Ярослав Северцев Эмигрантка

Дорогие читатели!

Перед вами финал первой книги — истории, которая для меня, как для автора, стала глубоким погружением в темные и сложные лабиринты человеческой стойкости, предательства и перерождения. Провожая Наталью на пороге её новой, еще более масштабной войны, я бы хотел сказать несколько важных слов о том, что осталось между строк.

В первую очередь я обязан подчеркнуть: все персонажи, имена, локации, компании и события, описанные в романе, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми — живыми или покинувшими этот мир — чисто случайны. Это художественный вымысел, призванный обнажить психологическую правду человеческих взаимоотношений, а не задокументировать чью-то конкретную судьбу.

Как автор, я не призываю к эмиграции и не пытаюсь романтизировать уезд из нашей страны. Скорее, наоборот. В этой книге мне хотелось без прикрас, честно и жестко показать, чего на самом деле стоит такая эмиграция и какую непомерную цену порой приходится платить в погоне за иллюзорной «красивой жизнью».За глянцевыми фасадами чужих мегаполисов часто скрываются ледяное равнодушие, потеря статуса, нищета и сырые полуподвалы, ломающие даже самые крепкие судьбы. Моя героиня прошла через этот ад, растеряв по дороге остатки девичьей наивности и доверия к миру. Чужбина не подарила ей счастья — она лишь заставила её отрастить стальные когти и превратиться в безжалостного хищника, чтобы просто выжить и защитить своих детей. Это история не о легком успехе за рубежом, а о том, как погоня за заграничной мечтой может обернуться крушением личности.

До встречи на страницах продолжения!

С уважением,

Ярослав Северцев

Глава 1

Ледяная вода в сером пластиковом ведре казалась серой, почти свинцовой. Каждый раз, когда я опускала в нее швабру, по рукам до самых локтей пробегала судорога. Кожа на пальцах давно потрескалась, покрылась мелкими, незаживающими цыпками, которые нещадно пекло от едкого запаха дешевого хлорного отбеливателя. В Торонто стоял февраль 1994 года — самый промозглый, серый и чужой февраль в моей жизни.

Я выпрямила спину, и позвоночник отозвался сухим, болезненным щелчком. Часы на стене огромного, пустого холла логистической компании «Nord-West Shipping» показывали половину второго ночи. Вокруг царила мертвая, гулкая тишина, нарушаемая только монотонным гулом вентиляции и шарканьем моей швабры по полированному граниту. В окнах-витринах от пола до потолка расстилался ночной даунтаун — чужой, сияющий миллионами недоступных мне огней, холодный город, который плевать хотел на тридцатидвухлетнюю эмигрантку из Москвы.

Я подошла к панорамному стеклу, прижалась к нему лбом. Стекло было ледяным. На его поверхности мгновенно осело облачко моего дыхания. В отражении я увидела женщину, которую едва узнавала. Бледная, с синяками под глазами от вечного недосыпа, волосы стянуты в тугой, небрежный пучок аптечной резинкой. Старая, растянутая мужская фланелевая рубашка Игоря, подпоясанная шнурком, и стоптанные кроссовки, купленные на «гараж-сейле» за два доллара.

«Мебель», — пронеслось в голове горькое, выжженное слово. Так Игорь назвал меня вчера. Точнее, он не кричал. Он никогда не кричал в полный голос. Он говорил это тихо, с той самой вежливой, интеллигентной полуулыбкой, от которой у меня внутри всё сковывал ужас. «Наташа, ты же просто элемент интерьера. Полезный, но безмозглый. Кухонный комбайн, который умеет приносить деньги и мыть унитазы. Скажи спасибо, что я вообще держу тебя рядом с детьми».

Я коснулась пальцами левой щеки. Под кожей, ближе к скуле, тупо ныло. Вчера, когда я вернулась с первой работы — из швейного цеха, где десять часов подряд настрачивала молнии на копеечные куртки, — на кухонном столе лежала недоеденная детьми яичница. Игорь сидел в кресле, читал газету «Russian Express». Он не поднял глаз, когда я вошла. Просто швырнул в мою сторону тяжелую фарфоровую кружку с остатками остывшего чая. Она не попала в меня, разбилась о косяк, обдав лицо и волосы липкими брызгами. А потом он встал, подошел вплотную, взял меня за подбородок так сильно, что захрустели суставы, и прошипел: «Ты опоздала на двадцать минут, Наташа. Дети голодные. Сын растет, глядя на мать-замарашку, которая шляется черт знает где. Еще раз это повторится — я запру дверь. Будешь ночевать на крыльце, как собака».

