- Рейтинг Livelib:3.2
Полная версия:
Элизабет Хойт Обольстить грешника
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Вы будете сегодня дома, милорд?
– Увы, нет. У меня еще есть дела.
– Ваше дело касается того человека, который сидит в Ньюгейтской тюрьме?
Джаспер перевел взгляд с потолка на своего камердинера. К обычно бесстрастному выражению на лице Пинча добавился чуть заметный прищур глаз, что у Пинча выражало беспокойство.
– Боюсь, что да. Скоро суд, и Торнтона наверняка приговорят к повешению. Когда его не станет, с ним умрет и все, что было ему известно.
Пинч подошел к нему с большой купальной простыней.
– Всегда считалось, ему есть что рассказать, – заметил Джаспер, выходя из ванны и закутываясь в простыню.
– Да, так всегда считалось, – подтвердил мистер Пинч.
Все так же прищурясь, он наблюдал, как Джаспер вытирается.
– Простите меня, милорд, я не люблю говорить о том, чего не следует говорить на моем месте…
– Но ты все равно скажешь, – проворчал Джаспер.
Камердинер, словно не слыша его, продолжал:
– Однако меня беспокоит, что вы становитесь просто одержимы этим человеком. Он известный лжец. Что заставляет вас думать, что теперь он скажет правду?
– Ничего. – Джаспер отбросил полотенце и, подойдя к стулу, на котором лежала его одежда, начал одеваться. – Он лжец, насильник, убийца, и только Богу известно, кто еще. Только дурак поверит его слову. Но я не могу допустить, чтобы его повесили до того, как я попытаюсь узнать от него правду.
– Боюсь, он играет с вами ради собственного развлечения.
– Бесспорно, ты, как всегда, прав, Пинч, – сказал Джаспер, не глядя на своего камердинера, поскольку в это время он натягивал через голову рубашку. Он встретил Пинча после истребления Двадцать восьмого полка у Спиннерс-Фоллс. Пинч не участвовал в той битве. И у него не было потребности выяснить, кто предал полк. – Но это не имеет значения. Я должен идти.
Пинч принес ему башмаки.
– Хорошо, милорд.
Джаспер сел, надевая башмаки с пряжками.
– Не расстраивайся, Пинч. Этот человек не проживет и недели.
– Как скажете, милорд, – тихо отозвался Пинч, приводя ванну в порядок.
Джаспер в молчании закончил одеваться и подошел к туалетному столику, чтобы зачесать назад волосы.
Пинч расправил его камзол.
– Надеюсь, вы не забыли, милорд, что мистер Дорнинг снова просил вашего присутствия на землях Вейлов в Оксфордшире.
– Черт! – Дорнинг был управляющим его землями и несколько раз обращался к нему с просьбой помочь разрешить земельные споры. А он все отказывал этому бедолаге из-за свадьбы, а вот теперь… – Дорнингу придется подождать несколько дней. Я не могу уехать, не переговорив с братом мисс Флеминг и самой мисс Флеминг. Пожалуйста, напомни мне о нем еще раз, когда я вернусь.
Джаспер нырнул в свой камзол, схватил шляпу и вышел из комнаты, прежде чем Пинч успел что-либо возразить. Он сбежал с лестницы, кивнул дворецкому и вышел из дверей своего лондонского дома. У дома его ожидал один из конюхов с Белл, крупной гнедой кобылой. Джаспер поблагодарил конюха и сел в седло, успокаивая шарахнувшуюся в сторону лошадь. Улицы были полны народу, и лошадь шла медленным шагом. Джаспер направлялся на запад, туда, где над невысокими строениями возвышался купол собора Святого Павла.
