Элеонора Бостан Кудис 2

- Вы кардиолога? – Спросил Садики, он говорил по-русски примерно так же, как его отец.

- Нет, я терапевт. – По его лицу я понял, что это слово ему ничего не говорило. - Сколько лет вашей маме? – спросил я у Бакари.

- Ей 93, - ответил Табит, - она не говорит по-русски, вот мы и переживаем, вдруг ей что-нибудь понадобится, а ее не поймут.

- Санура говорили доктора, что она не понимаэ, нам сказать ждите всё равно, - пожал плечами Бакари, а его жена согласно закивала.

Внезапно я понял, что должен сделать, они не просили, по крайней мере, не прямо, но совесть – самый безжалостный погонщик. Мне нравился Бакари, и я понимал, что он приехал сюда в поисках лучшей жизни, он старался, как мог, вписаться в окружающий его мир, а вот его старая мать наверняка не мечтала умереть на чужой земле, где ей даже поговорить не с кем.

- Я вас проведу, - сказал я, чувствуя знакомое тепло в груди, так бывает, когда знаешь, что поступаешь правильно. – Ненадолго, потому что правила строгие, но несколько минут у вас будет.

Бакари растеряно заморгал, остальные члены его семейства начали переглядываться, на лицах появлялись робкие улыбки.

- Я ваше должник, - сказал Бакари, прижимая руку к груди, я видел, что он растроган, и от этого мне стало ещё приятнее. – Я…

- Ничего ты мне не должен, - я улыбнулся, - это всего несколько минут. И потом, если бы там была моя мать, я бы тоже места себе не находил. Наденьте бахилы.

Я указал на большой ящик, стоящий прямо на полу посреди холла, там все желающие попасть дальше справочной должны были надеть пакеты на обувь. Табит без промедления протолкался сквозь толпу и принёс всем синие свёрточки, через минуту все были обуты как надо.

Под нестройный хор благодарностей, я развернулся и пошёл обратно к лифтам, два охранники, дежурившие возле справочной, вопросительно посмотрели на меня, я молча кивнул, один из них кивнул в ответ, и оба вернулись к созерцанию телефонов. Мы втиснулись в кабину пассажирского лифта, ещё у нас был специальный лифт для каталок и колясок, им тоже пользовались чаще всего не по назначению, несмотря на объявления, висящие на каждом этаже.

- Вещи придётся оставить на посту медсестры, - предупредил я, возьмите только бумажники и то, что хотите передать.

- Мы как раз вода и йогурта покупали, - закивал старший сын Бакари, - хотели медсестра просить отдать.

Лифт остановился и звякнул, оповещая об открытии дверей. Родной 6-й этаж, подумал я и не смог сдержать улыбку, мы вышли в небольшой холл, от него в обе стороны расходился широкий коридор, с обеих сторон ограниченный дверьми – над одной горела табличка Терапия, над противоположной – Кардиология.

- Нам налево, - сообщил я, ведя за собой своих подопечных, - а вон там моя вотчина.

Они испугано озирались, больницы пугают, это нормально, от одного неизменного запаха спирта и дезинфекторов у многих начинаются панические атаки, а вот мы, живущие здесь, становились мутантами, особой формой жизни, приспособленной к этому запаху, к белому свету, делающему всех похожими на тяжелобольных, мы привыкли к болезням и страданиям, к слезам и даже к смерти. Мы бродили сутками по этому стонущему мрачному царству и пытались навести в нем порядок и вернуть всех, кого получится, в нормальный мир.

- Лена, это со мной, - я открыл широкие двери, на всю ширину коридора, прямо за ними был пост медсестры, там сидела молоденькая девушка, пару лет назад окончившая училище. При виде меня в сопровождении четверых посторонних она аж встала и растеряно захлопала глазами. – На пару минут. В какой палате…

Я повернулся к сбившимся в кучку за мной посетителям:

- Как зовут вашу бабушку?

Бакари быстро назвал имя Мандиса Салама, медсестра удивлённо подняла брови, но полезла в компьютер и через несколько секунд назвала номер палаты.

- У меня будут проблемы? – Шепнула она, когда мои гости, оставив вещи, поспешили по коридору к палате.

- Ни у кого их не будет, - заверил я, - они на пару минут, и потом, здесь не концлагерь, а больница. Они иностранцы, а их бабушка вообще не говорит по-русски. Им просто необходимо быть здесь.

