Эдуард Шифман Миры Чжу

Вызов

Браслет на запястье издаёт слабый звук и переключается в режим вибрации. Я нажимаю кнопку сброса.

Мне снился лёгкий, светлый сон: будто я лежу на бескрайнем зелёном склоне, положив голову на колени жены. Белые облака плывут в вышине. Лея склоняется надо мной. В её глазах – голубое небо и две чёрные звезды зрачков.

– Лея, – зову я. Она улыбается.

Я открываю глаза. На часах без четверти три. Через распахнутую дверь балкона слышен шум прибоя, шелест листьев.

Я осторожно опускаю ноги с кровати. Пол скрипит. Лея тихо вздыхает во сне. Я знаю: она проснётся, и будут слёзы. Мы женаты много лет. Совершили вместе тысячи переходов из мира Чжу в реальность и обратно. Когда-то были счастливы, но последние сто лет, проведенные в ожидании прыжка, превратила нашу жизнь в ад.

Когда я выхожу из душевой, Лея готовит кофе.

– Вызов? – спрашивает она, не оборачиваясь. Голос дрожит.

Я знаю: слёзы катятся по её щекам. Она прерывисто вздыхает:

– Мне страшно, Эрто.

Я не хочу произносить бесполезные слова, но жена продолжает:

– Я боюсь, что Чжу совершит прыжок, когда ты будешь там.

Мне следует что-то сказать – хотя бы несколько слов, которые дадут ей надежду. Потому что ждать тяжелее, чем уходить. Но что я могу сказать, кроме того, что говорил сотни раз?

Мы оба знаем неутешительную правду: где-то в реальном мире пылающая оболочка солнца приближается к нашей планете, уничтожая атмосферу и превращая поверхность в раскалённую пустыню. Через несколько тысяч лет Триатрия исчезнет. У нас остался только мир, созданный Чжу, и надежда, что Чжу совершит прыжок.

Горькая истина состоит в том, что если в момент прыжка я окажусь в реальности – мне конец. Я не погибну сразу, но проведу остаток жизни в подземном городе умирающей планеты – в ожидании смерти и в размышлениях о тех счастливчиках, что отправились к бессмертной жизни вместе с Чжу. Через несколько тысяч лет планета превратится в бушующую плазму, и я приму это с облегчением.

Я стараюсь быть спокойным:

– Чжу не прыгнет, пока в системе охлаждения есть неисправность. Я вернусь сразу, как только управлюсь. – После паузы добавляю: – Чжу обещал взять нас.

Лея качает головой. Я и сам знаю: договор с Чжу – самообман. Триатрийцы помогли ему. В обмен на это он обещал спасти нас, но его обещание ничего не стоит. Чжу поступит так, как сочтёт нужным. Он просто дал нам надежду.

Я пью ароматный обжигающий кофе. Это немного помогает. Даю наставления жене:

– Сходите с Тэей к морю. Развейтесь. К ужину я вернусь.

Тэя – моя сестра. Она подросток, и с ней непросто. Триатрийцы переживают трудное время. Родственные связи рвутся. Дети и взрослые плохо понимают друг друга. Вот и Тэя считает, что уход в мир Чжу – ошибка. «Хрень», – говорит она на подростковом жаргоне.

Она заявляет, что хочет жить в реальности, хотя совсем не знает, как там. Её вдохновляют подвиги тех, кто отказался уйти в мир Чжу и остался в подземном городе. Но она несовершеннолетняя и не может принимать подобные решения. Она сердится на нас.

Тяжело оставлять близких одних, но мне хватает сил обнять жену и выйти за дверь.

Светящийся шар транспортной капсулы стоит на обочине. Я смотрю на тёмные окна соседских домов. «Спят и горя не знают», – раздражённо думаю я. Солнце наступает, холодильные установки работают на пределе, а Чжу тянет с прыжком.

Я вхожу в капсулу и сажусь в центре. По периметру – ещё восемь кресел. Когда-то все места были заняты: триатрийцы уходили в реальность группами, чтобы закончить проект по спасению Чжу.

