Полная версия:
Эрин Дум Аркадия
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Все как всегда: губы надуты, как у обиженного ребенка, а взгляд дикий, как у настоящего хищника.
– Я еще здесь вообще‐то, – прошипел я со злобой.
Джеймс замер, и только тогда эта девчонка посмотрела на меня. Ее темные глаза встретились с моими. Мое тело напряглось, как струна, во мне расползалось что‐то более ядовитое, чем ненависть, отчего сердце защемило, а грудь будто сжало железным обручем. Но она тут же отвела глаза, делая вид, что меня не существует.
Я не знаю, как называется чувство, которое я испытывал. Барная стойка между нами отчего‐то вызвала у меня странное напряжение – мои кожаные перчатки натянулись на сжатых руках. Что, черт возьми, со мной творится?
Я ушел, чтобы не наделать глупостей. Зашагал прочь из зала: зубы скрипели, внутри все кипело от злости. У меня на пути стоял один из звукооператоров, в парике и с седыми усами, и мирно курил. Его звали Вин, он начал работать тут еще до меня. Я вырвал у него сигарету изо рта и раздавил ногой.
– Здесь курить запрещено.
– Да ты сам тут всегда куришь!
– Я делаю что хочу, – прорычал я, и он обиженно посмотрел на меня.
Мы оба знали, что это чушь, я почти никогда не курил внутри клуба, а ему всегда позволял. Но ярость затмила разум, и я вел себя еще грубее, чем обычно. Вин покачал головой и поправил кепку. Я пошел дальше, краем глаза заметив, как он достал новую сигарету и закурил.
Вообще‐то, перепады настроения мне не свойственны. По крайней мере, обычно. Но эта зверушка умела одним взглядом лишить меня той крохотной толики самообладания, что у меня была.
Я снова вспомнил, как Мирея проникла в мою комнату, влезла в компьютер. Вторглась в мою личную жизнь и замерла с потускневшими, как старое зеркало, глазами. Ее увлек услышанный голос, тот самый, что был для меня и проклятием, и благословением одновременно.
Мне показалось, что вместо крови у меня в венах жестокость. В сердце проник яд, и я почувствовал всю злость и ненависть, которые у меня были, – к себе и к этой девчонке. Она такая маленькая, надломленная и сияющая, она опаснее боли. Я обрушил гнев на нее, а она смотрела на меня глазами, полными слез.
«Это все из‐за тебя», – прошипел голос в моей голове.
В каждом слове слышалось презрение, я вспомнил холодные глаза – голос принадлежал моему отцу. А я не мог вести себя по‐другому, не так, как меня учили с детства, как вбили в голову.
– Андрас!
Я обернулся. Рядом стояла девушка с ресепшен. Она заламывала руки, но смотрела мне прямо в глаза со смесью застенчивости и настойчивости. Кристин немного странная: ведет себя, будто она не такая, как все, но на деле отчаянно ищет одобрения окружающих, особенно тех, кто выше по статусу.
– Зора просила узнать, сможешь ли ты прийти завтра пораньше. И еще я распечатала план мероприятия для службы безопасности. Подумала, может, пригодится, – она протянула мне листы.
Я посмотрел на них, но не взял. На долю секунды она задержала взгляд на моих губах.
– Оставь на стойке у входа. Пусть каждый охранник возьмет, когда они будут уходить.
Кристин опустила руки и кивнула. Она кусала губы, а я вдруг понял, что мысленно назвал ее по имени, даже не задумавшись. Почему других я называю по имени без труда? Почему эту зверушку – нет? Почему с ней, все всегда… так сложно?
Я стиснул зубы. Захотелось во что‐нибудь вцепиться зубами, грызть, пока десны не начнут кровоточить. Ответ я знал и так, но слишком хорошо изучил и себя: я всегда вляпываюсь в неприятности с распростертыми объятиями и улыбкой на лице.