Шумный многолюдный Лондон ничем не был похож на далекие дикие леса, где все и началось. Он хорошо запомнил высокие деревья и водопады: шум ревущих потоков воды не мог заглушить крики умирающих солдат. Прошло почти семь лет с тех пор, как он, капитан армии его величества, сражался в североамериканских колониях с французами. Двадцать восьмой пехотный полк возвращался после победы у Квебека, цепочка солдат растянулась вдоль узкой тропы, вот тогда-то на них и напали индейцы. Солдаты не успели занять оборонительную позицию. Меньше чем через полчаса весь полк со своим полковником погиб, а Джаспер и еще восемь человек были схвачены. Их повели к индейскому лагерю вайндотов и…
Даже теперь ему было невыносимо вспоминать об этом. Время от времени тени этого прошлого зримо вставали перед ним, будто он видел их краем глаза. Он много думал об этом: прошлое умерло и похоронено, но не забыто. Полгода назад, выйдя через балконные двери бального зала на террасу, он увидел Сэмюела Хартли.
Хартли, в прошлом капрал, был одним из немногих, кто выжил в той бойне. Он рассказал Джасперу, что некий предатель в их полку выдал расположение полка французам и их индейским союзникам. Джаспер вместе с Хартли нашел долго разыскиваемого убийцу, который выдавал себя за одного из павших у Спиннерс-Фоллс – Дика Торнтона. Джаспер так и называл его – Торнтоном, хотя он был уверен, что это не настоящее его имя. Сейчас он находился в Ньюгейте по обвинению в убийстве. Но в ту ночь, когда Джаспер с Хартли его поймали, Торнтон утверждал, что предателем был не он.
Джаспер сжал коленями бока Белл, объезжая тележку, груженную фруктами.
– Купите сладкую сливу, сэр, – предложила ему стоявшая рядом с тележкой хорошенькая темноглазая девушка. Она кокетливо изогнула бедро, протягивая ему фрукты.
Джаспер одобрительно усмехнулся:
– Могу поспорить, она не такая сладкая, как твои яблочки.
Смех девушки еще слышался ему, когда он ехал по запруженной людьми улице. Он мысленно вернулся к своему делу. Как совершенно справедливо заметил Пинч, Торнтон отъявленный лгун, и все же Хартли никогда не сомневался в вине Торнтона. Джаспер усмехнулся. Что с него взять, Хартли был занят своей новой женой, леди Эмелин Гордон, первой невестой Джаспера.
Джаспер поднял голову и увидел, что подъезжает к Скиннер-стрит, которая вела прямо к Ньюгейт-стрит. На дороге возвышались вычурные внушительные ворота тюрьмы. После Большого пожара тюрьму перестроили и украсили подходящими к месту статуями, изображавшими мир и милосердие. Но чем ближе к тюрьме, тем более зловещей становилась атмосфера. Воздух, казалось, потяжелел от запахов человеческих экскрементов, болезней, гниения и отчаяния.
В одной из арочных опор находилось помещение смотрителя. Джаспер спешился в наружном дворе.
Стражник, прислонившийся к двери, выпрямился.
– Снова к нам, милорд?
– Как фальшивое пенни, Макгинис.
Макгинис тоже был ветераном армии его величества и потерял глаз в какой-то чужой стране. Голова у него была перевязана скрывавшей дыру тряпкой, но она сползла и стал виден красный шрам. Он кивнул и крикнул в сторожку:
– Эй, Билл! Снова приехал лорд Вейл. – Он повернулся к Джасперу: – Билл выйдет через пару минут, милорд.
Джаспер кивнул и дал стражнику полкроны – гарантия того, что, вернувшись, он найдет свою лошадь там же, где ее оставил. При первом же посещении этого ужасного места он сообразил, что щедрый подкуп стражников намного упрощает дело.
Вскоре из караульного помещения появился Билл, коренастый невысокий человечек с копной густых седых волос. В правой руке он держал знак своей должности – большое железное кольцо с ключами. Невысокий человечек повел плечом в сторону Джаспера и направился через двор к главному входу в тюрьму. Тяжелая, огромная тюремная дверь была покрыта резьбой с изображением наручников и украшена библейской цитатой: «Venio sicut fur» – «Я прихожу как вор». Билл оттолкнул плечом стоявших у входа охранников и ввел Джаспера внутрь.