Подушки безопасности с шипением надуваются, прижимая моё тело к спинке. Слышится нарастающий шум стабилизирующего гироскопа, щёлкает реле подачи энергии на магнитную подушку, капсула скользит над дорогой.

Вскоре она останавливается, и сквозь прозрачный пол я вижу светящийся круг приёмной диафрагмы. Её лепестки раскрываются. Шар падает вниз, замирает и, набирая скорость, несётся по подземной трубе.

Я закрываю глаза. Чувствую, как меняется направление движения: меня прижимает то к левому подлокотнику, то к правому, то к спинке кресла; иногда холодок в животе подсказывает, что шар падает.

Кажется, капсула хаотично мечется, но в какой-то момент она останавливается. Шум гироскопа стихает, подушки опадают и исчезают в подлокотниках, двери открываются.

Я выхожу в просторный овальный холл. В центре блестит металлический цилиндр. Это – колодец. Его труба выходит из пола и уходит в потолок. Здесь бывают только сервисные инженеры – те, кто отправляется в реальность поддерживать работу холодильных агрегатов, от которых зависит жизнь Чжу и триатрийцев.

Это ответственная работа, но теперь, когда всё готово к прыжку, я чувствую себя в ловушке. Мне страшно выходить в реальность, но нельзя отказаться от задания.

Я подхожу к трубе и прикладываю ладонь к панели вызова. Слышится быстрое постукивание когтей по металлу, стенки цилиндра раздвигаются, и в ярко освещённом пространстве колодца я вижу стража. Его членистое тело с четырьмя парами угловатых шипастых ног нависает надо мной. Восемь глаз на маленькой голове блестят в свете ламп.

Я вздыхаю, шагаю вперёд и встаю в центр площадки. Оранжевая полоса сканера скользит по телу вниз, затем вверх. Люк в брюхе стража раскрывается. В глубине блестит игла с каплей желтоватой жидкости на конце.

Этот момент – самый неприятный. Неизбежность смерти парализует, хотя я знаю, что произойдёт. Страж обернёт меня в паутину и введёт яд, который растворит тело. Датчики считают и передадут информацию Чжу, и он создаст для меня новое физическое тело. Я очнусь в реальности, а где-то в виртуальном мире останется опавший кокон. Страж склонится над ним и соберёт бледную влажную паутину.

Переход длится с минуту, но время, проведённое вне тела, сжимается и исчезает. Кажется, я лишь на миг закрываю глаза – и тут же чувствую прикосновение. Я облегчённо вздыхаю, хотя знаю, что волнения напрасны. Процедура перехода из мира Чжу в реальность и обратно безотказно работает более трех тысяч лет. Чжу утверждает, что проделывал этот фокус миллионы раз.

Реальность

Двери колодца распахиваются. Передо мной – зал центральной станции городской подземки. Слабое дежурное освещение позволяет видеть длинную платформу и колонны, уходящие к тёмному своду. Стою, привыкая к новому телу. Головокружение проходит, я делаю шаг вперёд. Створки за спиной закрываются. Звук когтей стража затихает в глубине колодца.

Поднимаю глаза на станционные часы. Они сильно отстают. Если верить им, я был здесь неделю назад, хотя по моему хронометру прошло почти сто лет. Меня охватывает беспокойство. Хочется вернуться, но что я скажу стражу? Что станционные часы отстают? Не известно, как он отреагирует на экстренный вызов. По уставу запрос на эвакуацию допустим только при реальной угрозе жизни.

Поразмыслив, решаю сосредоточиться на задании. В конце концов станционные часы могут врать. Изучаю маршрутную карту. Мне предстоит добраться до полей охлаждения и фильтрации, в тридцати километрах к югу от станции. Разминая непослушные ноги, бреду вдоль платформы к устройству вызова ремонтного модуля. Оно слабо мерцает в центре зала на невысокой стойке. Прикладываю ладонь. Лампочка вызова загорается.