Все простое и правильное – это не про меня. Я питался падалью, тем, что мир уже успел испортить. И ничто, черт возьми, не сводило меня с ума так, как возможность гореть в новом аду.
Я развернулся и ушел, Кристин не успела сказать ни слова. Порывшись в карманах, достал сигареты, вытащил одну, закурил. Пинком распахнул дверь служебного выхода и глубоко затянулся, сжав сигарету зубами. В горле защипало, и, только когда стало невмоготу, я выпустил теплый клубок дыма через ноздри и закрыл глаза.
«Имена – это важно. Называя что‐то по имени, ты даешь этому возможность войти в твою жизнь. Или разрушить ее к чертовой матери…»
Я вспомнил, как сказал ей это. Выдохнул эти слова вместе с дымом, прислонившись затылком к стене. Курил медленно, с длинными затяжками. Не то чтобы у меня зависимость от курения, по крайней мере, не больше, чем от других вредных привычек, но иногда сигареты помогали снять напряжение. Не самый здоровый способ, зато действенный.
Хотя огонь уже добрался до фильтра, я все равно затянулся – хотел почувствовать, как это меня разрушает. Ядовитый дым обжег грудную клетку. Я сжал окурок пальцами и раздраженно выбросил в сторону щелчком.
Я ненавидел слабости. Ненавидел быть уязвимым.
Все, что у меня есть, – веснушчатая кроха, которая еще даже не научилась выговаривать мое имя. Вот почему я прятал ее подальше ото всех. Не хотел, чтобы о ней знали…
А то, что ты носишь на шее, это тогда что?
Во мне вспыхнуло раздражение, словно кто‐то подлил масла в огонь. Ощупал внутренний карман куртки – квадратная выпуклость все еще на месте, напоминает, что я не просто лицемер, а еще и долбанный лжец.
Худшие оскорбления я всегда приберегал для себя самого.
Когда вернулся внутрь, свет уже выключили, а гости разошлись. Я искал ее так, как ищут занозу под кожей.
Она стояла спиной ко мне в раздевалке для персонала: уже переоделась и запихивала униформу в сумку. Не знаю, почему я замер и стал ее разглядывать. Из‐под собранных в хвост волос виднелась бледная шея. Я заметил мягкий изгиб щеки, черные ресницы. Она так и не поняла, что ни хвост, ни мужская футболка не способны скрыть ее дикую красоту.
Я сунул руку в карман куртки и остановился в паре шагов от нее.
– Ты забыла это в тот день.
Я бросил предмет на стол – ежедневник. Она оставила его, когда убегала. И, как бы ни злился на нее, не вернуть его я не мог. И теперь ждал, пока она возьмет ежедневник, скажет хоть что‐нибудь, но она молчала – никакой реакции, даже не обернулась.
Снова это невыносимое покалывание внизу живота. Меня трясло от желания схватить ее за хвост, прижать к себе и заставить посмотреть на меня. Хотелось увидеть, как в ее черных глазах вспыхнут ярость и всепоглощающая ненависть. И в этот момент я вспомнил, что она мне приснилась. Стиснул зубы и шагнул вперед:
– Я с тобой разговариваю.
– Не подходи, – сказала она чужим голосом.
Я остановился. Она наконец обернулась: под ее взглядом воздух буквально звенел от гнева. Я почувствовал всю злость этой девятнадцатилетней колючей девчонки. И мне нестерпимо захотелось притянуть ее к себе, вдохнуть ее дикий запах.
Мне нужно потрахаться.
Каждый раз, когда я на нее смотрел, желание сжигало меня изнутри.
– Никогда больше не подходи ко мне.
– Я? Ты мне велишь к тебе не подходить?
Это, должно быть, шутка. Не может быть, чтобы она сказала это всерьез. Сама мысль, что она произнесла такие слова, показалась мне абсурдной.
Я? Я?