Я спросил, кто ее врач, и пошёл догонять Бакари и его семью. Они замерли перед дверью с номером 613, похоже, не решаясь войти, я снова выступил проводником и решительно нажал на ручку. В небольшой палате было 4 койки, все они были заняты. Я быстро пробежал глазами, ища мать Бакари, все леди были очень пожилыми, но на 93 тянула только одна – на кровати у окна. Она не то спала, не то была без сознания, Бакари рванул к ней, забыв про свою робость, что-то бормоча на арабском, остальные поспешили за ним. Я посторонился, давая им пройти, у них было всего несколько минут, и я не собирался мешать им использовать их по полной.

- Вы врач? – Спросила одна пожилая леди, возле кровати которой я остановился, - вы на обход?

- Я из другого отделения, - негромко ответил я, - привёл друзей повидаться с бабушкой.

- Она не говорит по-русски, - сообщила мне дама, - я хотела с ней поговорить, но она не понимает, хотя видно, что она всё осознаёт.

Семья Бакари окружила кровать, я отметил, что они все говорят шёпотом, меня это очень тронуло, двое пациенток спали, а моя собеседница следила за происходящим с живейшим интересом. Я услышал, как Бакари воскликнул что-то вроде «альуму», а потом хриплый голос, довольно громкий, заполнил палату – его мать очнулась и что-то говорила на арабском. Так странно было слышать здесь арабскую речь, как будто это был сон, и я вздрогнул, вспоминая свои сны про больницу и того, на кого нельзя смотреть.

- …. доктора Симеон, - выхватил я знакомые слова из потока речи, а потом Бакари слегка отстранился, давая ей возможность меня увидеть.

Старушка уставилась на меня живыми черными как смоль глазами, я кивнул и поздоровался на русском. Она внимательно изучала меня несколько секунд, выглядит неплохо, успел подумать я, крепенькая старушка, надеюсь, всё обойдётся… а потом она наставила на меня палец и начала что-то быстро говорить.

- Что…, - растеряно тряхнул головой я, - что она говорит?

- Говорит, видела джина, - перевёл Табит, он с недоумением смотрел на свою бабушку, на лице смешались грусть и неверие. – Джина Смерти, говорит, он там же стоял.

Бакари и его жена что-то с жаром зашептали, но старушка отмахнулась и, глядя на меня, продолжила.

- Вы - не он, - продолжал переводить Табит, смещая взгляд с бабушки на меня и обратно, - но она видела его на том же месте перед тем, как уснула.

Я едва не лишился чувств. Опять, всё повторялось, и мне вдруг нестерпимо захотелось выбежать из палаты, из больницы, из города, сбежать с этой планеты… дыхание остановилось, а в груди начало давить, как будто меня кто-то ударил.

- Как он…, - я сказал это беззвучно, потом собрался с силами, кашлянул и смог прошептать. – Как он выглядел?

- Это же несерьёзно, - неуверенно улыбнулся Табит, - ей просто приснилось…

А вот по лицу Бакари и его жены никак нельзя было сказать, что для них это несерьёзно.

- Мне интересно, - настаивал я, - скажи, что она говорит?

Табит что-то спросил на арабском, старушка живо ответила, показывая руками до ужаса знакомые жесты: волосы до плеч, длинные кисти рук…

- Говорит, он высокий, тёмные волосы до плеч, красивое лицо, - было видно, что парень в замешательстве, - и руки красивые, она сказала, что он стоял там и смотрел на неё, придерживая пиджак рукой.

Никто не представляет, каких усилий мне стоило не соскочить с того места, на котором я стоял, у меня буквально начался внутренний зуд, так мне хотелось не стоять там, где стоял он. В конце концов, понимая, что просто не в силах удержать себя, я сделал маленький и, как мне казалось, незаметный шаг в сторону ее кровати.

- Почему она думает, что это был джин Смерти? – Спросил я.

Табит перевёл мой вопрос.

- Она говорит, он сам сказал, - молодой сын Бакари выглядел растерянным и удивлённым, - он сказал ей, что пришло ее время, и что ей не надо бояться.

Старушка что-то добавила, и Табит опять перевёл:

- Сказал, что позаботится о ней…

Нашу странную и пугающую беседу прервала жена Бакари, она закрыла глаза и начала что-то быстро шептать на арабском, я предположил, что она молилась. Кто услышит ее молитвы, подумал я, чувствуя, как сердце холодеет от страха – я всё это уже слышал, в точности до каждого слова. Одна на всех галлюцинация у людей разного происхождения и вероисповедания? Юра потерпел бы сокрушительное поражение, если бы я рассказал ему об этом. Но я не мог, тайные знания возвышают тебя над толпой, но, как я уже и говорил, делают одиноким, потому что жизнь – это пирамида, и на вершине всегда слишком мало места для всех. И чем выше, тем меньше места, и тем ближе к небесам.

