Ярослав Петричкович Quantum Deus

Эволюция

Оректон построил для Флориэля миллионы ангаров. Я со своими ипсами, с крепким словом и божественной слюной едва успевал подстраивать локальные мировые константы для каждого. Сначала было весело: мы часто собирались вместе на исходе кадра, чтобы посмотреть через мезастекло сразу во все миллионы ангаров. Матрицы позволяли. Это было необычайно – сущности возникали, отливались в причудливые формы, боролись, приспосабливались, умирали. Даже затейник Луксиэль замирал перед фантазией Жизни. Но со временем всё поскучнело. В каждом ангаре жизнь застыла в одной из форм – своя эволюция, своя среда, свои закономерности. Везде процесс шёл к устойчивости. Организмы приспосабливались, закреплялись, переставали меняться. В каждом ангаре вырастал свой супердоминант[69] и гнобил всех остальных. Тогда Флориэль сконструировал кусочки биокода, которые Луксиэль назвал вирусами, и запустил по ангарам, чтобы взбодрить процессы. Но и вирусная эволюция заглохла. Всё скатывалось к локальной устойчивости. Рассматривать в ангарах одни и те же живорожи нам стало неинтересно.

Тогда Флориэль попытался вдохнуть хаос: открыл системы для радиации, сбоев и редких мутаций, запустил старый добрый комбинаторный взрыв. Но и это не спасло – полезные изменения выпадали слишком редко, остальное лишь ломало уже созданное. Жизнь упрямо возвращалась к устойчивому состоянию. Даже хаос оказался предсказуем.

На Жизнетворца было больно смотреть. Он бился головой о ту самую стену с нацарапанной алмазом надписью Луксиэля: «ЖОПА». Так оно и было. Полная.

На этот раз мы собрались в кружок и пригласили Сатанеля. Я изложил научную точку зрения на произошедшее. Вирусов было много, но всё же конечное количество, конструировались они вручную, и, как бы они ни адаптировали ДНК, для любой среды жизнеформа всегда приходила к единственному локальному оптимуму. После чего чихать хотела на вирусы. Лучше не будет. Вводить унылую случайность – тоже тупик, кадров не хватит, замучаешься ждать.

Все молча уставились на Сатанеля, которому наше внимание явно нравилось. Он полез в карман фиолетового балахона, достал оттуда божественную игровую кость о шести гранях и… добавил седьмую. Крохотную, видную только в свёрнутом девятом измерении, и вручил её Флориэлю. Тот бросил кость пару миллионов раз и хмыкнул. Сатанель, конечно, был божественным жуликом, но в одном из ангаров кто-то впервые вдохнул воздух, а в другом впервые посмотрел вытаращенным на лбу глазом. И понеслось…

События ускорились. В аквариумах заклубились экосистемы – каждая на своих константах, со своим климатом, кислотностью и тараканами. Я со своими ипсами носился между ними, что-то подруливал, подкручивал, состыковывал (уж очень капризными были все эти биосопли), но точно подстроить не успевал, и всё держалось на божественной слюне.

Тем временем Оректон с Флориэлем под творческим надзором Луксиэля обустраивали Эдем реальностью. Деревья – из одного аквариума, птички – из другого, рыбки – из третьего.

Настлали газон. Мультяшный макет на глазах обрастал реальностью. По просьбе Флориэля Адама пока не трогали. Человек бродил по стройке с блаженной улыбкой на лице. Молчаливый Сатанель тоже взирал на наши усилия, хитровато улыбался, но не помогал.

На исходе кадров мы всей командой собирались у Флориэля и зачарованно наблюдали сквозь мезастекло ангаров за миллионами экосистем. Все наши с Господом потуги со вселенными казались мне жалкими поделками перед этим взрывом Жизни. В одном аквариуме пульсировали хищные облака, в другом летали пернатые слизни с глазами на крыльях, в третьем грибоподобные деревья ходили по берегу и пели, переговариваясь запахами. Где-то динозавры жили под водой и разводили огороды из водорослей, где-то шестиногие существа вырастали обратно в яйца, чтобы не стареть, где-то из песка рождались скорлупчатые киты, а один мир был населён разумными мхами, которые воевали с летающими камнями за контроль над погодой. И все пожирали друг друга.