Это она отравляла мою кровь, ее запах витал повсюду. Это ее улыбку я видел по ночам во сне, черт знает почему. Она поселилась в моих снах и осмеливается выгонять меня наяву?
– Ты все правильно понял, – сказала она. – Да, мне придется тебя видеть. Мы будем вместе работать. Я стану наливать тебе выпивку. Но для меня тебя не существует. – Она взглянула на меня с болью, отвращением, ненавистью – со всем тем, что я заставил ее чувствовать. – Мне плевать, как часто ты будешь находиться рядом. Для меня ты никто. И я не хочу больше иметь с тобой ничего общего.
Я молча смотрел ей в глаза, не шелохнувшись. Из всего, что хотелось сказать, произнес только:
– Наконец‐то ты поумнела.
Ее глаза сузились от злости. Схватила ежедневник так, будто я его осквернил. Прежде чем уйти, она вскочила на ноги и резко сказала, будто плюнула мне в лицо:
– Мне пора. Тимми ждет.
– Тимми? Это еще кто?
– Не твое дело. Он колючий, всегда сам по себе, характер хуже некуда, – прошипела она. – Знаешь, он мне очень тебя напоминает.
Она бросила на меня полный злобы взгляд и прошла мимо с высоко поднятой головой, хлестнув меня волосами. Шагала быстро – я даже не успел осознать сказанное. Казалось, она убегала не от меня, а от себя. Вдруг остановилась у выхода из раздевалки.
Сжав пальцы на ручке сумки, собралась с силами и тихо заговорила. Время остановилось, в наступившей тишине я услышал, как она медленно и уверенно произнесла:
– Ты сказал, что хочешь, чтобы меня не было в твоей жизни. Можешь считать, что тебя больше нет в моей.
И ушла. Даже не оглянувшись. Я остался один. Смотрел в пустой дверной проем. На шее от злости пульсировала вена, ноздри щекотал ее дикий аромат, а в голове крутилась лишь одна навязчивая мысль: «Тимми, черт побери, это еще кто?»
Глоток
Ненависть – это всего лишь любовь,
потерявшая надежду.
Я всегда ненавидела Новый год. Если Рождество напоминало о материнской любви, то Новый год – о том, что, кроме нее, в моей жизни больше ничего не осталось. Раньше хотя бы Нова была рядом. Теперь нет даже ее.
Что делает мама? Они будут отмечать праздник в центре? Устроят какую‐нибудь вечеринку? А она… как она сейчас? Я смогу снова ее увидеть?
– Не хочу мешать твоим глубоким думам, – услышала я, нарезая фрукты, – но ты такая мрачная, работаешь со скоростью ленивца и только портишь мои прелестные клубнички. К тому же Зора на тебя смотрит.
Я подняла голову и увидела ее силуэт в темном платье на верхнем этаже. Этим вечером Зора выглядела как королева ночи. На наряд из роскошных тканей цвета полночного неба каскадом спускались нити жемчуга. Она раскинулась на диване, одна рука в доходящей до локтя перчатке цвета слоновой кости лениво покоилась на спинке. Музыка в клубе будто исходила от нее самой, от таинственного взгляда ее красивых глаз.
– Если продолжишь в таком духе, она спустится поговорить с тобой.
– И что она скажет? Я же ничего такого не делаю.
– Ничего? Да твоя разделочная доска похожа на фильмы Квентина Тарантино! – Джеймс поднял кожуру апельсина, которую я пыталась нарезать спиралью. – Это что, поделка из детского сада?!
– Это просто украшение, – пробормотала я.
– Это не просто украшение, – возмутился коллега и закатал рукава. Мы оба были в белых рубашках и черных жилетах, от верхней пуговицы к карману дугой спускалась золотая цепочка. – Если хочешь овладеть искусством миксологии, ты должна обращать внимание на каждую деталь коктейля. Это не просто эстетические безделушки.
