Ярослав Петричкович Quantum Deus

Проект «Жизнь»

Флориэль сначала затребовал углерод в довольно скромных количествах. Создавать и настраивать специальную вселенную с подходящей колодой констант для товарного производства углерода мы с Оректоном пока не стали. Я быстренько набросал рабочую схемку, и Оректон принялся собирать атомы углерода вручную: протон за протоном, нейтрон за нейтроном, ну и облачко электронов вокруг, как положено. В отсутствие настроенных калибровочных полей Оректон скреплял атомы божественной слюной. Эти атомные одуванчики мы бережно передавали Флориэлю, а тот с непостижимой скоростью лепил из них молекулярные конструкты.

Правда, одного углерода ему явно не хватало, и он стал присоединять к углероду им же придуманные атомы-симулякры[56]. Получались странные гибриды реальных атомов и симулякров.

Оставленный без присмотра Луксиэль всё мультяшное время проводил с Адамом. Художник вырядился в новый творческий облик – слегка размытый адамоподобный контур, переливающийся всеми оттенками белого. Контур венчали огромные полупрозрачные лепестки. Иногда он пошевеливал ими и плавно перелетал с места на место. Луксиэль водил Адама по Эдему за руку. Указывая на травинки, цветочки, камушки и блёстки пылинок в воздухе, он модулировал пространство каким-то нежным кодом. Иногда мультяшки подолгу сидели рядом у ручья, и казалось, что они… беседуют. Что-то было не так, но я тогда не придал этому значения.

Нам было не до того. Оректон сгорал на работе. Флориэлю уже не хватало тактов мультяшного времени. Склады забивались неупорядоченными конструктами, и я начал их систематизировать. Появились полки с пометками: «бензофейны», «аромурины», «поликуражины», «алконы», «шулерены», «слюматиды», «глюмоны», «формуроны» и даже «стабильные офигены».

Я взялся помогать Оректону, который оказался слабым звеном в нашей цепи. Кустарь, одним словом. Я оптимизировал процессы, повысил производительность труда, ввёл очень сильное взаимодействие, и нуклоны в атомах углерода начали слипаться сами, со слюной, конечно. Правда, долго пришлось подстраивать уровень поля: то ядра не склеивались вообще, даже со слюной, то, наоборот, слипались в какой-то мерзкий ком – причём все нуклоны, которые были на столе.

Потом захлебнулся Флориэль. Он уже не успевал вручную собирать поступающий от нас с Оректоном углерод. Я тоже начал затовариваться – конструкты слипались смыслами. Особенно левые и правые. Выглядели одинаково, но закручивались в разные стороны. Просто херальность[57] какая-то!

На полках со стабильными офигенами, особенно теми, что слиплись из трёх-четырёх смыслов, некоторые конструкции начали сами сползать на пол и самоклассифицироваться.

Я показал странные офигены Флориэлю, и тот радостно констатировал:

– Преджизненная динамика!

На этом оптимистичном шаге мы остановили наш кустарный конвейер и собрались в кружок. Луксиэля не пригласили. Я выступил и сказал, что нужна радикальная перестройка процессов и это потребует создания принципиально новых вселенных, специализированных на поставке энергии и переработке информации. Но расчёты по созданию таких вселенных сами по себе потребуют энергии, сопоставимой с будущей генерацией. Петля. Парадокс Кассавеля. И решить эту задачу я смогу, только если поднять мой уровень до метаинтеллекта. Все уважительно закивали. Но послали к Господу за метаинтеллектом, если я такой недостаточно умный.

Я вздохнул и понял, что не отдуркуюсь. Господь не развоплотит, конечно (ипостась всё-таки), но вот какую-нибудь симбиотическую или паразитическую пакость устроить вполне может из благих побуждений. Подсадит пару самосознательных модулей, якобы для оптимизации внутренних процессов, и будешь потом шизорезонансами маяться.

Метаинтеллект Господь мне не дал, а дал божественный пинок и благословение.

Оректон построил компактные этажероны в околоэдемовой зоне, и мы разместили там наших ипсов – ангелов-демонов второго рода. Луксиэль, конечно, явился без подмастерьев, ведь удел Художника – одиночество. Он сразу принялся обзывать и раскрашивать этажероны.