- И что у нас тут за собрание? – Дверь в палату открылась, на пороге стоял Владимир Васильевич, пожилой кардиолог, мы не общались близко, но относились друг к друг с симпатией. Я обрадовался, увидев его, а не, скажем, Валентину Львовну, которую все называли Мегера Львовна.

- Моя диверсия, - улыбнулся я и направился к нему, черные глаза старушки внимательно разглядывали нас обоих, жена Бакари замолчала, и теперь всё семейство испуганно смотрело на вошедшего врача. – Эта бабушка не говорит по-русски, а родственников не пускали. Кто-то должен быть с ней постоянно, она же ни слова не понимает и сказать не может.

- Согласен, - кивнул он, - только давайте решим этот вопрос в коридоре, а то…

И он кивнул на остальных пациенток, двое всё ещё спали, а моя недавняя собеседница с живейшим интересом наблюдала за происходящим. Я отметил, что ни тени страха в ее глазах не было, она не верила в историю своей очень пожилой соседки, и сама ничего подобного не видела. На ее счастье.

- Ещё один минутэ! – Попросил Бакари, и я твёрдо кивнул, не дожидаясь реакции хозяина этой территории. Иногда надо нарушать правила, бывает, что именно это позволяет нам оставаться людьми.

- Мы ждём вас в коридоре. – Я многозначительно посмотрел на Бакари и вышел вместе с Владимиром Васильевичем.

- А это не тот араб из маленькой лавочки с фаст-фудом? – Кардиолог нахмурился, пытаясь вспомнить, где мог видеть явно знакомое лицо Бакари.

- Он самый, - кивнул я, - его зовут Бакари. А это его мать, ей 93, и она ни слова не понимает по-нашему.

Я выдержал паузу и задал тот самый вопрос, ответ на который уже знал лучше, чем ее лечащий врач.

- Какие у неё шансы?

Владимир Васильевич пожал плечами и скривил рот, можно было бы и не продолжать, но он добавил:

- У неё ишемическая болезнь сердца плюс возраст. Сами понимаете, оптимистичных прогнозов дать не могу. – Он вздохнул и бросил взгляд на дверь, за которой Бакари и его близкие прощались с членом семьи. – Я им, конечно, такого не скажу, но вам-то могу: по моим оценкам, будет чудо, если она проживёт ещё хоть месяц.

Меньше, подумал я, гораздо меньше.

- Всего блага ваше. – Дверь открылась, и на пороге появился Табит, за ним шли остальные, последним Бакари, он шёпотом прощался с неспящей соседкой его матери, - храни вас Аллах, добрый женщинэ!

Кивнув напоследок и улыбнувшись, Бакари спиной вышел в коридор, закрывая за собой дверь, через секунду вся семья окружила нас, с надеждой и тревогой глядя на моего коллегу.

- Скажите, что мы надо делать? Может, покупать что-то? – Спросил старший сын Бакари.

- Вы может вылечить моя мать? – С такой горячей надеждой спросил Бакари, что у меня защемило в груди, я видел такие сцены очень много раз, но к этому не наступает привыкание, если ты человек и у тебя есть сердце. С этим просто учишься жить, как с собственной уязвимостью – когда у тебя есть тело, ты неизбежно будешь получать травмы разной степени тяжести от царапины до перелома; точно так и с сердцем, если оно есть, оно неизбежно будет болеть, иногда сильнее, иногда меньше.

- Обо всём по порядку, - улыбнулся Владимир Васильевич, - сначала решим вопрос с посещением: надо будет подойти на пост медсестры, вот там, в конце коридора, где вы оставили вещи, она выдаст пропуск на круглосуточное посещение. Он на одного человека, но без указания имени, так что вы сможете сменять друг…

У меня зазвонил телефон, обычно я ношу его с собой, потому что пейджеров, как в американских фильмах про врачей, у нас нет. Да и не люблю оставлять его в ординаторской, я ведь россиянин – своё надо держать поближе к себе от греха подальше. Я отошёл от них и ответил на звонок, меня вызывал Зодиак, наверное, по поводу завтрашнего дежурства.

- Мне надо идти, - сказал я, показывая на дверь в конце коридора, - Бакари, здоровья твоей маме. Приятно было познакомиться со всеми вами.

