Эдогава Рампо Человек-Тень

© Перевод. У. Сапцина, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Агония льва

Худощавый мужчина лет тридцати двух или трех вошел в вестибюль отеля «Хару» и направился за стойку, в кабинет управляющего.

Управляющий, коренастый невысокий толстяк с маленькими усиками, корпел над гроссбухами, сидя за письменным столом. Над наполовину выкуренной сигарой в пепельнице сбоку от него поднималась тонкая и почти прямая струйка сиреневого дыма. Запах «Гаваны» витал в кабинете, придавая его атмосфере оттенок пошлости.

– Ну что, явился? – усмехаясь, спросил худощавый мужчина.

– Угу, явился. Уже пора начинать.

– Тогда пойду в ту комнату.

– Конечно, попадешься вряд ли, но все-таки будь как можно осторожнее.

Худощавый мужчина был одет во все темно-серое – деловой костюм, сорочку, галстук и так далее, вплоть до обуви. Его одежда как нельзя лучше подходила для того, чтобы сливаться с любым фоном. Совершенно бесшумно он взбежал по лестнице, тихонько открыл дверь одного из дальних номеров на втором этаже, проскользнул внутрь, не зажигая света, отпер заранее приготовленным ключом шкаф, занимавший одну из стен, и спрятался в нем.

В номере было темно, однако мужчина в сером знал его, как свои пять пальцев. Этот обычный гостиничный номер площадью около пяти цубo[1] представлял собой узкую комнату, служившую и спальней, и гостиной. Одну ее стену занимал западный одежный шкаф наподобие встроенного, в этот пустой шкаф мужчина и пробрался.

Шкаф вдруг наполнился необычайно ярким светом, который чуть ли не резал глаза. Он исходил от похожего на магазинную витрину окна с цельным стеклом, длиной и шириной в три сяку[2], расположенного в передней стене.

Этот несомненно удивительный шкаф обошелся недешево, так как худощавый мужчина не только дал толстяку-управляющему взятку в сто тысяч иен, но и потратил еще двести тысяч на то, чтобы тайно оборудовать шкаф окном, похожим на витрину. В него было вставлено стекло, каким пользуются в полиции, чтобы незаметно наблюдать за поведением подозреваемых: с одной стороны зеркальное, но если взглянуть с другой стороны, то просматривающееся насквозь, как обычное оконное.

Стену под проем для этого окна выдолбили несколько мастеров, каждый из которых выполнил лишь одну часть работы, а необычное стекло, доставленное со стекольного завода, вставил лично управляющий, сроду не державший в руках мастерок, глубокой ночью положив вокруг рамы строительный раствор. Когда подсматривать не требовалось, можно было полностью закрыть это окно щитом, и тогда все здесь выглядело так же, как прежде.

Эту тайну не знал никто, кроме управляющего и худощавого мужчины в сером. Владелец отеля не жил в нем, персонал еще не успел пронюхать о делах, творящихся в его стенах. Формально это был обозначенный соответствующим значком на карте отель в традиционном стиле, расположенный на горячих источниках, разве что тихий и классом повыше прочих, но в действительности он загребал непомерно большие деньги, тайно предоставляя номера особо состоятельным клиентам. Отель был устроен так, что даже те, кто работал в нем, не догадывались, что здесь ведется некая скрытая деятельность. Удивительный хитроумный шкаф запирался на потайной замок замысловатой конструкции, и открыть его можно было лишь ключом, который хранили у себя управляющий и худощавый мужчина.

Картина по другую сторону окна выглядела невероятно, как видение безумца. В этой комнате размером около десяти татами[3] все четыре стены и потолок были сплошь в зеркалах; пол устлан ярко-красным ковром, в центре которого разложили японский футон броской расцветки. На этом футоне разворачивалось странное действо, вызывая оторопь.

Представительный мужчина лет пятидесяти, плотного сложения и совершенно голый, сидел на пятках, скорчившись креветкой. В окно была видна плешь величиной с блюдце в его редеющих волосах. С левой стороны они были еще довольно густыми, поэтому мужчина отращивал их подлиннее и обычно зачесывал набок, прикрывая плешь, как бамбуковой шторкой, но сейчас эти длинные пряди свисали слева на лоб, придавая ему зловещее сходство с призраком. Из-под опущенного лба виднелись багровые обвислые щеки в липкой испарине.