Здесь воздух был еще тяжелее – застоявшийся и неподвижный. Билл провел Джаспера длинным коридором, и они снова вышли из здания. Затем пересекли большой двор, где заключенные бродили кругами или собирались в кучки, словно мусор, выброшенный волной на особенно отвратительный берег. Они прошли еще через одно небольшое здание, а потом Билл повел его по лестнице, кончавшейся камерой для приговоренных к смертной казни. Она располагалась под землей, словно для того, чтобы осужденные получили представление об аде, где им скоро предстоит остаться навсегда. Мокрые ступени были стерты ногами множества страдальцев.
В подземном коридоре было довольно темно – узники покупали свечи за собственные деньги, а цены были высокие. Какой-то мужчина напевал тихую тоскливую погребальную мелодию, время от времени повышая голос. Кто-то кашлял, два голоса тихо ссорились, но в целом здесь стояла тишина. Билл остановился перед камерой, в которой находились три человека. Двое играли в карты при дрожащем свете единственной свечи. Третий стоял, прислонившись к стене около решетки, и выпрямился, завидев их.
– Славный денек, не правда ли, Дик? – окликнул его Джаспер, подойдя ближе.
Дик Торнтон наклонил набок голову.
– Не знаю. Как я могу знать?
Джаспер тихонько прищелкнул языком.
– Прости, старина. Забыл, что ты не видишь здесь много солнца.
– Чего вам надо?
Джаспер вгляделся в человека за решеткой: среднего роста, с приятным, но не запоминающимся лицом. Единственное, что выделяло его, – огненно-рыжие волосы. Торнтон, черт его подери, прекрасно знал, что ему надо: Джаспер не раз говорил ему об этом.
– Надо? Да ничего. Просто я проезжал мимо и увидел прекрасные виды Ньюгейта.
Торнтон усмехнулся, но по его лицу пробежала странная судорога, которую он не мог скрыть.
– Наверное, вы считаете меня каким-то придурком.
– Совсем не считаю. – Джаспер оглядел рваную одежду Дика, затем опустил руку в карман и вынул монету в полкроны. – Я думаю, ты сто раз насильник, врун и убийца, но только не придурок. Ты ошибаешься, Дик.
Торнтон, глядя, как Джаспер вертит в руках монету, облизнул губы.
– Так зачем вы пришли?
– О! – Джаспер поднял голову и рассеянно посмотрел на грязный потолок. – Я недавно вспоминал, как мы, Сэм Хартли и я, поймали тебя на крыше в верфях. Шел страшный дождь, Помнишь?
– Как не помнить.
– Тогда, может быть, вспомнишь и еще кое-что: ты поклялся тогда, что предатель не ты.
Глаза Торнтона хитро блеснули.
– Нечего и клясться. Я не предатель.
– В самом деле? – Джаспер отвел взгляд от потолка и посмотрел Торнтону в глаза. – Видишь ли, я все-таки думаю, что ты лжешь.
– Если я лгу, тогда я умру за мои грехи.
– Ты и так умрешь меньше чем через месяц. В законе говорится: «Приговоренные должны быть повешены в течение двух дней после вынесенного приговора». Боюсь, они очень строги в этом отношении, Дик.
– Ну, это если меня приговорит суд.
– Приговорит, – тихо сказал Джаспер. – Не сомневайся.
Торнтон помрачнел.
– Тогда зачем я должен вам что-то говорить?
Джаспер пожал плечами:
– Тебе осталось жить еще несколько недель. Почему бы не провести их с набитым желудком и в чистой одежде?
– За чистый камзол и я скажу тебе кое-что, – проворчал один из играющих в карты.
Джаспер не обратил на него внимания.
– Так как же, Дик?
Рыжеволосый Дик смотрел на него с ничего не выражающим лицом. Он подмигнул и неожиданно прижался лицом к решетке.