Слезы, горячие и злые, обожгли глаза. Я быстро смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на щеке мокрый след с запахом хлорки. Плакать нельзя. Если разрыдаюсь сейчас — не успею домыть третий этаж. А в пять утра мне нужно быть на автозаправке на окраине города, чтобы успеть принять смену у индуса Раджа и расставить на полках свежие сэндвичи. Три работы. Швейная фабрика, заправка, ночная уборка офисов. Мое тело превратилось в машину, которая работала на износ, чтобы оплачивать этот проклятый полуподвальный бэйсмент в Норт-Йорке, где пахло плесенью, и покупать детям молоко.

Я потянулась к карману старой куртки, которая висела на спинке офисного кресла. Пальцы нащупали плотный, аккуратно сложенный листок бумаги. Мое сердце пропустило удар, забившись быстро и неровно.

Эту записку я нашла два дня назад на этом самом третьем этаже, на столе в главном кабинете. На дорогом бланке с тиснением «Евгений Волков. Генеральный директор» от руки, размашистым, уверенным почерком на русском языке было написано:

«Наталья, я вижу, как поздно вы уходите. Пожалуйста, не перетруждайтесь. В ящике стола я оставил для вас коробку печенья к чаю. И… улыбайтесь чаще. У вас очень красивая улыбка, хоть вы её и прячете».

Я не тронула печенье. Боялась. Боялась, что это какая-то проверка, ловушка. В эмигрантской среде Торонто слухи разлетались мгновенно, а Игорь имел глаза и уши везде. Но записку я забрала. Перечитывала её каждую ночь, когда оставалась одна среди этих бесчисленных столов из дорогого орехового дерева и кожаных кресел. Евгений Волков. Я видела его всего пару раз — мельком, когда он задерживался на поздние совещания. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем сером костюме, от него пахло хорошим парфюмом, табаком и успехом. Он приехал в Канаду всего на три года раньше нас, но уже прочно стоял на ногах, владел этой компанией, говорил по-английски без того постыдного, ломаного акцента, от которого я краснела каждый раз в супермаркете.

Для него я была невидимкой. Привидением со шваброй. Почему же он написал это?

Вдруг на первом этаже глухо звякнул замок входной стеклянной двери. Я вздрогнула, едва не опрокинув ведро. Сердце ушло в пятки. Охрана? Нет, Стив обычно делал обход в три.

Шаги. Тяжелые, уверенные шаги по гранитной лестнице. Кто-то поднимался сюда, на третий этаж. Я судорожно схватила швабру, пытаясь придать себе вид глубоко занятого человека, хотя внутри всё дрожало от глупого, необъяснимого страха. Если это Игорь? Если он выследил меня? Мысль о муже всегда отзывалась животным, липким ужасом внизу живота.

Над лестничным пролетом показался силуэт. Высокий воротник дорогого шерстяного пальто, расстегнутый шарф.

Это был Евгений.

Он остановился на верхней ступени, держа в одной руке кожаный портфель, а в другой — два больших бумажных стакана, от которых шел густой, ароматный пар. Заметив меня, он замер на секунду, а потом его губы тронула мягкая, усталая улыбка.

— Доброй ночи, Наталья, — тихо сказал он. Его голос, глубокий баритон, прозвучал в пустом холле удивительно тепло. — Я так и думал, что застану вас здесь. Вы вообще когда-нибудь спите?

Я застыла, сжимая деревянную ручку швабры как спасательный круг. Горло пересохло, и я смогла лишь выдавить из себя неловкое:

— Здравствуйте, Евгений Альбертович. Я… я уже заканчиваю. Извините, если мешаю.

— Вы мне мешаете? — он негромко рассмеялся, проходя мимо рядов столов к своему кабинету, но остановился в нескольких шагах от меня. — Наталья, это моя компания, но по ночам здесь хозяйничаете вы. И, честно говоря, чистота идеальная. Но вы выглядите так, будто сейчас упадете прямо в это ведро.

Он протянул мне один из стаканов. На логотипе было написано «Tim Hortons».

— Возьмите. Это горячий шоколад. На улице жуткий ледяной дождь начинается, вам силы понадобятся.

Я посмотрела на стакан, потом на свои грязные, мокрые руки с обломанными ногтями. Мне стало так невыносимо стыдно за свой вид, за эту ужасную рубашку Игоря, за то, кем я стала.