Я молча слушала, пока он показывал, как правильно нарезать кожуру. Когда‐то Джеймс пообещал мне, что перестанет пить на работе, возьмет себя в руки и станет настоящим профессионалом, каким и хочет быть. Не знаю почему, но мне приятно, что он сдержал слово. Наверное, потому что первый раз кто‐то выполнил то, что обещал мне…
– До Нового года еще три дня, а такое ощущение, что он уже сегодня! – Руби провела тыльной стороной ладони по лбу.
При виде официантки у меня неожиданно защемило внутри. После того как я на нее накричала и плеснула коктейлем в лицо ее парню, между нами чувствовалась неловкость, что‐то вроде смущения и растерянности одновременно.
Джеймс ухмыльнулся, обнажив острые зубы:
– Праздники, да? Красота…
– Ага! Сплошной восторг. Хотя бы чаевые поднимают настроение. Кстати, вы сегодня придете? – выпалила Руби и застенчиво посмотрела на меня.
– Придете? – переспросила я.
– На вечеринку для персонала, – сказал Джеймс. – Ее после смены каждый год устраивают в заведении неподалеку. Мы ведь не сможем нормально отметить в полночь 31‐го, да и завтра тоже рабочий день.
– Там будут все наши: техники, декораторы, даже эта сумасшедшая Кристин, – добавила Руби.
– Какая радость, – ответила я, и Руби рассмеялась.
Я наблюдала, как она прикрывает рот рукой, возможно, чтобы скрыть щель между передними зубами. По‐моему, Руби ее стесняется, хотя этот изъян делает ее еще более милой.
– Будет весело. И наконец‐то не нужно надевать форму, – подмигнул мне Джеймс. – Никаких правил, никаких запретов, никаких забот.
Его мягкий голос звучал ободряюще, я поняла, на что он намекает.
Джеймс пустил меня к себе домой и ни о чем не спросил, пока я молча страдала. Он не знал, что произошло, но верил, что вечер отдыха пойдет мне на пользу. Но у меня не было настроения.
– Пошли, Мирея, – настаивал он, – иногда важно переключиться, отвлечься, пожить для себя. Нельзя только работать – это вредно. Ты молода, тебе еще и двадцати нет. Разве ты не можешь хотя бы разок просто повеселиться?
– Если хотите немного освежиться перед вечеринкой, можете зайти ко мне, – смущенно сказала Руби. – Джеймс знает, я живу рядом. Можем заглянуть ко мне, а потом пойдем вместе отмечать.
Они оба уставились на меня – ждали, что я отвечу. В тот момент мне хотелось спрятать лицо в густых волосах и провалиться сквозь землю. Я лихорадочно искала предлог, чтобы отказаться. Такие вещи не для меня, да и сам Новый год меня мало волнует. А главное – почти наверняка там будет Андрас. А я не хотела его видеть. От одной только мысли, что мне придется дышать с ним одним воздухом, живот скрутило.
– Сейчас скажет «нет», – хмыкнул Джеймс. – Вот увидишь, я ее хорошо знаю.
Я метнула раздраженный взгляд в его сторону:
– Неправда.
– Значит, да?
– Есть кое‐кто, кого я не хочу видеть.
– Надеюсь, это не кто‐то из нас?
Руби вздрогнула и посмотрела на меня с отчаянием в глазах. Я поняла, что она решила, будто проблема в ней. Я толкнула Джеймса локтем:
– Что ты несешь?
– Так ты отказываешься хорошо провести вечер с друзьями из‐за кого‐то другого? Это на тебя не похоже.
– Дело не в этом, – я замялась. Друзья?.. – Просто я не в настроении, вот и все.
– Тем более не стоит торчать дома и грустить. Согласна? Мы же будем рядом, – настаивал он, надеясь убедить меня. Когда я ничего не ответила, он вздохнул: – Ну давай сходим сегодня. Выпьем в баре, отметим все вместе, устроим маленький праздник. Побудешь пять минут и уйдешь.