Я стаю на край платформы и смотрю вдоль рельсов в темноту туннеля. Слышится отдалённый гул. Поток горячего воздуха ударяет в лицо. Появляется ремонтный модуль – прозрачный шар, похожий на капсулу доставки. Он останавливается напротив и распахивает двери.

Я вхожу внутрь и с облегчением вдыхаю прохладный кондиционированный воздух. Ящики с запасными частями и инструментами прикреплены к скобам в полу. Привычная обстановка успокаивает.

Сажусь в кресло, ввожу координаты из маршрутного листа и нажимаю кнопку пуска. Набирая ход, шар несётся вдоль платформы, потом по туннелю и вскоре выезжает на центральную улицу подземного города. Всё погружено во мрак. Лишь слабые огоньки дежурного освещения вспыхивают вдоль пустой проезжей части и у входов в здания.

Я включаю инфракрасный обзор. Преобразователь сдвигает спектр излучения в видимую область. Всё вокруг окрашивается в тона от тёмно-вишнёвого до ярко-фиолетового. Через прозрачные стенки модуля я вижу подземный город. Над головой – свод, поддерживаемый гигантскими колоннами. Кажется, где-то вдали, у горизонта, он опускается.

Ремонтный модуль поднимается по эстакаде, замедляет ход и въезжает в шлюзовую камеру. На мониторе заднего обзора видно, как закрываются массивные стальные двери. Слышится шипение уходящего воздуха. Ворота впереди раскрываются. Передо мной – поверхность умирающей планеты.

Утро. Диск солнца поднимается над горизонтом. Кажется, он занимает полнеба. Включаются светофильтры, затемняя прозрачную оболочку капсулы, и я могу разглядеть пейзаж.

Когда-то тысячи триатрийцев жили здесь. Цвели сады, зеленели газоны. Теперь вокруг – руины: пустые оконные проёмы, растрескавшийся бетон, искорёженный металл, выжженная земля. Капсула несётся вдоль мёртвых улиц. На экране монитора сменяются координаты. Модуль идёт по радиальной дороге к полям охлаждения и фильтрации.

Днём температура на поверхности поднимается выше двухсот градусов. Жизнь Чжу возможна только благодаря холодильным агрегатам, установленным в подземном зале. Они должны работать без остановки, иначе Чжу конец. Если он погибнет, умрём и мы. Оболочка солнца растёт. Приближается время, когда раскалённая плазма поглотит Триатрию. Холодильные установки не спасут планету.

Мой взгляд падает на панель управления. Бортовые часы отстают так же, как станционные. Часы на платформе могли быть неисправны, но часы в модуле должны идти точно. Я лихорадочно думаю, как во всём этом разобраться. Если бы я так не волновался, то сразу сообразил бы, что в памяти бортового компьютера есть координаты модуля, а передо мной поднимающееся из-за горизонта солнце.

Запрашиваю данные по координатам модуля, азимуту и высоте светила. Ввожу их в астрономический справочник и обратным расчетом определяю текущее время. Часы на станции и в модуле не врут. Этот вывод меня совсем не успокаивает. Напротив, вопрос об отставании станционных часах принимает ещё более неприятную форму: Чжу почему-то ускорил время в нашем виртуальном мире.

Модуль проезжает мимо космодрома. Отсюда ушли к Голубой планете корабли с зародышами Чжу.

Воспоминания накрывают меня. Это было тяжёлое, но счастливое время – настоящая гонка с ускользающим временем. Жизнь была наполнена смыслом. От нашего успеха зависела судьба всех, кого мы любили.

Триатрия

Мы считали себя великой цивилизацией. Будущее казалось нам прекрасным. Мы достигли того, о чём могло мечтать живое существо, – бессмертия. Мы никогда не должны были встать перед последней чертой. Смерть не стояла на порогах наших домов, и страх исчезнуть не превращал сны в кошмар.

Однако на пике могущества, когда личное бессмертие стало таким же обыденным, как восход солнца, мы осознали, что бессмертия нет. Смерть придёт так же неизбежно, как приходит закат, потому что солнце, давшее нам когда-то жизнь, превратится в красного гиганта. Наша планета, наша прекрасная Триатрия, сгорит в бушующем пламени солнечной плазмы.