Потом кубик Сатанеля упал седьмой гранью вверх, и все стали совокупляться, мы сначала даже не поняли и приняли странные акты за новые приёмы смертельной борьбы.

В одних мирах появилось два пола, в других – шесть, в-третьих смена происходила по фазе Луны. Начались брачные танцы, ухаживания, демонстрации, ароматы, песни, драки, подарки, ложь, яркие задницы и внезапные самоубийства ради любви. Одни существа вспухали, другие сдувались, третьи надували шею, пели вибрациями или переливались гелем. И все миры заполнились разноцветной спермой – её впрыскивали, распыляли, держали за щекой, пускали по течению и по ветру… Некоторым надо было размножаться, а некоторым просто нравилось.

– Секс, – мечтательно произнёс Луксиэль.

Мы не стали вдаваться в расспросы, но смотреть стало не скучно. Я даже подумал, что пора будить Господа, но воздержался.

Модель для сборки

Наконец Эдем был почти готов. Ручейки текли, тучки плыли, свет лился, деревья шумели, птички чирикали, зверушки сновали, травка шелестела. Всё было материальным, хотя мне пришлось влить много божественной слюны для стабилизации материального оазиса в мультивселенной. С константами ещё надо было работать и работать, но цветочки пахли одуряюще.

Дошли руки и до Адама. Без него Эдем был лишь местом для божественных пикников. Про душу мы рассказали Сатанелю, и прежде невозмутимый архангел тоже обалдел: не всё ему Господь поведал. Мультик по-прежнему шлялся по Эдему и душевно улыбался, пора было наполнять его жизнью. И тут мнения разделились.

Оректон, как и следовало ожидать, выступил с проектом синтетического Адама. Он предложил взять лучшие элементы из разных ангаров: дыхательную систему из мира метановых тритонов, нейросеть от пульсирующих кораллов с памятью, мышцы от многоногих амфибий, способных не спать веками. По его расчётам выходило не просто тело, а сверхорганизм, адаптированный ко всем средам, минимально уязвимый, максимально эффективный.

Флориэль был категорически против. Он стоял за органическую линию, за родословную, за постепенность. Он считал, что тело должно быть не сконструировано, а выращено из одной цельной ветви с минимальными правками. Иначе мы костей не соберём и никогда не исправим все системные баги. Найти подходящую жизнеформу, чуть откорректировать и дать ей вырасти в Адама. Не собирать, а довести до нужной точки. Не улучшать, а дать проявиться.

Оректон возражал, что биологическая эволюция отбирает не лучшее и не оптимальное, а выжившее и наш Адам и так будет полон биобагов.

Луксиэль, разумеется, был за сохранение нарисованного. Его устраивал текущий Адам: душевно-прозрачный, пластично-смешной, с правильными пропорциями и детской улыбкой. Он не видел смысла добавлять кишки туда, где уже есть лицо. Он вообще не любил мясо как концепт. Я привёл весомый научный довод: если делать синта по Оректону, то придётся создавать микрокапсулы пространства с разными мировыми константами для каждого органа. Что в принципе возможно – но тогда к Адаму придётся прикрутить бак с божественной слюной, иначе вся конструкция развалится. Соорудить такого синта в рамках единой Вселенной не получится. И даже мастер тонких касаний Сатанель тут не поможет. Лучше уж естественные уродства, чем от балды. – Ага, Франкенштейн[70], – как-то тахионно выразился Луксиэль и завизжал от ужаса, представив себе синта.

Оректон поднял зелёные руки в знак согласия, и мы двинулись к биотабору Флориэля проводить искусственный отбор адамов.

