, как ангел. Карие глаза радостно светились, озаряя лицо мягким сиянием. Она бережно обнимала округлившийся живот, в каждой ее черте читалось счастье. Такая улыбка пробуждает радость в других, западает в душу и трогает сердце. Она никого не оставляет равнодушным. Такая же, как и у той девочки в полицейском участке. Я не знаю больше никого с такой улыбкой. С тем «чем‐то», что кажется любовью, с глазами‐полумесяцами и ямочками на обеих щеках. С тем маленьким необычным лицом, от которого мир становился ярче.

Может быть, однажды я снова ее увижу – маленькую королеву чудес. Возьму за руку, и она улыбнется мне так, как не умел никто. Она останется со мной. Выберет меня, как и моя мама.

– Пришел.

Пламя зажигалки осветило мое лицо. Я затянулся, стиснул зубы – холод пробирал до костей.

– Мне было нечем заняться.

– Нам нужно поговорить.

Я вскинул брови. Рядом со мной стояла Зора. Она скрестила руки на груди, прислонившись плечом к той же стене, на которую я опирался, докуривая последнюю сигарету из пачки. Поразительно, Зора как была в детстве занозой в заднице, так ею и осталась.

– В любое время.

– Не… отмахивайся, – предупредила она, поняв, что я не придаю ее словам нужного веса. – Я серьезно.

– Как и всегда. – Я согнул ногу в колене и уперся подошвой в стену.

Ее раздраженный взгляд скользнул к группе девушек на входе у паба. Те разглядывали меня с головы до ног и внимательно наблюдали, как я подносил сигарету к губам рукой в кожаной перчатке. Выражение лица Зоры стало еще колючее.

– Это важно. Мне нужно, чтобы ты был со мной предельно честен. Никакого сарказма, никакой чепухи. Надеюсь, это не слишком большая просьба, – язвительно начала она.

– Я уже делаю все, что ты от меня требуешь. Не пытайся надеть на меня ошейник и сегодня.

– Ты не делаешь ничего из того, что я требую.

– Но ведь именно это тебе и нужно.

Она скривила губы, но в ее проницательном взгляде промелькнуло то, что мы оба знали. Между нами столько всего несказанного, негласные договоры – почти клятвы. Может, где‐то глубоко было и уважение, но за столько лет знакомства оно стало почти незаметным.

– Я не твоя собственность. Ты не вправе меня контролировать – и именно поэтому ты захотела, чтобы это был я. Не делай вид, что это не так! – Я затянулся глубоко, а она молча смотрела на меня, кутаясь в белую шубу. – Это единственная причина, по которой ты пришла ко мне.

– Не единственная.

– Готов поспорить, вторая – это наши чудесные отношения.

– Ладно, – с обидой в голосе прошипела она, – понятно, что сегодня говорить с тобой – это мазохизм. Ты что, не в духе? Чтобы быть еще более невыносимым, чем обычно, тебе надо сильно постараться.

Она одарила меня взглядом, полным яда, отчего во мне закипел гнев.

– Хотя бы не веди себя как обычно. Я не хочу снова извиняться за тебя.

Я с досадой смотрел, как она, развернувшись на каблуках, уходит. Сжал сигарету в зубах, вымещая на фильтре злость, сдавившую грудь будто тисками.

В последнее время я постоянно пребывал в дурном настроении. Просыпался уже злой, а ночью тонул среди белых платьев, прядей темных волос, ресниц, распахнутых над безднами чернее преисподней.

В моих снах бродил вирус. Он прятался в дымке лица Коралин. В черных волосах, в полноте губ, в той улыбке, что ей не принадлежали. Вирус поражал мое подсознание, наполняя его яростью и смятением, как будто не можешь вспомнить что‐то важное или в пальце застряла колючка.

– К черту! – Я бросил окурок на землю и раздавил его ногой. Почувствовал, как свело челюсти, стряхнул с себя раздражение и вошел в клуб. Скинул куртку и оставил ее на диванчике.

На входе в нос ударил резкий запах алкоголя. Неоновые вывески излучали мягкий свет, обрисовывая силуэты людей, двигающихся в полумраке. Я осторожно пошел вперед, музыка становилась громче, и пол под ногами едва заметно подрагивал.

