Ярослав Северцев Голос войны

ГОЛОС, ОСТАНОВИВШИЙ ВОЙНУ

Пролог

Санкт-Петербург, наши дни. Декабрь.

В этой комнате уже давно не звучала музыка.

Пыль толстым слоем лежала на рояле, на котором никто не играл, на рамах картин с видами Венеции, на стопках нотных тетрадей, пожелтевших от времени. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было сиплое, надсадное дыхание старика, лежавшего на продавленном диване.

Дмитрий Андреевич Верховцев закрыл глаза.

Когда-то этот голос заставлял замирать залы. Милан, Париж, Нью-Йорк – лучшие сцены мира рукоплескали ему. «Золотой баритон», «русский соловей», «наследник великих традиций» – как только его не называли. Пластинки с его записями расходились миллионными тиражами. Женщины теряли сознание на концертах, мужчины хотели быть на него похожими.

А теперь… теперь он лежал в промозглой квартире на Васильевском острове и слушал, как за стеной кашляет соседский ребенок.

Деньги кончились пять лет назад. Сначала ушли менеджеры, потом – друзья, потом – последняя жена. Дочь приезжала раз в год, отводила глаза и говорила о каких-то своих проблемах. Внуки знали его только по старым фотографиям в интернете.

На тумбочке рядом с диваном стояла фотография в деревянной рамке. Молодой Верховцев в костюме Онегина, с гордой осанкой и горящими глазами. Рядом – пожелтевшая программка концерта в Ла Скала. 1987 год. Другая жизнь.

– Дурак, – прошептал старик пересохшими губами. – Всю жизнь пел для славы. А надо было… для людей.

За окном падал снег. Медленный, тяжелый, как саван. Где-то внизу сигналила машина, но звук доносился будто из другого мира.

Верховцев вспомнил последний концерт. Лет двадцать назад, маленький зал в провинции. Человек пятьдесят зрителей, большинство – по профсоюзным путевкам. Он пел механически, думая о гонораре, о том, как быстрее уехать. А в третьем ряду сидела старуха в платочке и плакала. Слушала так, будто он пел только для нее.

Он тогда не придал значения. А сейчас, лежа в темноте, вдруг понял: вот она, правда. Не залы, не овации, не деньги. А та старуха. Один человек, которому твой голос был нужен по-настоящему.

– Поздно, – выдохнул он.

В груди кольнуло. Потом еще раз, сильнее. Сердце билось неровно, с перебоями, как старый мотор.

Верховцев протянул руку к телефону, но пальцы лишь скользнули по трубке. Телефон упал на пол. Зарядка давно кончилась, экран был черным.

– Вот так, – прошептал он. – Без зрителей. Без аплодисментов.

Он закрыл глаза.

И в этот момент в комнате раздался звук. Тонкий, высокий, вибрирующий – будто где-то далеко заиграла забытая пластинка. Та самая, с его молодой записью, где он пел арию Ленского.

Верховцев улыбнулся. Показалось. Конечно, показалось.

Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, была странной: «А если бы все сначала? Если бы еще один шанс… Я бы спел так, чтобы… чтобы…»

Темнота сомкнулась над ним, мягкая и теплая.

А снег за окном все падал.

Глава 1. Пробуждение

Сознание вернулось ударом – жестким, грубым, выбивающим дух.

Первое, что почувствовал Дмитрий Верховцев (или тот, кем он теперь стал), была боль. Не та, привычная, ноющая, с которой он жил последние годы, а другая – молодая, злая, колючая. Боль в разбитой губе, в саднящем боку, в плече, которое кто-то грубо тряс.

– Вставай, мать твою! Вставай, Громов! Сейчас накроет!

Кто-то тряс его за плечо. Рядом грохотало так, что закладывало уши. Пахло сыростью, гарью и чем-то кислым – то ли потом, то ли еще хуже.

Верховцев открыл глаза.

Над ним склонилось лицо. Молодое, грязное, с диким выражением страха и ярости. Солдат. В шинели, наброшенной на плечи, с винтовкой за спиной.

– Ты оглох?! Немцы через час начнут! Вставай, паскуда!

Верховцев сел, хватаясь за голову. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Он попытался сфокусироваться на том, что видел.

Блиндаж. Грязные бревенчатые стены, капли воды на потолке, коптилка, чадящая в углу. На нарах – люди в шинелях. Кто-то спит, кто-то перевязывает рану, кто-то просто сидит, уставившись в одну точку.

– Где я? – выдохнул он.

Голос… Голос был не его. Выше, тоньше, моложе. И в горле сухо, будто неделю не пил.

– Где? – солдат оскалился. – В раю, блин! В окопах, где ж еще! Вставай, кому говорят! Сейчас капитан придет, он тебе быстро объяснит, где ты!

Верховцев посмотрел на свои руки.

Они были не его. Молодые, с обломанными ногтями, в грязи. На запястье – часы. Старые, механические, с потемневшим циферблатом. И дата на циферблате – 14 августа.

14 августа… какого года?

– Слушай, – Верховцев схватил солдата за рукав. – Какой сейчас год?

Тот уставился на него как на сумасшедшего.

– Ты что, с контузии? Год одна тысяча девятьсот шестнадцатый, конечно! А ты думал, какой?

Верховцев отпустил его и откинулся к стене.

1916 год. Первая мировая. Российская империя.

Чушь. Бред. Этого не может быть.

Но грохот канонады за стенами блиндажа был слишком реален. Запах – слишком реален. И эта грязь, и эти люди – все было по-настоящему.

– Алексей! – крикнул кто-то снаружи. – Алексей Громов! К капитану!

Верховцев – или уже не Верховцев, а тот, чье тело он занял – машинально встал. Ноги подкашивались, но держали. Он сделал шаг к выходу, споткнулся о чью-то ногу, выровнялся.

– Иди, иди, – буркнул солдат. – Капитан Орлов ждать не любит.

Верховцев вышел из блиндажа.

И замер.

Мир, открывшийся перед ним, был миром апокалипсиса.

Грязь. Черная, липкая, перемешанная со снегом. Воронки от снарядов, полные мутной воды. Остатки колючей проволоки, торчащие из земли, как скелеты гигантских змей. И люди – серые, усталые, с потухшими глазами, сидящие в окопах, ждущие смерти.

Где-то вдалеке ухали орудия. Немецкие. Судя по звуку – тяжелая артиллерия.

– Громов!

Он обернулся. К нему шел офицер. Высокий, сухой, с усталым, но волевым лицом. Капитанские погоны, шинель с чужого плеча, на поясе – наган.

– Ты где шляешься, рядовой? – голос у капитана был жесткий, но в глазах – не злость, а усталость. – В строй становись. Через час будем держать оборону. Если побегут – расстреляю на месте.

Верховцев смотрел на него и молчал.

Он – великий певец, чей голос знал весь мир – стоит в окопе, в грязной шинели, и какой-то капитан грозит ему расстрелом.

Абсурд.

Но это был не абсурд. Это была реальность. Самая страшная реальность, которую только можно было вообразить.

– Товарищ капитан, – начал он.

– Какой я тебе товарищ? – капитан усмехнулся. – Ваше благородие, если по уставу. Но можешь просто «господин капитан». Мы здесь не в казарме.

– Господин капитан, – поправился Верховцев. – Я… я не солдат.

Капитан посмотрел на него внимательнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.