С острой болью каждый из нас осознал, что умрёт вместе с планетой. Уникальный и совершенный, но, увы, смертный. Смириться с этим казалось невозможным. После миллионов лет веры в своё могущество трудно принять собственное бессилие.

Это было тяжёлое время – время поисков и переосмысления. Мы нашли подходящую для жизни планету в тысяче световых лет от нашего умирающего солнца – в зоне жизни молодой звезды, на внутренней стороне одного из рукавов нашей галактики. Звезда могла гореть ещё несколько миллиардов лет, не уничтожая всё вокруг адским огнём. Планета была такой же прекрасной, какой была когда-то наша Триатрия.

Мы с энтузиазмом взялись за дело и бились несколько тысячелетий, пытаясь сконструировать межзвёздные корабли, способные доставить триатрийцев на планету мечты. Однако проект зашёл в тупик. Пришло понимание, что межзвёздные перелёты – не более чем мечта, а фантастические рассказы о переселениях на другие планеты – просто лекарство от страха. Физические законы неумолимы: тьма космоса предвещала конец.

Наша работа была похожа на отчаянные попытки лягушки выбраться из банки со сметаной: бедняга отчаянно дрыгает лапками и спасётся, если сможет взбить масло, которое станет опорой для прыжка. Но, в отличие от несчастного земноводного, мы знали: спасения не будет. Нам не преодолеть фундаментальные законы природы. Все наши усилия – самообман, нужный лишь для того, чтобы на безмолвный вопрос близких отвести глаза: «Мы делаем всё, что можем».

Проект не остановили. Остановка означала конец надеждам. Мы продолжали собираться на утренние планёрки, где я требовал докладов от всех подразделений о предпринятых усилиях и соблюдении графиков работы. Нельзя сказать, чтобы мы совсем ничего не достигли. У нас было в разработке несколько идей, но мы были далеки от цели.

Триатрийцам была нужна надежда, что жизнь не прервётся, что найдётся способ продлить её. Многие не выдержали этого испытания и ушли из жизни – предпочли немедленную смерть долгому ожиданию неизбежного конца. Однако остались и те, кто решил бороться до конца.

Солнце наступало, но жизнь шла своим чередом. Длинные рабочие дни. Бесконечные споры о том, как улучшить конструкцию корабля. Выходные на берегу океана. Скоро всё это исчезнет: океан, зелёные холмы и уютный дом с верандой, открытой ветрам.

Только чудо могло спасти нас. И чудо появилось в лице Чжу. Хотя «в лице Чжу» звучит не совсем точно, потому что у Чжу не было лица – или, возможно, были миллионы лиц. Но это не важно. Важно то, что благодаря Чжу мы получили надежду на спасение.

Встреча с Чжу

День, когда я познакомился с Чжу, ничем не отличался от бесконечной череды предыдущих. Я сидел в кресле-качалке на зелёной поляне рядом с домом и бесцельно наблюдал за тем, как робот-садовник Перна идёт за газонокосилкой, приводя в порядок безупречный газон. Этот газон и идеально ровные приствольные круги вокруг деревьев и кустов были предметом его гордости.

Двести тысяч лет назад, когда я был ребенком, а Тэя еще не родилась, Перна и его близнец Кауда появились в доме родителей. Это были роботы одной серии, спущенные с конвейера один за другим. Серийные номера на сервисном грудном люке говорили об этом. Кауда был запрограммирован как робот-повар и всё своё время проводил на кухне. Я любил вбежать туда в перерыве между шумными играми, чтобы выпросить горячий, с пылу-с жару пирожок с картошкой, умять его, запивая холодным молоком, и снова умчаться с ватагой детей. Кроме того Кауда следил за работой внутренних систем в доме: кондиционирование и вентиляция, водопровод и канализация. Перна отвечал за внешний контур: сад и газоны, охрана периметра. Кроме того он присматривал за мной, а когда я вырос, то за маленькой Тэей. Какие бы опасные игры мы ни затевали, родители были уверены: Перна всегда окажется рядом чтобы помочь.