— Спасибо, не нужно… Мне нельзя отвлекаться, — пробормотала я, отводя взгляд в пол.

— Наталья, — Евгений сделал шаг ближе. Настолько близко, что я почувствовала тонкий аромат его одеколона — морозный, с нотками кедра. Он мягко, но настойчиво взял мою руку и вложил в нее теплый бумажный стакан. Его пальцы на мгновение коснулись моей кожи — они были сухими, горячими и удивительно нежными. Никакой грубости. Никакого давления.

Я подняла на него глаза и тут же пожалела об этом. Он смотрел на меня не так, как смотрят на уборщиц. В его темных глазах не было жалости — в них было странное, пристальное внимание и… восхищение? Нет, мне точно показалось. Откуда взяться восхищению?

Евгений вдруг нахмурился, вглядываясь в мое лицо. В полумраке холла он заметил то, что я так тщательно пыталась скрыть — легкую припухлость на моей щеке, след вчерашнего «воспитания» Игоря. Его взгляд мгновенно стал жестким, почти опасным.

— Что это? — спросил он изменившимся, резким голосом.

Я испуганно отшатнулась, едва не пролив шоколад.

— Ничего. Я… я ударилась. О дверцу шкафа дома. Случайно. По глупости.

Евгений долго молчал, не сводя с меня глаз. Атмосфера в холле сгустилась так, что мне стало трудно дышать. Он явно не поверил ни единому слову, но давить не стал. Лишь медленно выдохнул, и его лицо снова смягчилось.

— Дверцы шкафа бывают очень жестокими, — тихо, с горьким подтекстом произнес он. — Особенно в эмиграции. Страна новая, а привычки у людей остаются старыми. И часто — скверными.

Он повернулся и пошел к своему кабинету, но у самой двери остановился и обернулся:

— Пейте шоколад, Наталья. И уходите домой. Работа не волк. Если вам нужна будет… любая помощь. Просто скажите мне. Хорошо?

Я не смогла ответить, лишь судорожно кивнула. Дверь его кабинета закрылась, и на гранитных полах холла осталась узкая полоска теплого света из его окна.

Я стояла посреди пустого этажа, сжимая в руках горячий стакан. Тепло от него медленно разливалось по моим замерзшим пальцам, поднималось выше, к сердцу, которое впервые за долгие годы оттаяло на крошечную долю миллиметра.

В кармане куртки лежала его записка. В руках был его шоколад. А дома… дома меня ждал темный подвал, холодная постель с человеком, который уничтожал во мне женщину день за днем, и двое детей, которых этот человек медленно учил меня ненавидеть.

Я сделала глоток. Сладко, горячо, до боли в горле.

«Я выдержу», — подумала я, глядя на ледяной дождь, который за окном с силой хлестал по стеклам Торонто. «Я всё выдержу. Ради детей».

Я еще не знала, что эта встреча — первый шаг к катастрофе, которая разрушит мою жизнь до основания, отберет у меня самое дорогое и заставит меня переродиться в чудовище, способное на самую изощренную месть.

Глава 2

Запах дегтярного мыла и старой фанеры навсегда остался для меня запахом крушения.

Я стояла посреди нашей московской двухкомнатной квартиры на Малой Филевской, и у меня кружилась голова. На полу лежали огромные, раззявленные чемоданы, обмотанные серым упаковочным скотчем. Вокруг царил хаос: обрывки старых газет, в которые мы заворачивали хрусталь, детские колготки, сиротливо скомканные в углу, и голые книжные полки. Все тридцать лет моей жизни, спрессованные в несколько картонных коробок, готовились исчезнуть. Это был август 1993 года. Москва бурлила, пахла бензином, свободой и страхом, а мы — мы бежали.

— Наташа! Ты чем занята, твою мать? — резкий, дребезжащий голос Игоря заставил меня вздрогнуть.

Он влетел в комнату, раскрасневшийся, злой, с тяжелой коробкой в руках. Игорь всегда двигался быстро, порывисто, создавая вокруг себя вихрь нервного напряжения. Его аккуратные интеллигентные усики, которыми он так гордился, сейчас смешно топорщились, но мне было не до смеха.

— Я… я собираю аптечку, Игорь. Детям в дорогу нужен аспирин, бинты, что-то от желудка… — я судорожно попыталась запихнуть пачки таблеток в боковой карман сумки.