Они заговорили нестройным хором, благодаря и желая мне всех благ, сам Бакари как-то пристально смотрел на меня, но в его черных глазах было слишком много эмоций, чтобы я смог выделить хоть одну.

Глава 7

Мне бы сейчас очень не помешал совет кого-то поумнее, подумал я, сопровождая эту мысль вздохом. Было около 8 вечера, я доедал свой холостяцкий ужин (жареная картошка и люля из баранины) и вёл непростую переписку с Риной. Понятное дело, ее очень не обрадовала новость о том, что в день ее приезда я буду сидеть, как узник, в больнице, меня это тоже не радовало… точнее, меня не радовало, что всё это вообще должно было случиться именно в пятницу. Я видел, как она пытается сдержать злость и не поругаться, я тоже не хотел ссориться, только этого для полного говённого джек-пота мне и не хватало.

Может, встретиться с ней прямо в больнице, размышлял я, поглядывая на телефон, как ребёнок на огромного паука, посидим хоть часок, если повезёт, в нашей кафешке, поболтаем? Но как быть с Клубом? Вот этот вопрос беспокоил меня гораздо больше, и счастье, что люди не читают мысли, Рина ведь считала, что моё напряжение вызвано тем, что я вынужден дежурить в день ее приезда.

Всю дорогу домой я мысленно звал Азалиаха, кого-нибудь из Куба, кто подсказал бы мне, что делать, но никто пока не явился на мой зов. А ведь они слышат, подумал я, машинально жуя довольно вкусную, кстати, люляшку, они знают, что мне нужен совет, но молчат… в лучших традициях мира людей – все постоянно вмешиваются, когда не просят, и раздают советы, которые тебе даром не сдались, а вот когда тебе действительно нужна помощь, то «это твой выбор» и ты «сам хозяин своей судьбы», что в переводе с языка говнюков значит: расхлёбывай сам.

Я объяснил ей, что у коллеги умер родственник, это не его прихоть, так что у меня нет выбора, начальство сказало дежурить, я ответил: «Есть!». Она, разумеется, это понимала, просто эмоции у нас, у людей, не выключаются никакой волшебной кнопкой, иначе мы бы уже были кем-то более развитым, но не людьми. Мы научились засовывать их глубоко в душу и выпускать не сразу… но вот выключать так и не научились. Поэтому я искренне сказал ей, что понимаю ее чувства, я и сам очень и очень недоволен, и я постараюсь компенсировать нам обоим этот пропащий вечер… а в голове хохотал и аплодировал мой внутренний наблюдатель, называя меня лицемером года.

К 10-ти вечера мы сошлись на том, что она приедет, отдохнёт, не спеша приведёт себя в порядок и подумает, как бы она хотела максимально хорошо провести оставшуюся нам субботу и половину воскресенья. Нам, вроде, удалось подавить «цунами грандиозного скандала», и я снова подумал, что у отношений на расстоянии нет будущего, никому такое не удавалось, потому что это, как правильно заметил Михаил Валентинович, тоже своего рода жизнь с призраком. А я не хотел жить с призраком, потустороннего мне уже было более чем достаточно.

И, кстати, о потустороннем. Если проблему с Риной мне кое-как удалось решить, то, что делать с Клубом – я и представить не мог. Просто не пойти? И что тогда? Какие последствия меня ждут? Возможно, мне просто сотрут память, чтобы снять тот самый злополучный След, и больше я никогда не увижу фиолетовое пламя в камине, не вдохну божественный аромат благовоний, не выпью самого вкусного чая на земле, не услышу ни одной истории, от которых мир переворачивается… я не увижу Мадам и Азалиаха.

- Азалиах. – Шёпотом проговорил я, не то зовя своего странного знакомого, не то просто повторяя свою мысль.

Я не хотел это терять! Ох, как не хотел! Я понимал, что всё равно рано или поздно забуду Клуб и всё, что пережил с того рокового вечера февраля… но ведь когда-то я точно так же всё равно постарею и умру, когда-то, но не сейчас. Думаю, ход мысли вы поняли.

- А если сбежать? – Тихонько, как будто боясь гнева какого-то невидимого судьи, спросил я, сам не знаю, кого. – Всего на пару часов… хотя, пары часов не получится.