– Привет! Ты тут с кем‐то? – Передо мной остановилась блондинка с откровенно заинтересованным взглядом. Мои глаза скользнули по ее шортам, едва прикрывающим ягодицы, и она, приняв это за ответ, прикусила губу, улыбнувшись. – Подруги сказали, что я должна тебя захватить, – хихикнула она, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха, но смогла достать лишь до плеча. Вцепилась пальцами в мою толстовку, пытаясь удержать равновесие, но я не стал нагибаться, чтобы ей помочь. – Пойдем выпьем с нами? Нас пять девушек, и мы все одни…

– Видимо, не без причины…

Она открыла рот от удивления:

– Ты еще и грубиян! И слишком высокий, – флиртовала она. Кажется, ей нравилось, что я возвышался над всеми, включая ее. – Если хочешь знать, мы одни, потому что ждали, когда ты к нам присоединишься. С тех пор как мы увидели тебя на улице, мы…

Я перестал слушать блондинку, когда увидел ее: на стойке бара в лучах прожекторов танцевала девушка, прекрасная, как мираж. Полированная поверхность под ее ногами отражала соблазнительный силуэт. Облегающие брюки подчеркивали каждую линию – от точеных ног до плавного изгиба талии. Топ сверкал на свету и слегка касался ложбинки между грудями. С закрытыми глазами, подняв руки, она покачивала бедрами в такт музыке, кончиками пальцев скользя по предплечьям. Медленные плавные движения ее тела гипнотизировали, казалось, это сон наяву.

Я уставился на Мирею, не мигая: ее запястья замерли в воздухе, густые ресницы касались высоких скул. Кровь в моих жилах застыла. В одно мгновение мир утратил звуки и краски. Все расплывалось перед глазами.

Она двигалась немного неуклюже, чуть сбивалась с ритма, но выглядела такой… свободной. Длинные волосы распущены и падают на спину. Она обнимала себя руками, приоткрыв губы и позволяя музыке проникать в нее так глубоко, что казалось, у нее вибрировала каждая клеточка кожи, все тело до кончиков пальцев.

И она заворожила всех внизу – идиотов с выступившей от возбуждения слюной. Они смотрели на нее так, будто им явилась сама Дева Мария.

Спокойно.

Я попытался дышать ровно, унять бешено колотящееся сердце, но оказалось, это невозможно. Во мне разрасталось какое‐то чувство – от него затуманило взгляд, а растерянность смешалась с чем‐то более сильным, непостижимым, животным.

Я старался мыслить ясно, гнал от себя эмоции, разрывающие душу, но чем дольше я смотрел, тем отчетливее видел лес рук, тянувшихся к ней. Мужчины хватали и трогали ее, гладили, обнимали. Она так ненавидела любые прикосновения, а теперь будто не замечала, что стала игрушкой в руках толпы. Почему она не открывает глаза?

Какой‐то придурок поднял руку и провел пальцами по ее бедрам, коленям, а потом ниже – до самых лодыжек. Когда я заметил, как она едва заметно пошатнулась, понял, что она не в себе.

– Налейте ей еще выпить! – заорал кто‐то снизу, а потом наклонился и укусил за икру. Она распахнула глаза – черные блестящие бездны, в которых плескался алкоголь, – и подула ему в лицо.

Это невозможно, но выглядела еще красивее, чем обычно.

– Спускайся, детка! Пойдем! – Он ущипнул ее сзади под коленом, заставив зажмуриться, и снова потянулся, как зверь, чтобы достать до нее ртом.

Его язык метнулся вперед, тянулся – и…

– Какого черта! – взвыл он, схватившись за голову. Кто‐то только что вцепился ему в волосы и резко дернул назад. Он обернулся, полный ярости, но тут же побледнел, уткнувшись сначала мне в грудь, а потом увидев пылающий в моих глазах гнев.

– Сделаешь это еще раз, – процедил я сквозь зубы, – и узнаешь, в чем разница между тобой и трупом.

– И в чем?