Мы собрали всех наших ипсов, инструктировали и расставили возле всех аквариумов. Показали портрет Адама и объявили в розыск. В ангаре под номером 17 мой ипс обнаружил маленьких, по коленку Адама, мохнатых существ, которые прыгали по веткам, ели по ночам и прятались в глубоких норках. А так как за 118 кадров никто ничего лучше не высмотрел, решили на этом и остановиться. Флориэль скептически осмотрел мохнатого красавчика и сказал, что тюнинговать до Адама в принципе можно. Правда, Оректон, как всегда, откопал какого-то шестиногого паука и снова начал продвигать его в качестве кандидата на Адама. Тут все стали бить его виртуальными сковородками. Ипса я наградил дополнительной парой крылышек и назначил средним научным сотрудником. Флориэль даровал ему четыре кадра полного этанолового метаболизма, а Луксиэль подбросил пару запойных глюков для кайфа.

В ангарах водились какие-то мерзкие твари размером со скалу, которые бегали за нашими мохнатиками и глотали их целиком. Луксиэль презрительно обозвал их динозаврами. Тогда Оректон среди бела дня открыл крышку ангара, размахнулся и обрушил внутрь глыбу массой в пару триллионов виртуальных тонн. Мы даже ахнуть не успели. Флориэль тут же набросился на него с кулаками и криками, что он мог убить и мохнатиков. Но не убил – мохнатики подвымерли, но пересидели в норах. Динозавры вымерли подчистую. Оректон предлагал заодно использовать специальные шестиногие танки для зачистки прочих саблезубых, но его дружно послали по многомерному вектору. Хватило и астероида.

Флориэль взял пару мохнатиков в руки, отложил самку, взял свой крисп-скальпель[71] и для начала аккуратно отрезал генетический хвост. А потом начал ваять: шерсть, череп, зубы, размер мозга – прибавлял, убавлял, подкручивал извилины. Экспертом по внешности выступал Луксиэль, по интеллекту – я. При каждой попытке особь выпускали в ангар и наблюдали, как закрепляются генетические признаки в потомстве. Правда, похотливые экземпляры из разных веток безбожно совокуплялись и портили геном. Внешность Флориэль с Луксиэлем подобрали довольно быстро.

Неожиданно предметом затяжной дискуссии стал мужской половой орган – бакулюм[72], в терминологии Луксиэля. Оректон настаивал оставить его костяным: инженерная надёжность, минимум отказов. Луксиэль морщился: это же костыль, а не орган! Нужна гибкость, обратная связь и воля к эрекции. Оректон даже требовал вызвать Господа как арбитра, но привлекать Единого к спору о членах благоразумно не стали. Гидравлика победила: выразительность, адаптивность и голая художественная правда преодолели циничный примитивизм. Сатанель поддержал Луксиэля. Я воздержался – из-за недостаточности научных данных. Бакулюм изъяли из генома.

Сложнее было с поведением. Одни особи выходили слишком мягкими и уступчивыми, другие – яростными, но тупыми, третьи начинали ржать в самых неподходящих ситуациях. Чувство юмора вообще не удавалось локализовать в геноме. Мы перекручивали ДНК туда-сюда, но так и не поняли, какие гены отвечают за поведение, да и за интеллект, если честно. Пытались промоделировать на инофтроне, и ничего не получилось. Положились на естественный отбор. В итоге выбрали одного – достаточно доброго, не особо глупого, с прямым позвоночником и любопытным взглядом. Его и взяли за основу для пересадки в Адама. Остальное решено было отложить. Пусть потомки разбираются. Самок пока решили вообще не трогать – накрасятся как-нибудь. Только глазки чуть подкрутили. Для выразительности.

Оректон, как всегда, начал нудеть:

– Я же говорил: эволюция – дура!

И ведь он был прав. У человека всё было сляпано на ленивую эволюционную руку. Аппендикс болел и лопался. Стопа была устроена на костях птеродактиля, как будто кто-то просто сэкономил. Позвоночник – как башня из кубиков, которую забыли закрепить. Гортань и глотала, и дышала, ещё бы испражнялась, совсем бы праздник был! Захлебнуться легко, задохнуться – тоже пожалуйста. Зрительный нерв воткнули задом наперёд. Таз узкий, как червоточина. В ухе почти квантовая запутанность. Волосы растут то там, то сям, ни согреться, ни спрятаться. Только срам прикрыть. И прочая фигня.