Я вздохнул, самообман никогда ещё и никому не приносил пользы, этот как наркотик – заменяет реальность грёзами, от которых тебе хорошо, а в это время твоя жизнь летит под откос. Я при всём желании не мог представить, как врываюсь в Клуб и заявляю Мадам: «Так, быстрее тяните шарики и быстрее рассказывайте, мне на работу надо». Глупо, конечно. Тогда какой выход?

- Азалиах, - позвал я уже громче, - мне нужна помощь. Нужен совет, я не знаю, что делать. Кто-нибудь, пожалуйста, откликнитесь… Вы же слышите меня…! – Я хотел сказать, «чёрт возьми», но в последнюю долю секунды прикусил язык. И кто после этого скажет, что люди необучаемы? Ха-ха.

Я посидел в тишине несколько минут, напряжённо прислушиваясь, но в квартире, кроме меня, никого не было. Может, он появится позже, с надеждой подумал я, неожиданно, как он это любит, и напугает меня до… до чёртиков, хотел сказать я. Погруженный в тяжёлые мысли о завтрашнем дне, я занялся мытьём посуды, никак не в силах преодолеть потребность оглядываться каждые пару минут – мне всё казалось, что Азалиах появится у меня за спиной. Потом пошёл в душ, и вот там на меня по-настоящему накатило, как говорят подростки: я буквально ощущал, что вот сейчас он появится, вот уже появился и стоит возле двери, скрытый паром. Я со страхом и надеждой выглядывал из-за шторки, но никого опять не увидел. Он не пришёл.

- Ладно, пробормотал я, - расстилая постель, - у тебя ещё есть время до завтрашнего вечера… а дальше я уже сам приму решение. И мне всё равно, понравится оно вам или нет.

Я выключил свет, оставив прикроватную лампу, и писал Рине, то и дело поглядывая на тени в углах. Может, он здесь, но я его не вижу, вдруг подумал я, но тут же себя одёрнул: а зачем ему это? Помучить меня? Это, опять-таки, природа человека, но явно не этих существ. Ещё некоторое время я просто тянул и не хотел выключать свет, напряжение росло, хотя я устал и понимал, что мне надо отдохнуть – завтра я заступал на сутки. Я улёгся уже за полночь, в голове вертелись всё те же неприятные мысли, но темнота добавила к ним ещё одну: я думал о том, что прямо сейчас в нашей больнице орудует Ангел Смерти, возможно, он уже пришёл за матерью Бакари и стоит молчаливой тенью у ее кровати. Потому что ночь – его излюбленное время.

Глава 8

Пятница началась для меня раньше положенного срока из-за кошмарного сна. Мне приснилось, что я собираюсь в Клуб, и вдруг звонок в дверь, я крайне недоволен и даже зол, мне надо уже выходить. Наверное, опять Мария Геннадиевна, думаю я во сне, представляете, эта особь уже вызывает у меня кошмары, ха-ха. Я открываю… а там всё гораздо хуже – на пороге стоит Рина, почему-то в темных очках. Волна самых неприятных эмоций накрывает меня с головой, там и страх, и стыд, и злость, и даже отчаяние. Я не представляю, как мне быть, как разрешить эту ситуацию. И тут она ослепительно улыбается своей фирменной ледяной улыбочкой, которую я так ненавижу, и произносит одно слово: «Попался».

Я проснулся с гулко бьющимся сердцем и непередаваемым облегчением, ещё никогда я не был та рад, что это сон, и он закончился. На часах было 5:53, я чувствовал себя разбитым и усталым, я плохо спал, тревожный поверхностный сон под утро перешёл в этот кошмар, так что отдохнувшим я себя не чувствовал.

Я заставил себя проглотить кашу быстрого приготовления и бутерброд с ветчиной, хотя даже не осознавал, что ем – все мои мысли были о предстоящем вечере. Я даже не стал включать радио или наслаждаться лишними минутами на балконе с сигаретой, мне не хотелось ничего, кроме правильного решения.

- Они издеваются надо мной, - прошипел я, застыв на мгновение возле тумбочки в прихожей, там лежали ключи от машины. Я никогда не брал машину на дежурство, но взял бы ее, если бы собирался в Клуб… а я собирался?

Я так и не знал, что мне делать, и это разъедало меня изнутри, как кислота. Время поджимало, я чертыхнулся (да, в этот раз мне было всё равно) и вышел из квартиры, ключи так и остались на тумбочке. Как бы там ни было, с работы я сбежать не мог - от меня зависели жизни людей, если даже плюнуть на репутацию и административные последствия моей самоволки.