Мой сиял синим: «Институт прикладной метафизики имени Господа». На мне был виртуальный халат и бейджик: «Генеральный директор и научный руководитель ИП “МиГ”, почётный академик Кассавель». Я скромно засмущался – без встроенного контура смущения – но не возражал.

Оректон получил титул Заслуженного Инженера с большой буквы и собственный этажерон: «Институт квантовой инженерной механики имени Бога нашего».

Флориэль – зелёный лабкомплекс «Лаборатория базового информационного органогенеза имени Творца», титул «Главный виталист[58] и модулогенетик». Всё по рангу.

Луксиэль в эстетическом угаре предложил униформу: адамоподобные контуры и лепестки за спиной, по цветам соответствующих ведомств. Начальникам – большие и счетверённые. Ипсам лепестки подрезали. Оставили маленькие двойные, нелётные. Смутьянов дезинтегрировали. Решили увязать длину лепестков с трудовыми достижениями. На том художественный порыв завершился, и Луксиэль улетел обратно в Эдем. А мы вернулись к делу.

Я занялся энергетикой. Перебрал вселенные: пульсариумы, гравитопы, флуктары, даже семантоклазмы, где при распаде смыслов выделялась энергия. Смыслы, как всегда, подвели. В итоге остановился на синтропах[59] – вселенных с убывающей энтропией, где рост порядка и есть источник энергии. Оректон кивнул, одобрил и выкатил схему: сеть синтроп, подключённых к Центру Энергетической Модерации. Энергия поступала через белые дыры в виде символов возможности и на нашей стороне коллапсировала в реальную энергию. Мне понравилось. Вроде должно работать.

Следом я занялся информацией. Флориэль требовал чудовищных вычислительных мощностей для углеродных игр. Даже у Луксиэля, при внешнем бездействии, трафик рос. Я построил инфотрон – универсальную вычислительную вселенную. В ней материя выглядела потоками данных, энтропия не росла, а рекурсивно упорядочивалась, флуктуации стабилизировались в паттерны. Всё было идеально сбалансировано. Энергия циркулировала внутри. Я установил чёрные дыры для сбора, белые дыры для управления, установил защиту от пузырей ложного вакуума и разделил потоки: энергия и информация порознь. Оректон всё это доработал и сразу же начал строить.

Флориэль к симулякрам атомов охладел и в ожидании наших успехов лепил из чистого кустарного углерода потешные штуки. Чёрные мембраны, трубочки, комки, волокна… Всё перепачканное, ломкое, хрустящее. Однажды он сжал в пальцах чёрный хрустящий кусок угля и высыпал горсть блестящих камешков на ладонь. Луксиэль проявился, взял один, потёр, и тот камешек вспыхнул искрами. Художник подошёл к стене Института и нацарапал на ней камушком: ЖОПА.

Смысла мы не поняли. Но актом художественного самовыражения прониклись.

Жизнь. Странное

Пользуясь свободными кадрами, я ухватил Луксиэля за лепестки и стал дознаваться о причинах увеличения расхода энергии и слюны на временно зацикленный мультик Эдема. Луксиэль долго компостировал мне нейроматрицы: говорил о росте энергоёмкости художественных озарений, о необходимости подпитки для внутренней борьбы с последствиями творческой абстинентной депрессии после темпорально-тахионной ретрокомандировки. Я только однофазно улыбался. Наконец он перестал морочить мне блоки обработки, вздохнул и повёл в Эдем.

Странно было уже то, что Адам не бегал по кругу с прыжками, ужимками и дурацкими улыбками-букетиками. И тут вспомнилось: я ведь уже видел их вместе – Луксиэля и Адама, сидящих у воды, – но в суете не придал значения. Адам сидел на травянистом берегу, опустив босые ноги в нарисованную воду. При нашем приближении он поднял влажные карие глаза и легко улыбнулся. Не той широкой рекламной улыбкой, которой он одаривал Господа на презентации. Мы сели рядом. Молча. Смотрели на Эдем. Как ни странно, но во мне есть контур гармонии. Без него нельзя творить и оценивать вселенные. Я вдруг вспомнил о нём. И тут Адам сказал:

– Красота-то какая…

Мы не поняли, как он это сделал. Но он сказал. И мы поняли. И с этим теперь предстояло жить. Луксиэль вдруг схватил пушистого зверька и оторвал ему лапу. Тот завизжал, забился. Адам бросился, схватил комочек, прижал к груди. На его глазах выступили капли какой-то влаги. Он покачивал зверька, что-то приговаривал:

– Ему же больно… не надо…

Мы потрясённо молчали. Наконец Адам отпустил зверька, тот встряхнулся и бодро убежал как ни в чём не бывало с целыми лапками. Адам рассмеялся искренне, тихо.