Инженерная сущность Оректона просто вопила от этой нелепицы, он тут же предложил всё исправить, как положено, металлоскрепами: начать с позвоночника, укрепить таз, перевернуть зрительный нерв, пересобрать гортань и поместить дыхательный ввод на затылок. Но, как обычно, был послан. Флориэль, не поднимая глаз, напомнил Оректону его же принцип:

– Не трогай то, что работает.

Возмущённый Луксиэль показывал Оректону чертёж исходного Адама, Сатанель лишь хитро щурился. Я снял инфокопию прото-Адама, и мы пошли в Эдем. Все вместе.

Сборка Адама

Луксиэль сделал стоп-кадр. Адама уложили на травку, я загрузил в него инфокопию прото-Адама и отметил в журнале: Anthropomorphic Divine Assembly Module. Первый экземпляр. Первый запуск. Пиксельное тело начало впитывать бульон из биоматериалов и элементов из контейнера, заботливо подготовленного Флориэлем и Оректоном, и заполнять инфоматрицу. Через восемнадцать кадров розовощёкий, пышущий здоровьем Адам лежал себе на травке и мерно посапывал (дыхание включилось по умолчанию, остальные системы мы с Оректоном и Флориэлем ещё долго запускали вручную). Желудочно-кишечный тракт временно заблокировали, как и самопроизвольную эрекцию. Адам спал. Мы решили ввести режим сна штатно, как технологический. Можно было спокойно залезть в мозг, прогнать тесты, загрузить патчи. Я подключился к нейросети и запустил серию тестовых снов (тест Кассавеля). Слабенькая нейросеть откликалась штатно, мыслительные процессы – скорее на уровне инстинктов. Оректон дал Адаму подзатыльник, тот проснулся, чихнул, открыл глаза, сел и произнёс:

– Где я?

– В Эдеме, – ответил Флориэль.

– Круто. Травка мягкая.

– Мы тебя создали, – сказал я. – Ты понимаешь, кто ты?

Адам задумался:

– Жрать хочется…

– Что такое время? – спросил Оректон.

Адам поморщился:

– Это… когда жрать очень хочется!

Мы переглянулись.

– Туповат ты, братец… – тихо сказал я.

Адам между тем лёг обратно и радостно показал пальцем в небо:

– Кролики! Хе-хе.

– Всё, – выдохнул Флориэль. – И ради этого надо было задние матрицы рвать?!

Мы ещё долго возились с Адамом. Разговаривали, увещевали, просвещали, пытались надоумить. Я даже разработал специальный курс молодого дебила – «Введение в смысл». Всё было тщетно.

Парень бегал нагишом по Эдему, размахивая достоинством, смеялся, валялся на травке и пытался справлять нужду в ручей. Даже Луксиэль, всегда готовый поболтать о прекрасном, махнул рукой и замолчал. Оректон однажды в сердцах пнул детину под зад, но тот лишь весело расхохотался.

Жрать он хотел постоянно. В конце концов, чтобы не нарушать закона сохранения материи, мы в дополнение к кишечнику заблокировали ему и чувство голода. Размножение тоже пришлось отложить – во избежание нежелательных последствий. Стимулы к жизни у персонажа угасли почти совсем. Ни пожрать, ни поразмножаться, ну и зачем тогда вставать? Адам увял и перестал смеяться. Он просто лежал. На травке. Не вставая. Даже кроликам стало скучно. Идей не было. И мы воззвали к Богу. Молча, повинно.

И явился Господь. И был Он шаром мерцающей плазмы с руками-протуберанцами[73]. И нахмурился. И первым делом разобрался со светом. Мы в суматохе сборки забыли про пиксельную нарисованную подсветку, и даже деревья начали желтеть. Господь запустил поток животворящих фотонов и сказал: «Да будет свет!» И стал свет. И понежился Господь в потоке, и остался доволен.

Потом ознакомился Господь с нашей концепцией технологического сна, хмыкнул и с целью экономии энергии свет выключил. И создал тьму. И велел спать в темноте. И разделил Господь кадр на две части. И назвал свет днём, а тьму – ночью. А кадр – сутками. И был день первый.