Я машинально здоровался с соседями, машинально, буквально на автопилоте, дошёл до остановки и сел в маршрутку, а когда мы уже отъехали, на мгновение испытал ужас: а на свой ли номер я сел или так же машинально залез в первую пришедшую? Зато сквозь эту пелену стресса лучиком прорвалась моя любимая песня по радио, водитель слушал поп-станцию, и я почему-то подумал, сам устыдившись своих мыслей, что это хороший знак. Я тоже прихожу в дикое раздражение от всех этих современных шизиков, которые нахватались модных словечек из всевозможных философий и религий и при каждом незначительном случае пускаются в туманные и убогие рассуждения о карме, тайных знаках и родовых программах. Знали бы эти идиоты, что на самом деле правит миром, что есть мир… хотя, таким лучше не продвигаться выше сетевых «гуру» с их марафонами желаний и курсами проработки кармы.

И если бы я был таким, то аварию, которая преградила нам путь, счёл бы дурным знаком. Уже на широкой улице Свободы мы встали в совершенно мёртвую пробку – впереди, как сообщил нам водитель, столкнулись 3 машины. В больнице сейчас весело, подумал я, хоть на некоторое время отвлекаясь от своих давящих размышлений. Пассажиры зафыркали, забормотали возмущения, а я ухмыльнулся – вот они, «одухотворённые» жители самых цивилизованных мест, гордость нашего вида, плевать они хотели на серьёзность аварии и возможные жертвы, им надо было на работу, чтобы покупать все те вещи, на которые они лупились пустыми глазами, сидя вечером перед мониторами.

Я посмотрел на часы и принял решение (и какой же это был кайф – возможность принять какое-то решение, ха-ха), до больницы было уже не далеко, пробка вообще не двигалась, а за окном всё-таки была весна. Я попросил водителя открыть дверь, и после секундного колебания и фразы, что на дороге не положено, он тоже оценил обстановку и принял правильное решение. Я вышел прямо в поток машин, правда сейчас стоящих, кто-то сигналил, кто-то переругивался, где-то завывала сирена, и я снова подумал, что, несмотря ни на что, люблю эту какофонию, этот грубый и полный жизни голос мегаполиса. Я даже позволил себе остановиться посреди широкой дороги, я никогда не осмелился бы выйти на неё в обычное утро, движение тут летело на высоких скоростях при высочайшей плотности, а сейчас я стоял прямо посреди 6-полосной стороны, и мне даже не угрожала жуткая смерть через пару секунд такого стояния. Внезапно мне стало легко, я вдруг понял, что не собираюсь больше беспокоиться о Клубе – я не прогуливал, я работал, и если я нужен им именно там, уж они-то найдут способ добиться желаемого. А если нет, значит, я могу спокойно просиживать часы в своей пошарпанной ординаторской и строить планы на завтрашний день с сексуальной красоткой, прилетевшей из далёкого Питера ради меня.

- Что, весело? – Грубый голос раздался рядом со мной, какая-то бабёнка, иначе не сказать, тоже вылезла из маршрутки и теперь проталкивалась между стоящих машин. Она бросила на меня злобный взгляд и добавила, - бездельникам хоть конец света – всё есть на что поглазеть, а людям на работу надо.

- Лучше не попадайся мне, бездельнику, когда заболеешь, - невозмутимо ответил я, не сдвинувшись с места.

Она скривила ещё более недовольную рожу, опустила голову и поспешила удалиться, чему я был только рад. Я позволил себе несколько мгновений полюбоваться ярким весенним небом, утром оно бывает каким-то свежим и особенно красивым, как будто ещё не запылившимся за целый день человеческой активности. Пушистые белоснежные облачка медленно плыли с востока на запад, и я вспомнил Патрика из истории Артёма… это же правда было! И сегодня будет что-то ещё, сегодня кто-то расскажет очередную умопомрачительную историю... возможно, без меня. Эта мысль как-то понизила моё настроение, я опустил голову и начал пробираться к тротуару. При всей опасности и непредсказуемости, я серьёзно подсел на этот Клуб. Однажды я лечил альпиниста, в моём отделении он оказался из-за банальной язвы желудка, и как-то на мой вопрос, зачем он каждый раз подвергает свой организм таким перегрузкам и лезет на горы снова и снова, он ответил, что и сам не в восторге от холода, плохой еды и риска погибнуть в ущелье или под лавиной. «Но, когда ты там, - сказал он, - это совсем другая жизнь и другой ты. И обычной жизни тебе уже мало. Без гор она становится бессмысленной и безвкусной, как ваша больничная каша».