Руби подбодрила меня взглядом. Стало ясно, что просто так они от меня не отстанут. С другой стороны, что такое жалкие пять минут?
– Ладно, – сдалась я.
Оба засияли от радости.
– Ты не пожалеешь! Увидишь, там будут все!
«Вот именно поэтому я и пожалею».
– Куда делся коврик в форме ежа? – спросил Джеймс.
Руби хихикнула. Мы стояли у дома в индустриальном стиле: кирпичные стены, куча пожарных лестниц. Возможно, не самая уютная улица, чтобы гулять вечером, но дом казался надежным и безопасным для девушки, которая живет одна.
– Я его выбросила. Знаешь, мы с Оуэном его вместе покупали.
– А.
– Ты уже бывал здесь? – спросила я у Джеймса, когда мы вошли внутрь.
– Один раз. Мы тогда заболтались допоздна, и я проводил ее домой. Помню, ее парню это не понравилось, – он пожал плечами.
Руби уже разулась у двери. На ней были очаровательные кремовые носки с маленькими морковками. Я понадеялась, что мои не дырявые.
– Чувствуйте себя как дома.
Мы с Джеймсом последовали ее примеру. Я огляделась.
Лофт был совсем крошечным: повсюду свисали зеленые растения, в воздухе витал легкий аромат кедра. Вместо кухонного стола – барная стойка с двумя высокими табуретами. Справа – небольшой зал, дальше – ванная. На антресоли виднелись полки с баночками и фотографиями и кровать, над которой Руби подвесила лампочки и ловцов снов.
– Можно я позвоню? – спросил Джеймс, доставая телефон.
– Конечно. Мирея, если хочешь сначала зайти в ванную…
Я кивнула. Пока шла по длинному коридору, мне показалось, что я попала в галерею лиц и улыбок. Стены были увешаны фото в рамках разных форм: круглыми, овальными и прямоугольными. Каждая – с выгравированной надписью на маленькой латунной табличке. Я замедлила шаг, чтобы рассмотреть их повнимательнее.
– Это моя семья, – сказала Руби.
Руби медленно подошла ко мне, будто боялась спугнуть. Я уловила ее нежный аромат, когда она остановилась рядом и указала на маленькую прямоугольную рамку с надписью: «Первый день Линди».
– Мои сестры: Трина, Беттани и Линди. И мои братья: Грегори и Джуниор.
На фото Линди стояла в форме стюардессы, лицо так и светилось от радости, видимо, ее мечта сбылась. Черный костюм и алый шелковый платок выгодно подчеркивали цвет ее кожи, чуть темнее, чем у Руби.
– Мы с Джуниором – младшие. Он самый маленький, настоящий бесенок. Вот он! – На фото с подписью «Победа в плей‐офф, школа Игл-Ай» он хитро улыбался, зажав баскетбольный мяч под мышкой. – Ему еще год в школе учиться, он вечно попадает во всякие передряги и уже заявил, что ему плевать на оценки, ведь его будущее – баскетбол. Сколько же оплеух мама ему надавала… – в ее голосе прозвучали нежность и легкое беспокойство.
На фотографиях были дяди, кузены, племянники, Дни благодарения за длинными праздничными столами. Вся семья в сборе. Все улыбались, такие счастливые, от них веяло теплом и уютом. Напоминало чувство, когда приходишь домой и чувствуешь аромат свежеиспеченного пирога.
– Похоже, вы очень… – я замялась, подбирая слово, – …дружны.
Руби сглотнула и посмотрела на меня. В ее взгляде читался немой вопрос, я догадалась какой: «А твоя семья?»
Два легких удара эхом отозвались в тишине моего сердца, как будто Руби тихо постучала и попросила войти. Она словно обещала не причинять мне вреда. Просто хотела узнать меня поближе, увидеть, какие фотографии у меня в рамках. Но я не смогла впустить ее – мои внутренние двери остались закрыты.