Господь окунал пальцы в воды, пробовал на вкус. Топал божественной ножкой по травке. Пускал лепестки по ветру, наблюдал за их полётом. Похвалил Оректона, остался доволен и утвердил твердь небом (тут мы слегка не поняли, но спорить не стали).

И был день второй.

И проверил Творец все пруды, озёра, реки и даже фрагмент солёного моря, который ловко смыкался с нарисованной на стенке безбрежной далью. И в море Господь тоже персты окунал и облизывал. И гидросистемой остался доволен. Потом осматривал деревья и травы, жевал листочки и яблочки, долго обсуждал с Флориэлем и Луксиэлем избыток зелёного. Остался доволен и утвердил всё осмотренное. И был день третий.

Потом Господь захотел посидеть под деревом и на ручей посмотреть. Но тени не было – сверху лился скучный равномерный свет. Тогда Господь прикрепил сверху сияющий жёлтый шар, подвигал его по небу от края до края, понаблюдал за тенями, закатами и восходами и утвердил поправку к проекту. Пусть теперь всегда так днём будет. Луксиэль просто сиял от восторга и приступа обожания. Господь на этом не остановился. Когда ночью, в полной темноте, наткнулся на кактус божественной сутью, повесил над Эдемом бледный ночной светильник и тоже запустил бродить по небу. Потом ещё полную горсть светлячков набросал на твердь. Луксиэль ходил за Господом по пятам и стонал от восторга. И увидел Господь, что и правда хорошо. И был день четвёртый.

И взялся Господь за живность разную. Щупал овечек, приманивал кроликов, смотрел в зубы львам, птичек в ладонях держал, лягушек и змеек поглаживал.

Бактерии, правда, невзлюбил, но Флориэль настоял – для стабилизации экосистемы. Господь пожал плечами и махнул рукой. И остался Господь весьма нескучно доволен. И неожиданно от щедрот Своих велел всем плодиться и размножаться. Благословил, так сказать…

Мы с Флориэлем пришли в ужас и взвыли, когда прикинули, что будет с Эдемом через сотню кадров благословенного размножения. Пытались Господа отговорить, но тот упёрся и отменять благословение не стал. Мы смирились. Но часики затикали. И Господь считал, что всё хорошо. И был день пятый.

Господь так разошёлся, что с утра продолжил одомашнивать разный скот. Даже крокодилов хотел приручить, но мы отговорили. Особенно противился Луксиэль, по каким-то эстетическим соображениям. Всё Творцу нравилось, и не было Ему скучно. Наконец Он добрался до Адама. Адам в это время пускал слюни и кораблики из листьев у ручья.

И Господь преобразился – стал человеком. Стал почти как Адам, только старше и умнее. («Ну да, по образу и подобию», – подумал я.) Он взял голову Адама в совсем человеческие руки, прижал к груди, долго гладил, а потом поцеловал в темечко и вдохнул в него искру Божью. Адам засиял, выгнулся в судороге, и мы ощутили: Господь соединил в нём мозг и душу, а затем расширил бионейросетку в квантовые поля. Мы благоговейно взирали на АКТ ТВОРЕНИЯ. Творец с любопытством осмотрел мужское достоинство Адама, потом повернулся к Флориэлю и велел ему модернизировать и доставить в Эдем приличную женщину. Мы заподозрили неладное. Флориэль вернулся в ангар 17 и приступил к выведению женщины из местной самки, что оказалось непросто. На том Господь постановил, что в принципе сотворил мужчин и женщин, устал, кивнул нам и удалился величавой человеческой походкой к Себе в офис, отдыхать. Образ человека Ему явно пришёлся по душе.

И был день шестой. Мы остались с Оректоном в Эдеме. Луксиэль убежал к Флориэлю украшать женщину.

Адам встал, открыл глаза и произнёс:

– Am I… alive?

Мы переглянулись. Оректон молча отвесил ему подзатыльник и буркнул:

– Говори по-человечески.

Адам гордо выпрямился, расправил плечи и с лёгким вызовом сказал:

– Только без рук, громила… Bien sûr.

Оректон занёс руку снова.

– Ладно, ладно, парни! Всё норм, – отшатнулся Адам, отступая на шаг.