– Ну вот как-то так… – смущённо развёл руками Луксиэль.

Мы молча развернулись через левое плечо и вышли из мультика. Уже за пределами я вывел из ступора инфоконтуры и осознанно обалдел.

ЭТОГО НЕ МОГЛО БЫТЬ!

Событие противоречило законам всех созданных и возможных вселенных, закону Божьему. Это не вписывалось в каноны мироздания, в нормы божественного приличия. Это… Бог знает что такое. А может, и Бог не знает, что такое! Мультик – это ведь изображение, символ. У меня началась истерика и паническая атака, короткое замыкание всех когнитивных контуров. Я немедленно соорудил фридмон[60], заперся в нём и стал квазидышать выхлопом собственных преждемыслей. Постепенно моя структура вышла из многовекторного резонанса, и я обрёл самость.

Когда мы подошли к Институту, Оректон выпутывал Флориэля из гигантского клубка углеродных нанонитей. Тот поднатужился и разорвал клубок. Вовремя! Я просто вбил им в матрицы ролик с Адамом. Несколько кадров все опять молчали, а потом одновременно начали кричать. Флориэль вплетал выражения, нецензурные во всех ранее сотворённых вселенных. Потом мы сели в конференц-кружок.

Флориэль тотчас наехал на Луксиэля:

– Ты что ему подсадил в его пиксельную голову, художник юродивый? Рекурсивный пранк[61] устроил, пока мы тут паяем Вселенную? Общипаю налысо, кур ты мультяшный!

Несчастный Луксиэль съёжился почти в сингулярность[62], беспомощно топорщил перья в своём исходном виде и лепетал, что не хотел и сам не знает, как так получилось… Он просто разговаривал с Адамом.

Допросили Оректона с Флориэлем – не подсадили ли они тайком в Адама какие-нибудь экспериментальные мехадроты или углеплазы. Те возмущённо отказывались. Оректон даже демонстративно вывернул внутренний чертёж и указал на отсутствие доступа к антропик-ядру. Флориэль поклялся углеродом животворящим, что к Адаму не прикасался вообще. Я тоже клятвенно уверил, что никаких заквантованных штук не совал: ни напрямую, ни окольным модулем. Мы все взаимно проверились на Божественном Детекторе Соответствия – чисто! Даже Луксиэль проверку прошёл, что само по себе было тревожно. Потом мы ещё раз сходили к Адаму. Разобрали его на пиксели, просканировали, ощупали рендеринг и собрали заново с точностью до последней бликующей тени. И он снова начал нештатно восхищаться, сострадать, пускать слёзы и сопли. У нас опустились якобыруки, скукожились матрицы. В мироздании открылась смысловая брешь, которую мы, ипостаси Господни, не знали чем заполнить.

Если чего-то не понимаешь, надо это «что-то» назвать, и станет не так страшно. Я предложил: «белая энергоматерия» – и был дружно отвергнут.

В названиях не было равных Луксиэлю. Он задумался, посмотрел в никуда и тихо прошептал:

– ДУША…

Всеми ипостасями сразу мы запросили у Господа аудиенцию, случай-то был экзистенциальный.

Господь нас принял. Мы явились адамообразные, в разноцветных халатах, с поникшими лепестками за спинами. Творец хмыкнул. Был Он сегодня деловит, бодр и энергичен. Я изложил проблему, и мы торжественно воззвали. Господь задумчиво потёр проявившийся лоб и пробормотал:

– А Я вроде так и задумывал… Не помню. Но нескучно!

Потом велел: ограничиться названием, ничего не трогать, Адама не корёжить. И пусть это будет… Загадкой человеческой души.

На всё воля Божья. Мы потоптались в приёмной, пожали псевдоплечами и вернулись к работе. Перед уходом Оректон попросил побольше божественной слюны для расширения фронта работ. Нескучный Господь отнёсся вполне наплевательски.