– Ты хочешь знать, кто выдал нас французам и их друзьям-скальпоснимателям? Ты хочешь знать, кто залил землю кровью там, у этих проклятых водопадов? Посмотри на людей, которых поймали вместе с тобой. Среди них ты найдешь предателя.
Джаспер отшатнулся, как будто его ужалила змея.
– Это невозможно.
Торнтон с минуту смотрел на него, затем разразился резким лающим смехом.
– Заткнись! – раздался в соседней камере мужской голос. Однако Торнтон продолжал издавать эти странные звуки, и все это время его широко раскрытые глаза злобно смотрели в лицо Джаспера. Джаспер отвечал таким же упорным взглядом. Он понял: ложь или двусмысленная полуправда, больше он ничего не получит от Дика Торнтона. Ни сегодня, ни когда-либо еще. Он выдержал взгляд Торнтона и преднамеренно уронил монету на пол. Она закатилась в коридор – слишком далеко от камеры. Торнтон прекратил смех, но Джаспер уже повернулся и вышел из этого проклятого подвала.
Глава 2
Вскоре Джек увидел сидевшего на обочине старика. Его одежда превратилась в лохмотья, ноги были босы, и он сидел с таким видом, как будто весь мир лежал на его плечах.
– О, добрый господин, – жалобно сказал нищий, – не найдется ли у вас корочки хлеба?
– У меня есть и кое-что еще, отец, – ответил Джек.
Он остановился, развязал свой мешок и вынул из него половину мясного пирога, аккуратно завернутую в платок. Он поделился со стариком, а также принес ему оловянную кружку с набранной из протекавшего неподалеку ручья водой, и получился у них замечательный обед…
Из «Веселого Джека»В этот вечер Мелисанда сидела за обедом, состоявшим из вареной говядины, вареной моркови и вареного гороха. Это были любимые блюда ее брата Гарольда. Во главе длинного стола из темного дерева сидел Гарольд, а на противоположном конце его жена Гертруда. В комнате, освещенной всего лишь несколькими свечами, было полутемно, и в углах сгустились тени. Они, конечно, могли бы позволить себе и восковые свечи, но Гертруда была экономной хозяйкой и считала подобную трату излишней. Гарольд ее полностью одобрял. Мелисанда часто думала, что Гарольд и Гертруда идеально подходят друг другу: у них были одинаковые вкусы и мнения и они оба были довольно скучными людьми.
Она смотрела на свою порцию сероватой говядины и думала, как ей сказать брату и его жене о соглашении, заключенном с лордом Вейлом. При этом она осторожно отрезала маленький кусочек мяса, взяла его в руку и опустила ее под стол. Холодный носик прикоснулся к руке, и мясо исчезло.
– Мне так жаль, что я не была на свадьбе Мэри Темплтон, – со своего конца стола заметила Гертруда. Ее широкий чистый лоб портила ямочка между бровей. – Или, вернее, на несостоявшейся свадьбе, ибо я уверена: ее мать, миссис Темплтон, была бы мне признательна за мое присутствие. Многие, очень многие говорят, что я приношу успокоение и утешение людям в те минуты, когда счастье изменяет им, а миссис Темплтон именно сейчас изменило счастье, не правда ли? Можно даже сказать, что судьба обошлась с миссис Темплтон ужасно.
Она откусила крохотный кусочек вареной моркови и взглянула на мужа в ожидании подтверждения своим словам.
Гарольд кивнул. Он унаследовал от отца тяжелые челюсти и жидкие светло-каштановые волосы, скрытые сейчас седым париком.
– Эту девушку надо посадить на хлеб и воду, чтобы она образумилась. Отказаться от виконта! Глупость, вот это что. Глупость!
Гертруда подтвердила:
– Я думаю, она сошла с ума.
Гарольд оживился: его всегда патологически интересовали болезни.
– А безумие у них в роду?