Позади странного мужчины стояла во внушительной позе с расставленными ногами красивая женщина. Обликом и осанкой она напоминала героиню фильма, имевшего большой успех сорок лет назад, – разбойницу Протею со снимка, помещенного на фронтисписе «Истории мирового кинематографа» под редакцией Мицуба Сансиро.

Одета она была лишь в плотно, как трико, облегающие тело брюки и рубашку удивительно яркой расцветки, в горизонтальную красную и желтую полосу шириной около пяти сун[4]. Полосатая ткань придавала красавице сходство с красно-желтой зеброй.

Ее тело, все изгибы которого оказались на виду, имело пропорции античной статуи. Ноги были длинными, ягодицы – восхитительно округлыми, фигура восьмеркой, а высокая грудь содрогалась от каждого резкого движения, словно желе. Над грудью на длинной стройной шее возвышалось лицо Протеи. Однако она была не уроженкой Запада, а японкой с телом как у западных женщин, лет двадцати пяти от роду.

Эта сцена уже сама по себе смотрелась странно и подозрительно, а эти двое вдобавок отражались в зеркалах, сплошь покрывающих все четыре стены и потолок, и бесчисленные фигуры полосатых женщин и голых пятидесятилетних мужчин, видные сверху, сбоку, сзади под всевозможными углами, наслаивались, частично закрывали друг друга и мельтешили, заполняя все поле зрения. Разумеется, и мужчина и женщина видели самих себя со всех сторон. В том, собственно, и заключался зловещий фокус зеркальной комнаты.

Раздался резкий треск. Полосатая красавица рассекла воздух ударом бича, как у укротителей львов.

Две комнаты были полностью звукоизолированы. Даже издавая какие-либо звуки в стенном шкафу, не стоило беспокоиться, что на них обратят внимание те, кто находится в зеркальной комнате. В таком случае как же треск бича был услышан через стекло? Благодаря тому, что худощавый мужчина и толстяк-управляющий скрупулезно все продумали. В углу потолка зеркальной комнаты установили потайной микрофон, динамик от которого провели в стенной шкаф соседней.

– Ну что, Дзянго, уже выдохся? Служить! Ну же, служить! – вырвался из алых губ красавицы властный голос.

Множество алых губ в зеркалах зашевелились в тот же момент. А потом бич снова щелкнул, на этот раз обрушившись на мужчину, и мгновенно оставил на его толстой спине след, похожий на красную шерстяную нитку. Множество красных шерстяных ниток протянулись в зеркалах по многочисленным спинам.

Вероятно, «Дзянго» было кличкой этого «льва». Он приподнялся, приняв странную позу полусидя и поставив руки перед собой как кошка лапы, и откуда-то из груди у него послышалось ворчание. Сверху, сбоку, сзади, спереди в зеркалах бесчисленное множество раз сплетались, вызывая головокружение, эти странные игры.

– Ладно, а теперь в лошадки!

Бич снова взвился в воздух.

«Лев» в человеческом облике встал на четвереньки. И бесчисленные голые мужчины в зеркалах тоже встали на четвереньки. Пуская слюни из раззявленного рта с темноватыми губами, он украдкой бросил на застывшую в блистательной позе укротительницу по-звериному вороватый и раболепный взгляд. Сотни вороватых глаз обласкали сотни женщин со всех сторон.

Полосатая красавица с телом грациозным и гибким, как у воздушной гимнастки, легко уселась верхом на спину «льва» Дзянго. Схватив концы такой же полосатой тесьмы, извлеченной откуда-то и взятой мужчиной в рот наподобие поводьев, под возгласы «н-но» и «тпру» красавица занялась причудливой вольтижировкой. Сотни голых «коней» и красавиц в яркую полоску скакали по комнате вдоль и поперек. Все тот же бич поминутно щелкал то в воздухе, то обрушиваясь на огромные волосатые ягодицы мужчины, на которых появлялся сетчатый узор следов, похожих на красные шерстяные нити. Зеркала на потолке и четырех стенах отражали под всевозможными углами бесчисленные слепящие образы прекрасной наездницы и ее безобразного зверя, напоминающие безумный бред.