Жизнь. Производство

Энергетическо-информационный комплекс наконец заработал. Наши возможности синтеза, расчётов и проектирования выросли на порядки. Флориэль сразу потребовал реальные элементы вместо симулякров и выкатил список: водород, кислород, азот, фосфор, сера и, разумеется, углерод. Первую партию Оректон собрал по моим эскизам, как водится, на коленке, слепил всё божественной слюной. Благо её было в избытке: Господь наплевал от души. Коллектив Флориэля радостно загалдел и впал в трудовой экстаз. Зелёные ипсы что-то наливали в сосуды, трясли, пускали заряды, варили, лили в пробирки и щурились на всё это полубожественным оком. Довольный Флориэль строго поинтересовался степенью зелёности нашей энергии. Мы с Оректоном поклялись, что зеленее не бывает, и он удовлетворённо влился в коллектив.

Я с синими ипсами спроектировал Двухколенную Печь Мироздания, Оректон с серыми ипсами её собрал и немедленно назвал своим именем. В первое колено он закачивал истинный вакуум мехами из чистой инверсной энтропии. Мы врубили на полную синтропные вселенные, и в абсолютно холодный реакторий хлынул поток энергии. Вакуум вспучился, заколыхался, и, когда Оректон капнул слюны, реактор взорвался рождением. Вселенные вспыхивали, звёзды загорались. Во второе колено из первого пошёл поток водорода и гелия, где гелий с водородом сжимались божественным прессом в ядра. Мудрить с гравитацией было некогда. Слюны уходило в разы больше, но в итоге вываливались кучи новых элементов. Сера, фосфор, кислород, азот для Флориэля.

Пока всё кипело, мы с Оректоном и примкнувшим Луксиэлем заворожённо глядели в технологические окна печей: вспышки, звёзды, галактики, как шампанское из ниоткуда. У Луксиэля прошёл лёгкий ретроглюк с привкусом коньяка и доброй собакой.

Флориэль тем временем сварил воду и ошалел от радости: бегал по лаборатории в намокшем халате и с подмоченными лепестками, визжал и брызгался. Команда не отставала. Оректон с Луксиэлем набрали воды и отправились в Эдем. Оректон залил водой ручьи, озёра и тучи. Луксиэль сделал из воды слёзы Адама, попробовал на вкус и сказал:

– Чего-то не хватает…

Мы подтянулись порадоваться. Материя впервые проникла в мультяшный Эдем.

Флориэль осваивал поток элементов. Колбы превратились в кубы, змеевики, баки, резервуары, всё обросло трубками, клапанами, искрами, в чаны ссыпались груды элементов. Сам Флориэль, заляпанный, в прожжённом халате, выуживал оттуда сопли, комки, сгустки, слизь; рассматривал их, морщился и бросал обратно. Виталист пытался стимулировать коллектив то животворящей бранью, то премиальными лепестками, то показательными развоплощениями. Ничего не получалось. Луксиэль не выдержал и заистерил, потом предложил встроить ипсам симуляторы метаболизма и побаловать отличившихся чистейшим этанолом из перегонного куба. Ипсы баловались с удовольствием, но лучше не становилось.

Мы пытались вычленить в этом потоке нежизнеформ хоть что-то перспективное, но всё напоминало старые попытки создать с Господом нечто нескучное наобум. Опять тупик, опять комбинаторный взрыв! Даже с новым оборудованием мы уткнулись в предел.

Флориэль с каждым кадром требовал новые лимиты и по энергии, и по обработке информации. Оректон еле успевал подключать всё новые инфотроны и синтропы. Количество зелёных ипсов нарастало взрывообразно, пришлось вводить ранги, иерархии, статусы. Всё погрязло в интригах и склоках, миросозидание превращалось в корпоративный кошмар.

Обессиленные, раздражённые и перегретые, мы снова собрались в конференц-кружок. В Эдеме нарастал бардак. Зелёные ипсы жаловались, конфликтовали, организовали профсоюз и требовали равенства, полного метаболизма и смысла происходящего. Энергия утекала, божественная слюна заканчивалась, структура управления расползалась в мезонный кисель. Флориэль, не обращая внимания ни на что, маниакально наращивал поток синтеза, уверяя, что «вот-вот схватит» жизнь в потоке углеводородной слизи. Его лаборатории бурлили, но производили то ли нефть, то ли уголь. Луксиэль нервничал. Я напоминал, что мы просили жизнь, а не сырьё для будущей индустриализации.