Мелисанда почувствовала толчок в ногу и, опустив глаза, увидела выглядывавший из-под стола черный носик. Она отрезала еще кусочек говядины и опустила его под стол. И носик и мясо исчезли.
– Не знаю, есть ли безумие в этой семье, но я бы не удивилась, если бы было, – ответила Гертруда. – Да, совсем не удивилась бы. Вот в нашей семьи не было безумных, но Темплтоны… Боюсь, они не могут сказать этого о себе.
Мелисанда очень жалела Мэри: ведь та всего лишь слушалась своего сердца. Думая о Мэри, она собирала вилкой горошины на краю своей тарелки. Чья-то маленькая лапка тронула ее колено, но на этот раз она оставила это без внимания.
– Я думаю, Мэри Темплтон влюблена в этого викария.
Глаза Гертруды чуть не выскочили из орбит, как две вареные ягоды крыжовника.
– А я думаю, что это не так. А ты как полагаешь, мистер Флеминг? – обратилась она к своему мужу.
– Разумеется, этого просто не может быть, – уверенно заявил Гарольд. – У девчонки был вполне подходящий жених, а она променяла его на викария. – Он задумчиво пожевал губами. – По моему мнению, Вейл просто отделался от нее. Она могла занести безумие в его родословную. Нехорошо. Совсем нехорошо. Ему лучше поискать себе жену где-нибудь в другом месте.
– Что касается этого… – кашлянула, прочищая горло, Мелисанда. Она не знала, как начать. Впрочем, лучше поскорее покончить с этим. – Я хочу кое-что сказать вам обоим.
– Да, дорогая? – отозвалась Гертруда, не глядя на Мелисанду, она пилила кусок говядины на своей тарелке.
Мелисанда набрала в грудь воздуха и решила говорить напрямую – как еще сделать подобное признание? Ее левая рука лежала на колене, и она чувствовала подбадривающее прикосновение теплого язычка.
– Сегодня мы с лордом Вейлом приняли совместное решение. Мы собираемся пожениться.
Гертруда выронила нож.
Гарольд поперхнулся вином.
Мелисанда поморщилась:
– Я подумала, что вам надо знать.
– Ты выходишь замуж? – медленно проговорила Гертруда. – За лорда Вейла? Джаспера Реншо, виконта Вейла? – уточнила она, как будто в Англии мог быть еще один лорд Вейл.
– Да.
– А… – Гарольд взглянул на жену. Гертруда смотрела на него, потеряв дар речи. Он повернулся к Мелисанде: – А ты уверена? Может быть, ты не так поняла его или…
Он не закончил фразы. Едва ли можно спутать предложение вступить в брак с чем-то еще.
– Я уверена, – сказала Мелисанда тихо, но отчетливо. Она говорила спокойно, но ее сердце пело. – Лорд Вейл сказал, что приедет к тебе через три дня, чтобы обо всем договориться.
– Понятно… – Гарольд оцепенело смотрел на вареную английскую говядину в тарелке, будто она превратилась в испанского тушеного кальмара. – Тогда прими мои поздравления, дорогая. Желаю тебе счастья с лордом Вейлом. – Он заморгал и растерянно посмотрел на нее. Он никогда по-настоящему не понимал ее, бедняга, но она знала, что брат беспокоится за нее. – Если ты уверена…
Мелисанда улыбнулась ему. Как бы мало ни было у них общего, Гарольд был ее братом и она любила его.
– Уверена.
Он кивнул, но вид у него был обеспокоенный.
– Тогда я сообщу лорду Вейлу, что буду рад принять его.
– Спасибо тебе, Гарольд. – Мелисанда аккуратно сложила на своей тарелке вилку и нож. – А теперь извините меня, сегодня был длинный день.
Она вышла из-за стола, уверенная, что, как только она выйдет из комнаты, Гарольд и Гертруда начнут обсуждать произошедшее. Сопровождаемая торопливым постукиванием когтей по деревянному полу, она вышла в тускло освещенный коридор – здесь тоже господствовала экономия Гертруды.