Пятидесятилетний «лев» Дзянго, обливаясь потом, кругами бегал на четвереньках по комнате величиной в десять татами.

– Быстрее, быстрее!

Свистнул бич, и полосатая наездница пришпорила своего «коня» пятками, вонзив их в колышущееся брюхо.

Пыхтя и задыхаясь, в поту, каплями стекающем с налитого кровью лица, мужчина собрался с силами и отчаянно припустил во весь опор. Он передвигался на четвереньках с пугающей быстротой, так что даже обдирал колени, и кровь впитывалась в ковер.

Каждый раз, когда этот чудовищный конь пробегал мимо тайного окна, его вид вблизи поражал подглядывающего мужчину. Гигантский зад, в кровь исполосованный бичом вдоль и поперек, и сидящий на нем второй, похожий на огромный полосатый персик, проносились прямо перед его глазами, упруго подскакивая, подрагивая и колыхаясь.

Вскоре силы «коня» стали иссякать. Но укротительница не оставляла его в покое. И вольтижировка не прекратилась до тех пор, пока он, измученный насмерть, не рухнул как подкошенный.

Загнанный «конь» безвольно вытянулся на футоне и уже не сдвинулся с места.

Его крупное тело, перепачканное потом, пылью и кровью, казалось комом грязи, от яростных стараний отдышаться плечи, грудь и живот ходили ходуном.

– У-у-у-у… еще, еще… наступи… наступи, растопчи меня! – У мужчины вырвался невнятный звук – не слово, но и не стон.

Красавица в образе Протеи взглянула сверху вниз на повалившегося набок мерзкого зверя и мило улыбнулась. Улыбалась она так, будто распускался цветок пиона.

Не переставая улыбаться, она вскинула правую ногу и с силой наступила мужчине на плечо. Весь ее облик дышал горделивой мощью усмирительницы львов. И она принялась топтать толстое, раздувшееся тело, словно месила в ступе тесто для моти. С каждым ее шагом изо рта мужчины вырывался стон, жуткий, как вой зверя.

Ее ноги продолжали топтаться по чему попало – даже по багровому лицу задыхающегося мужчины, опрокинувшегося навзничь, по его глазам, носу, рту. И не только ноги: два полушария обтянутых полосатой тканью ягодиц с размаху шлепнулись на его лицо, полностью накрыв его. Лишенный возможности дышать и носом, и ртом, мужчина заметался, забил руками и ногами, словно в предсмертных муках.

И наконец, словно в самом деле испустив дух, «лев» безвольно обмяк и застыл неподвижно.

Только тогда красавица избавила его от истязаний, тихонько приподнялась с его лица и грациозно встала. С ровным дыханием и лицом без единой капли пота, по-прежнему сияя милой улыбкой, похожей на распускающийся пион, она окинула поверженного зверя надменным взглядом свысока.

Мастер невидимости

Худощавый мужчина в стенном шкафу досмотрел впечатляющую скачку, спрятал в карман маленький фотоаппарат и вышел, загадочно усмехаясь.

Что за человек этот «лев» Дзянго, он хорошо знал. Именно поэтому, замыслив подсмотреть за ним, потратил крупную сумму и щедро вознаградил управляющего за хлопоты.

«Лев» Дзянго, на самом деле носивший старинное имя Кономура Дайдзэн, был самым богатым из жителей префектуры С. Он владел множеством предприятий и неустанно выдаивал громадные прибыли при помощи финансовой компании, основанной после войны. Благодаря этим средствам он прошел на выборах в парламент и с тех пор жил, являя собой образец политикана.

Усмешку у худощавого мужчины вызвали мысли о том, насколько крупная сумма попадет к нему в руки. На подглядывание он истратил триста тысяч иен, а рассчитывал получить как минимум в десять раз больше.

Значит, этот худощавый мужчина жил гнусным вымогательством? В каком-то отношении – да. Но между ним и обычными преступниками имелись некоторые отличия.