– Вопросики у меня. – Он кивнул примирительно и стал загибать пальцы: – Кто я? Кто вы? Где мы? Зачем всё? Где пожрать? Где женщины?

– Ну, реальный такой пацан, другое дело, – удовлетворённо сказал Оректон.

Просвещать Адама взялся я, потому что Оректону детей доверять нельзя: может и душу подзатыльниками вышибить. Блокировку голода, кишечника и похоти мы не сняли, памятуя о последствиях. Я терпеливо, как ребёнку, вложил ему в голову сказку о Боге, Эдеме, Творении, о нас и обо всём-всём-всём – в благословенной версии «Господьсамиздата». Адам внимательно выслушал, вроде проникся, сказал, что ему надо всё обдумать, и ушёл бродить по саду.

Женщины…

Флориэль по указке Луксиэля выловил мелкую вертлявую волосатую самочку, которая соблазняла под деревом в ангаре стайку местных подростков. Она сверкала злыми чёрными глазками, кусалась, царапалась и грозила папиком. Пришлось самку усыпить.

Флориэль надел зелёную маску, зажёг священный огонь в операционной, взял свой крисп-скальпель и начал кроить геном. Некоторые варианты он моделировал и высвечивал на многомерном экране, некоторых особей выращивал в кастрюлях.

Луксиэль выступал экспертом по женской части и заодно худсоветом. Забракованные модели и особи списывались на слепую эволюцию. Я оставил Адама шляться по Эдему в одиночестве и присоединился к компании. Сатанель вездесущий тоже стоял в сторонке.

После многих попыток получился образец номер 119076. И когда Она проявилась на столе, Луксиэль замер в восхищении, даже мясник Флориэль с его приблизительным чувством прекрасного крякнул. Женщина была ослепительно прекрасна, и эти слова – лишь жалкий отблеск реальности. Мы опять застыли с открытыми ртами, и это уже входило в привычку с начала проекта «Эдем».

Высокая, с мраморным телом в тёплых изгибах бёдер и плеч, с тяжёлыми чёрными волосами, которые волнами ниспадали на упругие ягодицы. На пышной груди горели малиновыми бутонами напряжённые соски. Огромные влажные зовущие глаза светились тёмным карим светом на точёном бледном лице и всасывали нас. Когда Она сделала плавный шаг и всё её тело колыхнулось зовущей плотью – мы все вдруг почувствовали себя самцами. (Странное чувство, однако… но приятное.)

– Лилит[74], – заворожённо прошептал Луксиэль.

И мы заподозрили, что он вылепил женщину по мотивам своих сексуальных ретроглюков из тахионного трипа. Но как тут возразишь? Очень хотелось показать сексшедевр Господу, но решили провести тестовые испытания и доложить по результатам.

А дальше был кошмар. Лилит, блистая формами, появилась в Эдеме, скептически оглядела Адама, у которого тотчас же самопроизвольно отключилась блокировка эрекции. Презрительно фыркнула и сказала, что мелковат, и никто так и не понял, в каком смысле. Целоваться отказалась наотрез, совокупляться – тоже. Потребовала люкс-шалаш с эркером над озером и шубку из любимых Адамом кроликов. Затем начала требовать фруктов, а когда Адам их приносил, швырялась ими и мерзко материлась.

Утверждала, что женщина тут – главная. Её надо содержать, развлекать и ублажать. При этом красила губы ягодами и похабничала голым телом. Адам исхудал и осунулся. Досталось и нам. Когда кокосом прилетело Луксиэлю, он обозвал самку стервой и толстой тёткой. Лилит зашлась в истерике и потребовала Главного. Господь явился в приглянувшемся человеческом образе и с длинной белой бородой для важности. Стерва Господа нашего ухватила за бороду и продолжила визжать требования, брызгаясь слюной.

Господь святотатства терпеть не стал и велел Флориэлю отнести экземпляр в ангар 17, сдать на руки папику, но потребовал проследить, чтобы ангар не выбросили. Нас с Оректоном попросил соорудить для них подходящее обиталище. Мы не сразу поняли замысел Господень. И только потом убедились в верности божественного умысла.