Их изумление вполне понятно. Мелисанда не проявляла никакого интереса к замужеству уже много лет, с той давней неудачной помолвки с Тимоти. Странно было теперь вспоминать, какой несчастной чувствовала она себя, когда Тимоти бросил ее. Боль утраты была невыносима. Ее чувства так обострились, что ей казалось: еще немного – и она умрет. У нее болела грудь, кровь стучала в висках. Ей ни за что не хотелось бы пережить такую агонию еще раз.
Мелисанда завернула за угол и поднялась по лестнице. После Тимоти у нее было несколько поклонников, но ничего серьезного. Гарольд и Гертруда, вероятно, давно смирились с тем, что она проживет с ними всю оставшуюся жизнь. Она была им благодарна за то, что они никогда не проявляли своего неудовольствия по этому поводу. В отличие от многих старых дев она не чувствовала себя обузой или лишней в их доме.
Комната ее была наверху, справа за поворотом. Она закрыла за собой дверь, и Маус, ее маленький терьер, вскочил на кровать, покрутился на месте и, посмотрев на нее, улегся на покрывало.
– Утомительный день и для вас, сэр Маус? – спросила Мелисанда.
При звуке ее голоса песик поднял голову – его черные глаза-бусинки выражали внимание – и насторожил маленькие ушки, одно белое, а другое коричневое. В камине угасал огонь, и она зажгла от него несколько свечей, расставленных в маленькой спальне. Мебели в комнате было мало, но каждая вещь выбрана с большим вниманием. Кровать узкая, но с изящными резными золотисто-коричневыми спинками. Скромное покрывало чисто белого цвета аккуратно закрывало простыни из тончайшего шелка. Перед камином стояло только одно кресло, но с позолоченными подлокотниками и сиденьем, богато расшитым золотом и пурпуром. Здесь было ее убежище. Здесь она скрывалась от всего мира, и здесь она могла быть сама собой.
Мелисанда подошла к письменному столику и посмотрела на лежавшую на нем стопку бумаги. Она уже почти закончила перевод волшебной сказки, но…
В дверь постучали. Маус соскользнул с кровати и злобно залаял на дверь, как будто в нее ломились мародеры.
– Тише. – Мелисанда оттолкнула его в сторону и открыла дверь.
За дверью стояла горничная. Она сделала книксен.
– Пожалуйста, мисс, можно мне с вами поговорить?
Мелисанда удивленно подняла брови и, кивнув, отошла от двери. Девушка, не спуская глаз с тихонько ворчавшего Мауса, осторожно обошла собачку.
Закрыв дверь, Мелисанда посмотрела на горничную. Девушка была хорошенькой. С золотистыми волосами и свежими розовыми щечками, в довольно элегантном платье из зеленого пестрого ситца.
– Салли, не так ли?
Горничная снова сделала книксен.
– Да, мэм, Салли Сачлайк с нижнего этажа. Я слышала… – она перевела дыхание, зажмурилась и быстро-быстро заговорила: – я слышала, вы выходите замуж за лорда Вейла, мэм. И если вы это сделаете, то вы уедете из этого дома и будете жить с ним, и тогда вы будете виконтессой, мэм, и если вы будете виконтессой, мэм, то вам потребуется настоящая горничная для леди, потому что виконтессу надо причесывать и одевать, как это требуется, а, простите меня, они это делают теперь неправильно. Нет-нет, – девушка в испуге широко раскрыла глаза, как будто только что оскорбила Мелисанду, – сейчас у вас с волосами и одеждой все в порядке, но это не… не…
– …годится для виконтессы, – сухо закончила Мелисанда.
– О да, мэм, если вы позволяете мне сказать так, мэм. И вот что я хотела попросить: я буду всегда вам благодарна – правда буду, – если вы возьмете меня с собой как вашу камеристку. Поверьте, вы не будете разочарованы, мэм. Нисколечко.
Салли замолкла. Она только смотрела, разинув рот, на Мелисанду, словно от тех слов, что она скажет, зависела ее судьба.