— Какая аптечка?! — он с грохотом швырнул коробку на диван, едва не раздавив Никитин пластмассовый луноход. — Там всё есть! Канада — это цивилизация, а не твоя глухая совковая деревня, из которой ты вылезла! Выбрось это немедленно. Мы перегружены. Из-за твоих шмоток нам придется доплачивать за каждый килограмм. Ты головой думаешь или чем?

Я сжалась. Этот тон стал появляться у него всё чаще за последние полгода, как раз с тех пор, как его друг уехал в Торонто и прислал приглашение. В Москве Игорь работал ведущим инженером в НИИ, получал копейки, которые сгорали в инфляции за два дня, и его мужское самолюбие было уязвлено до предела. Он винил во всем страну, правительство и… меня. За то, что я не умею экономить, за то, что дети требуют новых ботинок, за то, что жизнь не похожа на картинку из глянцевого журнала.

— Игорь, но это всего лишь лекарства… — тихо пискнула я.

Он шагнул ко мне. В его серых глазах за стеклами очков промелькнуло что-то холодное, расчетливое. Он не ударил меня тогда. До физической силы в Москве он еще не опускался, держал марку «мальчика из хорошей профессорской семьи». Но он умел бить словом — прицельно, туда, где больнее всего.

— Ты дура, Наташа, — отчетливо, почти с жалостью произнес он, глядя на меня сверху вниз. — Набитая дура. Нам предстоит пробиваться в чужой стране. Мне предстоит кормить троих нахлебников. А ты думаешь о баночках с зеленкой. Если ты в Торонто будешь так же тупить, мы по миру пойдем. Шагом марш на кухню, проверь, всё ли из холодильника выбросила. И не смей мне перечить.

Я молча повернулась и ушла. Горло перехватило, но слез не было — они словно высохли от постоянного ожидания окрика. На кухне, прислонившись к холодному подоконнику, стоял пятилетний Никита. Он держал в руках старую плюшевую обезьянку с оторванным ухом. Его большие, испуганные глаза были устремлены на меня.

— Мам, а Чику мы возьмем? Папа сказал, что старые игрушки в Канаду брать нельзя, там новые купят. Но Чика… он же живой.

Я опустилась перед сыном на корточки, прижала его к себе. От него пахло детским мылом и печеньем. Сердце защемило от нежности и вины.

— Конечно возьмем, малыш. Мы спрячем Чику в мою сумку, ладно? Папа просто шутит, он очень устал.

— Папа не шутит, — раздался от двери холодный голос мужа. Он стоял, скрестив руки на груди. Алиса, наша двухлетняя дочка, сидела у него на бедре, цепляясь ручонками за его воротник. — Никита, положи эту грязь на стол. Мужчины не тащат за собой рваньё. Мать тебя совсем бабой делает.

Никита испуганно посмотрел на отца, потом на меня и медленно, с дрожащими губами, положил обезьянку на кухонный стол. В этот момент мне захотелось закричать. Захотелось броситься на Игоря, расцарапать его правильное, холеное лицо. Но я промолчала. Ради мира. Ради детей. Мне казалось, что это просто стресс перед отъездом. Что там, за океаном, когда закончатся эти унизительные поиски денег, Игорь снова станет тем заботливым парнем, в которого я влюбилась на третьем курсе института. Как же наивна я была.

…Шереметьево-2 встретило нас душной, липкой толчеей, криками спекулянтов и бесконечными очередями на таможню. Игорь шёл впереди, толкая тяжелую тележку с чемоданами. Он выглядел как триумфатор, покидающий тонущий корабль. На нем был лучший костюм, купленный на последние доллары, и кожаный плащ. Я семенила сзади, держа на руках спящую Алису и волоча за руку упирающегося Никиту.

У стойки паспортного контроля Игорь вдруг остановился. Нарочито спокойно, свысока посмотрев на меня, он протянул руку:

— Давай паспорта и билеты.

— Они у меня в сумочке, в надежном месте… — начала было я, потянувшись к замку.

— Отдай мне, — перебил он, и в его голосе звякнула сталь. Он вырвал документы у меня из пальцев так резко, что ремешок сумки больно врезался мне в плечо. — Ты их потеряешь, растяпа. У тебя вечно всё из рук валится. В новой стране всеми делами буду заниматься я. Твое дело — смотреть за детьми и молчать, пока тебя не спросят. Поняла?