– Ни в чем, – прошипел я, оказавшись на расстоянии ладони от его лица. Я возвышался над ним, думаю, мой голос скрежетал от злости, и он отступил.

Я знал, что пугаю. Все видели во мне то самое бешеное чудовище, которым я казался. Страх – куда более действенная вещь, чем уважение, и мне всегда нравилось видеть его в чужих глазах. Но в тот момент я действительно хотел, чтобы он дал мне причину расквасить ему морду. Перчатки на руках натянулись, а взгляд скользнул по остальным зрителям, провоцируя их предоставить мне этот повод.

Я схватил ее за бедра, покачивавшиеся над моей головой, и рывком притянул к себе. Закинул на плечо, крепко удерживая рукой, и пошел сквозь толпу с таким выражением лица, что все немедленно расступались, освобождая путь. Она извивалась и пиналась, вися на высоте моего роста.

– Какого черта тебе надо? Отпусти меня!

– Да ты же в стельку пьяна, – прорычал я.

Судя по тому, как заплетался ее язык, она явно не владела собой. Еще споткнется и сломает ногу. Но мне‐то какое дело?

– И что с того? Это тебя не касается!

– Помолчи, – осадил я ее раздраженно, – окажи мне такую милость.

– Да пошел ты!

Она – случайно? – двинула мне локтем по затылку, и я сжал зубы, сдерживаясь. Ну что ж, заслужил. Может, в следующий раз не буду совать нос в чужие дела.

Я подкинул ее на плече, чтобы она устроилась поудобнее, игнорируя ошарашенных людей, смотревших на нас как на двух сумасшедших, и двинулся к выходу.

– Безрассудная. Безответственная. Ты подумала, что сказала бы Зора, увидев тебя в таком состоянии?

– А ты за себя переживай! И вообще, я не на работе. Могу делать что хочу!

Она принялась колотить меня кулаками по спине. Даже не пыталась вырваться или заставить поставить ее – просто лупила.

Я шел по коридору, освещенному неоновыми надписями, а она продолжала орать как одержимая.

– Ты сумасшедший, у тебя серьезные проблемы! Андрас!

– Ну хоть в одном мы согласны, – прошипел я, наклоняясь за курткой и вынуждая ее вцепиться в мою толстовку, чтобы не рухнуть на пол. Ее ногти вонзились в ткань, она чуть выгнулась, пытаясь удержаться, словно разыгравшийся котенок на краю кровати. Я посмеялся бы над ней, если в следующую минуту она не прижалась бы ко мне и я не почувствовал ее мягкую грудь, налитую и удивительно теплую. Я вздрогнул от прикосновения. Боже ты мой, какое у нее тело!

– Паршивый мерзавец, невоспитанный дегенерат!

Она дернула бедрами и задела мое ухо, мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы заставить себя идти дальше. Чувствуя ее ягодицы у щеки, я задумался, уж не поставить ли ее правда на ноги, на… колени.

– Я подам на тебя в суд! Слышишь? Клянусь, клянусь, что на этот раз…

Она меня достала – я чуть куснул округлое бедро. Ее тело сразу же напряглось: ягодицы резко сжались, живот втянулся от тихого вырвавшегося у нее стона. Пальцы судорожно вцепились в мою толстовку, я почувствовал дрожь с внутренней стороны ее бедер. Она на мгновение свела ноги вместе, но тут же подавила желание, упрямая и гордая, как всегда.

– Ты грязный ублюдок, – выдохнула она тихо, с ноткой мучения в голосе.

Похоже, она смирилась с тем, что не вырвется из крепкой хватки, и перестала брыкаться, наказывая меня молчанием. Мы уже дошли до выхода, я прихватил ее пальто, и мы вышли на мороз.

Она вполголоса захныкала, скрестив щиколотки в бесполезной попытке согреться. Не желая доставить мне удовольствие слушать жалобы, она замолчала. Я почувствовал, как ее теплое тело дрожит от холода, тут же достал телефон и позвонил Сергею, чтобы он забрал нас. Мы поехали домой.