Он называл себя Хаями Сокити, или Ватануки Сэйдзи, или Аюсава Кэнъитиро, или Тономура Кэйскэ, или Мияно Рокуро, или же… еще каким-нибудь из множества имен. Одно из них даже принадлежало писателю. В последние несколько лет необычные и невероятные темы обеспечили автору криминальной прозы Сагаве Сюндэю популярность в читательских кругах. Детективы в столь необычном стиле завораживали и редакцию, и читателей скорее загадкой личности писателя и вопросами прежде всего о том, кто же такой Сагава Сюндэй, нежели подлинным мастерством их автора.

Обладатель множества имен, которого будем пока что называть Хаями Сокити, делал все возможное, чтобы истинная личность писателя Сагавы Сюндэя ни в коем случае не была раскрыта. Секретность удваивала продажи его романов, вдобавок таинственная жизнь, которую он вел, вынуждала его всеми силами оберегать загадку о собственной персоне. Все дела с компаниями, издающими литературные журналы, он вел в переписке, письма с запросами или авторские гонорары получал каждый раз в другом почтовом отделении, отправленные до востребования. Из издательств в эти почтовые отделения посылали репортеров подкараулить его и выяснить, кто он такой, но он прекрасно знал об этом. На почту за письмом или денежным переводом сам он не явился ни разу, приходили то таксисты, то официанты из бара, и этим посыльным было строго приказано ни в коем случае не возвращаться к нему, если они заметят за собой подозрительный хвост. Случалось, таких посыльных было несколько, и они передавали письмо методом эстафеты, от одного к другому. Заметив при этом хоть какую-нибудь странность, посыльные даже близко не подходили к адресату, и сам он бдительно смотрел по сторонам, щедростью на старания и уловки превосходя даже коммунистов на конспиративных встречах.

Хаями, а мы пока называем его этим именем, был зачислен на гуманитарный факультет одного частного университета, но учебу не закончил. Он только и делал что просиживал в университетской библиотеке, читая все подряд.

Он увлекался также всевозможными видами спорта, мастерски ездил верхом, управлял автомобилем и самолетом. Обладая удивительно развитой координацией движений, однажды он поступил в цирковую труппу, где научился воздушной гимнастике и почти состоялся как акробат.

Каким образом к Хаями приходили уже знакомые нам идеи? Для того чтобы дать точный ответ, потребовалось бы обратиться к его наследственности и обстановке, в которой прошли его детские годы, однако такие подробности автору этих строк неизвестны. Вероятно, влияние оказали врожденные свойства его характера и книги, которые он бессистемно читал в университетские годы. Целью его жизни со временем стало исследование человека. Однако в его случае это исследование приобрело весьма своеобразную и причудливую форму.

Всё имеет две стороны, лицевую и оборотную, и человек не исключение. Вот эту-то оборотную сторону человека Хаями и стремился изучать. И это изучение носило не социологический или психологический, а, если угодно, криминологический характер. Но его целью были не общие исследования, какие обычно предпринимают специалисты по криминологии, а тайная жизнь выбранных им отдельно взятых личностей, неизвестная ни широкому кругу людей, ни даже их собственным семьям.

Исследования такого рода внушают либералам более стойкое отвращение, чем змеи и скорпионы. Ведь уважительное отношение к личным секретам друг друга – девиз либералов. Врач, ни в коем случае не обсуждающий с посторонними состояние пациента, демонстрирует скрытность, свойственную либеральному мышлению. Поэтому в либеральных кругах исследования Хаями крайне презрительно воспринимали не только как шпионаж, но и во многих случаях как преступление. В этом смысле и не только в нем он был преступником.

На основании собственного жизненного опыта Хаями пришел к выводу, что невозможно представить, насколько удивительно способны вести себя люди наедине с собой, когда их никто не видит. Об этом свидетельствовал не только его опыт, но и многочисленные доказательства, полученные с тех пор, как он начал вести подобную жизнь. Осознание, насколько лицевая сторона человека отличается от его же изнанки, оказалось пугающим, как кайдан[5]. На изнанке у вывернутого как перчатка человека обнаруживалась приставшая к ней неожиданная и невероятная требуха. Разглядывание этой человеческой изнанки доставляло Хаями ни с чем не сравнимое удовольствие. Словом, его страсть к исследованиям была неразрывно связана с отвратительными шпионскими намерениями.