За прошедшее время мы несколько раз обновили тела роботов, но их память хранила историю нашей жизни. Мы с Тэей были к ним привязаны, считали членами семьи. Когда родители приняли решение уйти, Перна и Кауда объявили, что теперь они старшие в семье и будут заботиться о нас с сестрой. Мы не стали спорить и приняли эту заботу, чтобы не обижать «стариков».

В тот день я сидел в кресле-качалке в тени навеса. Рядом лежал чертёж ракетного двигателя. Работа не приводила меня в состояние радостного ожидания, как раньше, когда я был полон воодушевления и надежд. Некоторые изменения в конструкции позволяли сократить время полёта, но мы всё ещё были далеки от цели.

Перна открепил от газонокосилки мешок со скошенной травой, высыпал его содержимое в ящик для компоста и загнал косилку в сарай. Проходя мимо, он поправил сползший с подлокотника моего кресла плед и отправился проверять датчики полива.

Лея хлопотала на кухне. Она решила сама приготовить ужин. Судя по приглушённым возгласам, доносившимся из открытого окна, Кауда был недоволен. Лея отправила его на зарядную площадку, и он, стоя там, комментировал каждое её движение и ворчал на тему здорового питания.

Тэя читала, лежа в гамаке в тени цветущей яблони. Рядом с ней сидели лопоух Йокку и домовой Йа. Эта парочка биороботов появилась у нас вскоре после ухода родителей. В то время многие триатрийцы принимали решение уйти. Их роботы оставались без хозяев. Со стороны триатрийцев было безответственно оставлять роботов без присмотра, но я не осуждаю их. Принять решение о собственном уходе проще, чем лишить жизни тех, кто тебе дорог.

Вечерами после работы с группой волонтеров я искал «отверженных». Так мы называли одичавших роботов. Если удавалось поймать такого робота, мы отдавали его в ремонтную клинику и подыскивали новых хозяев.

Во время одно из таких рейдов я наткнулся на Йокку и Йа. Тогда еще у них не было имен. Были просто серийные номера. Я делал облет лесного массива на коптере, когда увидел лопоуха. Если быть точным, эта серия называлась ЛПУ – Лесной Проводник Усовершенствованный. Они были оснащены ультразвуковыми локаторами, напоминающими большие уши, поэтом триатрийцы любовно называли их лопоухами. Их сильные задние конечности и длинный хвост балансир позволял им двигаться среди деревьев с высокой скорость и проворством. Ультразвуковые локаторы позволяли им хорошо ориентировались в лесу. Кроме отличных технических характеристик модель обладала высоким уровнем эмпатии. Триатрийцы любили лопоухов и те отвечали привязанностью.

Я очень удивился, когда понял, что передо мной дикий лопух. Это был первый случай в моей практике. Лопух в лесу чувствует себя как рыба в воде. У меня была мало шансов его отловить. Надежда была на сканер, который позволял получить уникальный идентификатор робота и запустить на его вычислителе программу иммобилизации. Что я и проделал. Однако лопоух не остановился, а продолжил удирать от меня. Темнело, но я продолжил погоню. Это было ошибкой. В сумерках я зацепил верхушку дерева.

Я вылетел из седла и рухнул с высоты на землю. Меня спасли густые ветви, которые смягчили падение. Тем не менее удар был сильным. Я потерял сознание. Очнулся я утром. Первое, что я увидел – коптер, застрявший в развилке дерева. Ни средств связи, ни лекарств у меня не было. Ситуация была неприятной, хотя и не критичной. В центре должны были заметить, что сигнал от коптера поступает из одной точки и заподозрить неладное. Так что помощь должна была прийти. Я попытался встать, но не смог. Похоже, что при падении я подвернул ногу. Я дополз до ближайшей сосны и сел, прислонившись спиной к стволу. Оставалось только терпеливо ждать.