Мне пришлось силой вытащить ее, когда она отказалась выходить из машины. Сергей смотрел на нее, нервно постукивая пальцами по рулю, потухшим взглядом человека, который после изматывающего дня мечтает только о постели, так что я взял ее на руки, чтобы не тратить время на уговоры.

Я знал, что она никогда не даст мне ключи от квартиры, поэтому пинком распахнул дверь своей.

Лунный свет проникал сквозь окна. В этом почти сияющем полумраке я проверил, что дверь в другую комнату прикрыта, все тихо и спокойно. Кинув ключи на столик, я швырнул ее пальто на кресло и резко бросил девчонку на диван. Раздался глухой стук – ее упругое тело подскочило на подушках, как на батуте.

Черные пряди тенью рассыпались по плечам, поглотив свет луны. На ее лице отразилась гримаса ярости и презрения. Она уставилась на меня. Если бы взглядом можно было убить, я уже валялся бы мертвым. В ней буквально кипела ненависть. Я чувствовал, как это проникает в меня, до боли сжимая горло, обдавая жаром ниже пояса под тканью боксеров, с силой сдавливая яйца.

– Ненавижу тебя, – резко сказала она.

Член дернулся в брюках. По низу живота побежали мурашки, но я заставил себя подавить этот извращенный позыв, как у монстра, находящего сладость в боли.

Никто не умел ненавидеть меня так, как она. Никто.

– Куртка, – хрипло произнес я, – верни ее.

Я накинул ее на Мирею, потому что она была куда теплее ее пальто, но теперь хотел забрать. Она не двигалась, я решил подойти и наклониться, чтобы взять куртку. Но что‐то меня остановило. Я опустил взгляд, почувствовав, как что‐то давит мне в грудь. Лаковый каблук упирался мне в торс! Поднятая нога, преграждавшая мне путь, казалась в полумраке образцом дерзкой женственности.

Я скользил глазами по этой линии: ступня – изогнутая, вызывающе изящная, четкий изгиб икры, затем – колено. Облегающие брюки подчеркивали округлые ягодицы, между поясницей и краем топа виднелся кусочек гладкой, молочно‐белой кожи.

– Я же тебе сказала: не подходи ко мне больше.

– Ага, – рассеянно ответил я и вздохнул.

– Велела держаться от меня подальше.

– Точно.

– Ясно дала понять, что не хочу тебя больше видеть.

Она наговорила еще кучу всего, и казалось, что самое время поднять ее, накинуть пальто и отправить к себе. И все же…

Моя рука обхватила ее щиколотку. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой лодыжки, медленно сжимая ее. Потом я снова посмотрел на эту девчонку. Увидел ее огромные глаза – глаза прирученной пантеры, слишком очаровательной, слишком хрупкой для клетки, в которую ее загнала жизнь. Она красивая, моя зверушка.

В этой девушке потрясающе соединились сияние звезд, неуверенность и яркие сны. И чем сильнее я пытался это отрицать, тем увереннее она вскрывала мое сердце, как часовщик механизм: гнула шестеренки, поворачивала стрелки и заставляла их идти в своем ритме. В ней было что‐то непостижимое – несокрушимая сила того, кто позволил разломать свой мир, чтобы сквозь руины открылся вид на звезды.

– Так нельзя. Ты не можешь появиться из ниоткуда, забрать меня и везти к себе! – Она попыталась оттолкнуть меня каблуком, дрожа при этом, будто боялась, что прием сработает, и я отступлю. Я лишь крепче сжал ее ногу и не двинулся с места. – Ты не можешь так поступать. Вот так по‐дурацки, по‐своему, защищать меня, словно это не ты разбил мне сердце. Словно тебе вообще есть до меня дело, – прошептала она. – Ты не можешь…

И все же по ночам я продолжаю видеть тебя во сне. Да, именно тебя. Ты идешь, такая маленькая, в моих кошмарах, и даже они не знают, как с тобой справиться. Они рвут на тебе одежду, ставят подножки, преграждают путь и царапают. Пытаются тебя напугать, но ты упрямее любого из них и идешь вперед, а глаза твои полны грез. На лице – улыбка, хотя я никогда не видел, чтобы ты улыбалась. Без чувства вины задаюсь вопросом, какой вкус у твоих губ…