Да так оно и могло быть: различие в статусе горничной нижнего этажа и личной горничной леди было значительным.
Мелисанда кивнула.
– Мэм?
– Да. Ты можешь уехать со мной как моя камеристка.
– О! – Салли взмахнула руками, как будто хотела заключить Мелисанду в объятия, но не решилась и просто в восторге всплеснула руками. – О! Благодарю вас, мэм! О, благодарю вас! Вы об этом не пожалеете, честно, не пожалеете. Я буду самой лучшей из всех камеристок, каких вы видели.
– Не сомневаюсь. – Мелисанда открыла дверь. – Более подробно мы поговорим о твоих обязанностях завтра утром. Спокойной ночи.
– Да, мэм. Спасибо, мэм. Спокойной ночи, мэм.
Салли, продолжая приседать, вышла в коридор, повернулась и затем еще несколько раз присела перед закрытой дверью.
– Кажется, она довольно приятная девушка, – сообщила Мелисанда Маусу.
Маус фыркнул и снова вскочил на кровать.
Мелисанда похлопала его по носу и подошла к туалетному столику. На нем стояла маленькая оловянная табакерка. Мелисанда провела пальцем по ее помятой поверхности и достала пуговицу, спрятанную в рукаве. В свете свечи блеснула серебряная буква «В».
Она любила Джаспера Реншо долгих, долгих шесть лет. Это началось вскоре после его возвращения в Англию, когда она увидела его на каком-то вечере. Он ее, конечно, не заметил. Когда их представляли друг другу, взгляд его сине-зеленых глаз скользнул выше ее головы, и почти тотчас же он извинился и отправился флиртовать с миссис Редд, пользующейся дурной славой и славящейся своей красотой вдовой. Сидя у стены в ряду с дамами почтенного возраста, Мелисанда видела, как он, откинув назад голову, самозабвенно заливается смехом. У него была сильная шея, а губы широко расплывались в веселой улыбке. Он привлек ее внимание, но не более того, и она, вероятно, сочла бы его глупым, легкомысленным аристократом, если бы не то, чему она была свидетелем несколькими часами позже.
После полуночи, устав от развлечений, она уехала бы домой, но это испортило бы все удовольствие ее подруге леди Эмелин. Эмелин заставила ее приехать на этот бал, потому что прошло уже более года после разрыва Мелисанды с Тимоти, а она все еще была в подавленном настроении. Но шум, жара, толкотня и взгляды незнакомых людей – все это стало невыносимым, и Мелисанда вышла из бального зала. Она направлялась к комнате отдыха для дам, но внезапно услышала мужские голоса. Ей следовало бы повернуться и тихонько пройти по темному коридору к выходу, но один из мужчин повысил голос, он почти рыдал, и любопытство победило. Она заглянула за угол и увидела… ну, просто драму.
Молодой человек, которого она никогда раньше не видела, стоял, прислонившись к стене, в конце коридора. Он был в белом парике, с безупречно гладкой кожей лица, только на щеках горели красные пятна. Он был красив. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, на лице написано выражение глубокого отчаяния. В руке он держал бутылку вина. Рядом с ним стоял лорд Вейл, но совсем другой лорд Вейл, не тот, который три часа назад флиртовал и смеялся в бальном зале. Этот лорд Вейл стоял молча и слушал.
Слушал, как рыдает другой мужчина.
– Обычно они приходили ко мне только в моих снах, Вейл, – со слезами говорил молодой человек. – Теперь они приходят, даже когда я не сплю. Я вижу в толпе лицо, и мне представляется, что это француз или один из дикарей, явившийся, чтобы снять с меня скальп. Я понимаю, это только кажется, но не могу убедить себя в этом. На прошлой неделе я ударил своего слугу и сбил его с ног только потому, что он испугал меня. Я не знаю, что мне делать. Не знаю, кончится ли это когда-нибудь. Я не знаю покоя!