Люди в очереди начали оборачиваться. Какая-то пожилая женщина посмотрела на меня с явным сочувствием. Мои щеки вспыхнули пунцовым, унизительным румянцем. Я стояла посреди международного аэропорта, гражданка уже несуществующей страны, и впервые отчетливо поняла: у меня больше нет ничего своего. Даже собственного паспорта. Моя жизнь официально перешла в полную собственность Игоря.

Когда самолет «Аэрофлота» оторвался от взлетной полосы и Москва внизу превратилась в россыпь крошечных огоньков, Игорь откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. На его лице играла довольная, сытая улыбка человека, который выиграл главный приз.

Я смотрела в иллюминатор на черные, бездонные облака. Внутри меня росла глухая, липкая тревога. Я еще не знала, что впереди нас ждет не канадская мечта, а сырой бэйсмент, нищета и три работы, на которых я буду убивать свое тело. И самое главное — я не знала, что человек, сидящий рядом со мной и держащий в кармане мои документы, скоро превратит мою жизнь в настоящий, изощренный ад, из которого не будет выхода.

Кроме одного.

Глава 3

Канада пахла стиральным порошком с ароматом лаванды, дешевым фастфудом и… сыростью.

Этот запах сырости теперь въелся в мою кожу, кажется, на всю жизнь. Наш первый дом в Торонто оказался вовсе не домом. Это был «бэйсмент» — полуподвальное помещение в районе Норт-Йорк. Половина маленьких, продолговатых окон находилась на уровне земли, и всё, что я видела из них первые недели, — это грязный талый снег, колеса проезжающих машин и серые ботинки прохожих.

В квартире было три крошечных комнаты. Стены, выкрашенные дешевой серой краской, местами покрылись черными пятнами плесени. Из мебели — старый продавленный диван, оставленный прежними жильцами, обшарпанный стол и два матраса, брошенных прямо на линолеум. Холод шел от пола такой, что ноги сводило даже в двух парах шерстяных носков.

— Ничего, Наташа, это временно, — бодро говорил Игорь в первую неделю, расхаживая по комнате в теплом свитере. — Это стартовая площадка. Зато район хороший, школы рядом. Вот подтвержу свой диплом инженера, получу лицензию — и мы снимем пентхаус в даунтауне. А пока надо потерпеть.

Но неделя сменялась неделей, месяц — месяцем, а Игорь даже не пытался искать работу. Его «подтверждение диплома» свелось к тому, что он часами сидел за столом, обложившись канадскими справочниками, пил чай и рассылал резюме только в самые крупные корпорации на руководящие должности. Разумеется, оттуда никто не отвечал эмигранту без «канадского опыта» и с ломаным английским.

Наши скромные сбережения, привезенные из Москвы, таяли на глазах. Нужно было платить за аренду — семьсот долларов в месяц, покупать продукты, теплую одежду детям. Алиса постоянно кашляла из-за сырости в спальне, её бледные щечки осунулись. Никита стал тихим, испуганным, он почти не выпускал из рук свою спасенную плюшевую обезьянку.

В тот вечер на ужин у нас были только дешевые макароны без масла. Игорь брезгливо ковырял вилкой в тарелке.

— Игорь, деньги почти закончились, — тихо сказала я, укачивая на коленях капризничающую Алису. — Нам нечем платить за бэйсмент через две недели. Лэндлорд, мистер Чанг, уже намекал, что выставит нас на улицу. Может… может, тебе стоит пойти поработать пока куда-то? На заправку, или в супермаркет? Нам просто нужны наличные. Вон, сосед наш, тоже инженер, пошел пиццу развозить…

Игорь медленно положил вилку. Звяканье металла о дешевую тарелку прозвучало как выстрел. Он посмотрел на меня — тяжело, с ледяным презрением, от которого у меня внутри всё сжалось.

— Развозить пиццу? — переспросил он шепотом, но от этого шепота мне захотелось спрятаться под стол. — Ты предлагаешь мне, ведущему специалисту, человеку с высшим образованием, крутить баранку ради грошей? Чтобы вся община надо мной смеялась? Чтобы мой сын видел, как его отец опустился до уровня неквалифицированного быдла?

— Но нам нужно кормить детей, Игорь! — у меня сорвался голос, в глазах закипели слезы. — Никита ходит в рваных ботинках, у Алисы сироп от кашля закончился! При чем тут гордость, когда мы выживаем?

Игорь резко встал, с грохотом отодвинув стул. Дети вздрогнули. Никита сжался в комок, прижав игрушку к груди. Игорь подошел ко мне вплотную, наклонился, обдав меня тяжелым, злым дыханием.