Я не готова. Не готова открыться ей. Говорить о себе. Пустить ее в мой мир, где нет места улыбкам, зато есть пережитые травмы, болезненные воспоминания и страхи. Там слишком много всего, что может причинить боль, а она… она слишком похожа на Нову. Я помню, чем все закончилось.
Я пошла в ванную, а Руби осталась в коридоре. Закрыв дверь, я со вздохом оперлась на раковину. Стряхнув оцепенение, умылась, сняла одежду и, не раздумывая, быстро приняла горячий душ – он мне просто необходим.
Вытерла ноги о коврик и заметила, что Руби положила на табурет у двери два чистых полотенца.
– Однажды я вас познакомлю, но он еще тот чертенок, – донесся ее голос.
Разгоряченная, я вышла из ванны. Коллеги смеялись, стоя у стены с фотографиями: Руби широко улыбалась, Джеймс, чуть ссутулившись, склонился к снимкам. Увидев меня, он направился в освободившуюся ванную.
– Давай дам тебе что‐нибудь, – предложила Руби, все еще улыбаясь. Она стала более раскованной, спокойной.
– В смысле?
Руби посмотрела на меня и расхохоталась. Протянула руку, но, увидев, как я нахмурилась, плотно сжала губы и поманила меня.
– Пойдем!
Я пошла за ней по винтовой лестнице на антресоль. У кровати стоял шкаф, а в противоположном углу – множество коробок и напольная металлическая вешалка с кучей одежды.
Руби подвела меня к ней и провела рукой по вещам, словно перебирая клавиши пианино.
– Я же не влезу в твое!
– Это не мое! Моя двоюродная сестра работает в индустрии моды. Ее офис неподалеку, она пользуется моей квартирой как своей. Эти вещи ей подарили, они подошли ей по размеру, но она их не носит. – Руби улыбнулась и раздвинула вешалки с одеждой, показывая мне легкое платье. – Как тебе вот это?
Я рассматривала тонкую синюю ткань. Полупрозрачные слои задрапируют грудь и подчеркнут изгибы тела. Но я покачала головой при мысли о том, что мой шрам может просвечивать сквозь ткань.
– Ладно… А это? – Она вытащила серебристое платье, но одного взгляда хватило, чтобы понять: лиф явно маловат для моей груди.
Я не понимала, зачем столько усилий при выборе наряда, но промолчала, а Руби перебирала варианты. Мое внимание привлекла мягкая ткань, скрытая среди другой одежды. Неожиданно для себя я протянула руку и взялась за нее, чтобы лучше рассмотреть. Платье прекрасно! Представила себя в нем: тонкие бретели небрежно спадали бы на плечи, образуя глубокое декольте в форме сердца; черная ткань мягко облегала бы грудь и бедра, а лиф обрамляла бы изящная отделка.
– Ах, это просто мечта, – вздохнула Руби, достав платье. Она с любовью посмотрела на него. – Я за него сражалась. Просто шикарное! Нравится? Хочешь?
– Нет, – пробормотала я, мгновенно передумав, – нет, это слишком.
– Да, пожалуй. Но я могу одолжить его тебе когда угодно. Черный тебе очень идет. – Она убрала платье и принялась копаться в коробках. – У меня есть то, что тебе понравится.
Она достала пару черных брюк и серебристый топ с тонкими бретелями и небольшим вырезом. Нашла и ботильоны на шпильке: на полразмера больше, но, по словам Руби, они довольно узкие и будут мне впору.
– Надень. Я посмотрю.
– Это обязательно? Я думала, мы просто пойдем выпить.
– Да, но это особенный случай… – Она покосилась на унылую одежду, в которой я ходила на работу. Надеюсь, Джеймс ей ничего не сказал, потому что казалось, что она всерьез решила заставить меня почувствовать себя красивой.