Эти исследования имели побочный продукт. Увидев такую изнанку какого-нибудь состоятельного человека, Хаями, пользуясь ею как оружием, умело вытягивал из своего объекта крупные денежные суммы. Несмотря на то, что исследования требовали немалых затрат, доходы, полученные путем вымогательства, многократно превосходили их. Это занятие было прибыльнее любого другого. Вымогательство – несомненное преступление. Следовательно, Хаями бесспорно был преступником. Но из-за уязвимости его объектов и невозможности заявить на него, преступление это оказывалось самым безопасным, и Хаями мог совершать его сколь угодно долго.

Однако если объект был по натуре злодеем, он мог нанять шпиона и поставить самого Хаями в затруднительное положение или же, в зависимости от обстоятельств, задаться целью отнять у него жизнь. Предвидя и такое, Хаями не пренебрегал никакими мерами предосторожности. И, кроме того, он располагал соответствующими этим мерам находчивостью, физической силой и ловкостью.

Для того чтобы незаметно исследовать изнанку жизни объекта, требовалось прикрытие. В идеале – быть уэллсовским «человеком-невидимкой». Таким невидимкой и задумал сделаться Хаями. Само собой, в буквальном смысле это невозможно. Поэтому он изобрел способ придать своему телу как можно более светлый, размытый оттенок, превратившись в человека-тень. В этом ему очень пригодилось древнеяпонское ниндзюцу, искусство маскировки. Владеющий этим искусством мог в некотором смысле стать невидимым. Возникнув как обманные приемы разбойников и воров, оно сохранилось, сделавшись незаменимым при военачальниках эпохи Сэнгоку, и благодаря изобретательности и тренировкам развилось в прекрасную сложную технику. Можно сказать, что методы самомаскировки Хаями представляли собой модернизацию этой техники.

Одной из его уловок были рубашки и брюки из цветного трикотажа. Эту очень тонкую и эластичную трикотажную ткань, крашеную в самые разные цвета – серый, желтый, коричневый, красный, черный, – он постоянно держал наготове. К примеру, чтобы воспользоваться преимуществами действий в слабом свете сумерек, он надевал облегающие серые рубашку и брюки. Там, где заканчивались рукава, начинались перчатки, сразу под низом штанин начинались носки. Одетое таким образом тело ниже шеи приобретало единый сумеречно-серый оттенок. В некоторых случаях он надевал и полностью закрывающую голову маску того же серого цвета. Она представляла собой мешок с маленькими прорезями для глаз и рта. Благодаря эластичности трикотажа натянутая маска плотно прилегала к лицу.

В зданиях японского стиля с желтыми или коричневыми стенами он надевал желтую или коричневую рубашку; на фоне красных штор менял ее на красную; в лесу находился в темно-зеленой; а в темноте, естественно, в черной.

В ниндзюцу по традиции передавалось, что в ночной темноте наименее заметна не совершенно черная, а темно-красная одежда оттенка запекшейся крови, и конечно, у Хаями имелась наготове именно такая темно-красная рубашка.

Словом, это была защитная окраска. Основной принцип защитной окраски животных и насекомых применялся к способу стремительной смены цветных рубашек. И поскольку сшиты они были из очень тонкой ткани, то не топорщились на теле, даже надетые одна на другую в несколько слоев. Каждый раз, в мгновение ока снимая одну из нескольких надетых одна поверх другой и подобранных в соответствии с фоном рубашек или же надевая сверху рубашку нового цвета, он подражал представителям фауны с их изменением окраски, и эта молниеносная смена одежды требовала практики, а также всяческих ухищрений при изготовлении рубашек и брюк.

В стенах старых построек водится большой серый паук, плоский, будто раздавленный. Серый оттенок его туловища – тоже защитная окраска, неотличимая по цвету от старых стен, и то, как он с невообразимой быстротой ползает по ним, напоминая легкую дымку, производит впечатление искусства ускользать, свойственного ползучим тварям, – точно такого же, как способ маскировки при помощи разноцветных рубашек, которым пользовался человек-тень Хаями Сокити.

Это лишь один пример техники, к которой прибегал человек-тень, а вообще для маскировки он изобрел множество подобных фокусов и акробатических трюков, а также инструменты для каждого из них.