— Если тебе так нужны деньги, Наташа — иди и зарабатывай, — выплюнул он мне прямо в лицо. — Твой диплом филолога здесь всё равно никому не нужен, цена ему — ноль. Ты ничего больше делать не умеешь. Вот и иди мой полы, крути гайки, делай что хочешь. Женщине не зазорно выполнять грязную работу, вы для этого созданы. А у меня — великое будущее. Я не собираюсь ломать свою карьеру из-за твоей паники и неумения распределять бюджет.

Он вырвал из моих рук Алису, которая тут же громко расплакалась от его резкого движения.

— Иди на кухню и прибери этот свинарник. Смотреть противно. Довела дом до состояния трущобы. Мать называется…

Я бросилась в ванную, заперла дверь на щеколду, включила воду на полную мощность, чтобы дети не слышали моих рыданий, и упала на колени перед старым, потрескавшимся унитазом. Меня трясло. Обида, дикая, несправедливая, душила меня. Я вспомнила, как в Москве он обещал мне, что мы едем ради будущего, ради детей, что мы будем командой. А теперь я оказалась виновата в том, что у нас нет денег, виновата в том, что его эго не позволяло ему пойти работать.

На следующий день я взяла бесплатную газету «Ванкувер-Торонто» с объявлениями на русском языке. Мои пальцы дрожали, когда я обводила ручкой вакансии: «Требуются швеи на фабрику (оплата кэшем)», «Нужна ночная уборщица в даунтаун», «Срочно требуется кассир на заправку».

Я понимала, что обратного пути нет. Игорь не сдвинется с места. Он устроился в своем выдуманном мире «великого инженера», превратив меня в тягловую лошадь, которая должна была тащить на себе весь этот разваливающийся канадский быт.

Через два дня я вышла на свою первую работу — в пыльный, душный швейный цех на окраине города. Моя новая жизнь началась. Жизнь, в которой не было места сну, отдыху и чувству собственного достоинства. Жизнь, где я медленно становилась для собственного мужа безгласной, удобной мебелью.

Глава 4

Каждый мой день начинался одинаково — со звука будильника в четыре часа утра. Этот тонкий, противный писк врезался в барабанные перепонки, вырывая меня из тяжелого, полузабытья. За окном нашего бэйсмента стояла глухая, ледяная темнота. Вокруг пахло сыростью и старым линолеумом. Я сползала с матраса, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить детей. Мышцы выли от усталости, а ступни горели так, словно я ступала по раскаленным углям — подошвы были стерты в кровь, кожа трескалась на пятках, и ни один дешевый крем уже не помогал.

Первая смена — автозаправка «Petro-Canada» на окраине Норт-Йорка . С пяти до десяти утра я бегала между кассой и стеллажами. Нужно было принять тяжелые коробки, расставить сэндвичи, наварить литры кофе для спешащих на работу канадцев. Мой ломаный английский вызывал у них либо раздражение, либо холодное высокомерие.

— Эй, побыстрее, я опаздываю! — бросил мне в лицо плотный мужчина в дорогом пальто, швыряя на прилавок монеты.

— Извините… — лепетала я, путаясь в центах, пока пальцы немели от холода, проникавшего через постоянно открывающуюся автоматическую дверь.

В десять я сдавала кассу, на ходу выпивала стакан самого дешевого, обжигающего черного кофе, купленного на последние центы чаевых, и бежала на автобус. Кофе крутил пустой желудок — есть было некогда, да и нечего.

С одиннадцати утра до четырех дня меня ждал душный, пыльный ад швейной фабрики. Десятки таких же, как я, испуганных женщин-эмигранток сидели в ряд под пронзительным светом люминесцентных ламп. Спина каменела уже через час. Пальцы от настрачивания бесконечных молний на куртки покрывались мозолями от игл. Здесь не было имен, были только нормы выработки. Если не успеваешь — штраф. Если сделала брак — крик мастера-итальянца на весь цех.

А в пять вечера начиналась третья, самая унизительная часть моего дня — «клининг». Уборка роскошных двухэтажных коттеджей в престижном районе Ричмонд-Хилл . Там я становилась невидимкой. Хозяйки-канадки, ухоженные, пахнущие дорогими кремами, даже не смотрели мне в лицо. Они просто указывали наманикюренным пальцем на пятна на паркете или известковый налет на дорогущей сантехнике.