Я вздохнула, когда Руби подтолкнула меня к гардеробу, но решила послушать ее и не спорить. Разделась и надела новые вещи. Немного покрутилась, чтобы влезть в брюки, а потом рассматривала, как плотно они облегают бедра, глядя в зеркало за спиной. Думаю, первое, что увидела Руби, когда заглянула, – мое нахмуренное лицо.
– Великолепно! – она хлопнула в ладоши, любуясь результатом. – Я так и думала, что они тебе идеально подойдут.
– Не знаю… Кажется, брюки немного тесноваты…
– Ты выглядишь потрясающе, – возразила она. – И, если хочешь знать, прятать такую попу – просто преступление.
Руби распустила мою косу, которая и так почти расплелась, и поправила мои волосы, чтобы они мягкими волнами упали на спину. Улыбнулась, разглядывая черты моего лица, и от этого я одновременно и нахмурилась, и покраснела.
– Какая ты красивая, Мирея!
Щеки горели, я отшатнулась, словно она меня ударила. Руби, довольная, пошла переодеваться: она надела плиссированную мини‐юбку, водолазку и туфли с ремешком на высоком каблуке. Причесала кудри, взяла сумочку, подмигнула мне и спустилась по лестнице.
Вскоре мы стояли у входа в паб. Было людно. На стенах светились десятки неоновых надписей – ироничные фразы, цитаты, мантры. Разными цветами сияли стрелки и логотипы. Музыка гремела; заведение не слишком большое – повсюду натыкаешься на смеющихся и танцующих людей. Казалось, бар – это отдельный мир, где на вечер можно забыть об ограничениях.
– Мирея!
Я увидела знакомое лицо. Ко мне подошла Сабин. На танцовщице сверкало платьице в изумрудно‐зеленых блестках, отчего она походила на русалку. Сабин приятно удивилась, что я пришла.
– Не знала, что ты тоже здесь. Здорово, что соблюдаешь нашу традицию! – Она с удивлением оглядела мой наряд – привыкла видеть меня в рабочей одежде – и улыбнулась. – Привет, ребята. Вы не против, если я ее ненадолго украду?
– Да пожалуйста, – озорно ответил Джеймс и подмигнул ей. Его карие глаза загорелись. Сабин хихикнула.
У нее же парень есть, идиот!
– Спасибо! – Сабин взяла меня за запястье и, прежде чем я успела что‐либо сказать, потащила за собой. Волосы растрепались, пока я изо всех сил старалась не отставать и удержаться на каблуках.
– Девчонки у барной стойки. Пошли!
– Девчонки? – неуверенно переспросила я, лавируя в толпе танцующих и обнимающихся людей. Только благодаря хватке Сабин я не потеряла равновесие и ни в кого не врезалась.
Когда мы добрались до бара, я увидела, что все танцовщицы уже там. И почему они всегда держались вместе? Среди них оказалась и Джанин, очень высокая и бойкая девушка. Она подбодрила меня на вечере Velvet. Ее дерзкое обаяние обеспечивало ей место в первых рядах на наших шоу, нередко именно Джанин выходила на сцену вместо остальных.
– Да ладно тебе, Фабиан, ты прекрасно знаешь, что мы совершеннолетние, – услышала я ее голос. Джанин стояла, облокотившись на стойку, и спорила с барменом. Она не хотела показывать ему документы.
– Ты это каждый раз говоришь, – ответил он.
– Вот именно. Не будь занудой.
Фабиан скорчил гримасу. Многозначительно посмотрел на девушек, ответивших ему взглядами, как старому знакомому, и без лишних слов принялся готовить коктейли. Сабин воспользовалась моментом, чтобы привлечь внимание подруг:
– Смотрите, кто пришел.
Я невольно подумала, так ли это обязательно. Держалась как обычно: чуть враждебно и неуверенно. Интересно, они меня запомнили?
– Привет, – пробормотала я.
Никогда не умела заводить друзей. Честно говоря, я вообще не понимала, зачем Сабин меня сюда притащила – вряд ли я им нравлюсь.