Оректон выступал горячо, как всегда: настаивал, что погасить печь и дурак может, а вот задуть потом – надорвёшься! Но если не гасить, то надо откачивать элементы: иначе они слипаются, бахают сверхновыми, и всё может снести к едрене плазме; а если просто оставить, то, возможно, начнётся самопроизвольный техногенез[63], вплоть до самоплодящихся ядерных механоидов. Он был против остановки и требовал продолжения проекта:

– Даёшь Жизнь! Пятикадровку в четыре кадра!

Луксиэль предложил просто дорисовать жизнь, но тут остальные потребовали, чтобы он засунул свои мурзилки себе в чёрную дыру, мы и с предыдущими рисунками ещё не расхлебались. Приплыли. Бифуркация[64]. Мы не пришли к согласию. Решение отложили. Останавливать печи пока не стали и перевели их в минимальный режим. Синтропы закоротили на инфотроны. Инфотроны теперь перерабатывали псевдоинформацию – специально сгенерированные метафизические символьные сплетни и инфофейки. Ипсов отправили в отпуск в пиксельные поля. Мы поникли и впали в когнитивный ступор. Я вздохнул и сказал, что кризис опять экзистенциональный и надо нам всем на Божий суд.

Новичок

Господь снизошёл сам. На Его устах, специально организованных к моменту, появилась лёгкая улыбка.

– Ну что, мальчики, натворились? – с ехидцей молвил Он.

Мы понурили адамообразные головы и развели руками.

– Ладно. Может, и Я, Старик, на что сгожусь, – съёрничал Он и вывел из-за спины новую ипостась: – Знакомьтесь, это – Сатанель. Он вам поможет.

И медленно растворился в пространстве. Лаконично, однако. Мы растерянно смотрели на Сатанеля. Он спокойно и чуть иронично глядел на нас. Был, как и мы, в адамовом обличье: худощавый, невзрачный, в новеньком фиолетовом балахоне.

– Э-э-э… привет, – первым очнулся Луксиэль.

– Ты зачем? – рубанул Оректон.

– Что умеешь? – добавил Флориэль.

Я промолчал.

– Да… по мелочи. Уж так получилось, – ответил Сатанель густым басом и развёл руки с добрыми, подозрительно огромными ладонями.

«Вот и поговорили, – подумал я, – интеллектуалы Божьи».

Все молча двинулись к биокомплексу. На вопрос «Что дальше?» Сатанель предложил просто продолжить работу. Мы стали объяснять ему про тупик, про перегруз и шлак, но он лишь махнул рукой:

– Пробьёмся с Божьей помощью…

Мы восстановили энергетику и запустили комплекс. Мир усложнялся. Некоторые пузырьки начали стабилизироваться, формируя зачатки мембран, в осадках отмечались устойчивые границы фаз. Появились первые замкнутые структуры, сохранявшие внутреннюю среду. Флориэль носился как электрон вокруг ядра. Вдруг он выхватил из вспененного раствора тонкую извивающуюся нить: она чего-то подозрительно хотела. Он аккуратно выложил нить на биостол и начал наблюдать. Нить не слушалась, но действовала. Ошибалась, но повторялась. Флориэль в восторге хлопал по панели, бросал на неё аминокислоты, смотрел, как нить выбирает. – Рибонуклеиновая кислота[65], – прошептал как-то отстранённо Луксиэль.

«Совсем у художника крыша поехала», – подумали остальные, но спорить не стали, сократили только до РНК.

Все формулы проецировались в общую память проекта. Я вывалился из Эдема в сверхпространство, подключил инфотроны, пересчитал вероятности появления РНК и впал в локальный минимум причинности. Сложные молекулы не могли появиться в обозримое кадровое время. Даже с подключением всех вселенных инфотрона. Изменилось поле вероятности. Доселе равномерное, оно изогнулось, создавало какие-то странные узлы, пики, воронки. Что-то произошло с вероятностями, или… кто-то.

И я всё понял. Сатанель! Это он исказил вероятность. Туз в Господнем рукаве. Чёртик из табакерки. Значит, Господь и в самом начале творения мог всё ускорить и не делать из меня тупого задрота. Но не стал. Обидно как-то… Свёрнутые ипостаси?

Божественные принципы? Воистину, Господь так же неисчерпаем, как истинный вакуум.

Я вернулся в Эдем.