У его стремления выворачивать людей наизнанку был еще один побочный продукт. По собранным в ходе этих исследований материалам он начал писать необычные криминальные романы и вмиг сделал себе имя. Издатели и читатели считали его литературную продукцию чистейшим и совершенно абсурдным плодом воображения. И полагали, что этот вымысел не имеет никакой связи с реальностью.

Хаями – вернее, Сагава Сюндэй, – придавал написанному им вид чистейшего вымысла, но на самом деле большая часть его произведений основывалась на реальных фактах. И являлась не более чем побочным продуктом его стремления выворачивать людей наизнанку.

С ростом популярности Сагавы Сюндэя увеличивались и его авторские гонорары, принося нешуточный доход, однако он занимался писательством не ради денег. Он развлекался, словно невзначай демонстрируя всему миру в виде художественной прозы результаты своих исследований человека, добытые посредством искусства маскировки. Поскольку вымогательство приносило ему огромный доход, размеры авторского гонорара роли не играли. Его несказанно радовала уловка, с помощью которой он и выставлял напоказ свои тайны, и в то же время внушал людям твердую убежденность в редкостном даре своего писательского воображения.

В свои тридцать три года Хаями был стройным привлекательным мужчиной с телом крепким и гибким, как хлыст. Однако в искусстве преображения с помощью грима он превосходил любого актера, поэтому свое настоящее лицо никогда не показывал никому. Применяя искусство непрестанных перевоплощений не только к одежде, но и к лицу и волосам, он талантливо превращался то в семидесятилетнего старика, то в двадцатилетнюю красавицу.

Как мастеру ускользаний, ему и не следовало иметь постоянное жилье. В то же время, располагая множеством мест для жительства, он, само собой, не ограничивался ими, – его пристанище могло быть каким угодно. Ему было все равно, где обосноваться: в отеле «Империя», меблированной комнате по соседству с дешевыми ночлежками в Санъя, на скамейке в парке Уэно или даже в пещерке среди речной долины в Отяномидзу.

Кроме того, у Хаями было много любовниц. И каждая из них твердо верила, что она – его единственная возлюбленная. Всеми любовницами Хаями ловко пользовался как подручными в своих исследованиях человеческой натуры. Между собой его любовницы были едва знакомы.

Тридцать шесть кадров пленки, запечатлевших непристойное поведение крупнейшего налогоплательщика провинции С. Кономуры Дайдзэна в тайной комнате отеля «Хару», принесли превосходный результат. Сначала один из этих снимков был приложен к заказному письму с вручением лично в руки, потом Кономуре позвонили домой и назвали время и место передачи требуемых денег, и он сам безропотно направился куда сказано с конвертом, содержащим три миллиона иен.

Оставив машину у входа во Внешний сад храма Мэйдзи, Кономура вошел в сад инкогнито, пряча лицо в воротник пальто, и уселся на указанную каменную скамью в задумчивом ожидании. Хаями явился из-за спины Кономуры как смутное видение в рубашке и маске цвета ночного леса, забрал конверт с деньгами, отдал остальные тридцать пять кадров и с помощью своего излюбленного искусства маскировки скрылся среди деревьев, словно растворившись в них.

Человек с самого дна

В тот раз человек, известный нам под вымышленным именем Хаями Сокити, одетый в мышино-серый костюм и того же цвета пальто и кепку, шагал по лабиринту черного рынка, какие еще сохранились на оживленных торговых улицах токийских окраин. Мелкие, замызганные, разоряющиеся питейные заведения с узкими фасадами теснились вплотную одно к другому, повсюду слышались зазывные и непристойные голоса подозрительно набеленных женщин.

Внезапно из двери одного такого заведения прямо под ноги Хаями с пугающей скоростью выкатилось нечто, похожее на огромный ком тряпья.

– И чтоб больше не смел тут болтаться! Ясно тебе, пропойца нищий?

Недалекий с виду парень в джемпере выкрикнул это, сплюнул и вернулся в заведение.

Выкатившимся из заведения комом драного тряпья оказался человек с виду лет пятидесяти пяти или шести. Его изношенный грязный китель цвета хаки был распахнут на груди, открывая взгляду бурый шерстяной жилет сплошь в дырах. Штанины черных суконных брюк обтрепались по низу, облезлые сандалии на деревянной подошве слетали с ног.