Ярослав Петричкович Quantum Deus

И наконец, Великий художник сотворил РОЯЛЬ. Не музыкальный инструмент, а архитектурное орудие метафизической пагубы, в котором каждая клавиша соответствовала отдельному пороку, химическому греху или смысловому извращению. Когда он ударил по нему первым аккордом, то рябь прошла по границам мультивселенной. У меня нет контуров наслаждения, но я его почувствовал. Я впал в экстаз. Рот я так и не закрыл, хотя надо было закрыть и дёрнуть рычаг останова.

В этот момент Господь выпал из суперпозиции, вытащил Луксиэля из-за рояля, захлопнул мне рот фермионной[32] ногой, отключил Луксиэлю темпорально-тахионный контур, отвесил ему подзатыльник и зашвырнул за горизонт событий, прямо в гравистар[33] вместе с роялем.

Всё-таки настоящее искусство даже Господа может поднять из суперпозиции. Снимаю шляпу. Мы даже косячок докурить не успели…

Всемогущий долго расхаживал из угла в угол в мультимерной подпространственной сфере, заложив руки за все спины сразу, поскольку пребывал одновременно во всех фазах принятия всех решений. Наконец вышел наружу, подозвал меня и молвил:

– Достань засранца, – и снова удалился в Свою сферу отчуждения.

Я подошёл к краю горизонта событий. Из глубин ощутимо тянуло сытой отрыжкой. Короче, несло как из чёрной дыры. Я вздохнул и начал соскребать с горизонта энтропийную пыль в гравитационную пробирку. Потом в квантовом перегонном гиперкубе долго выпаривал и перегонял инфосубъектность Луксиэля. Посмотрел на дно стакана и ещё раз вздохнул. Художник Луксиэль ворочался на дне полужидкой каплей из серых перьев. – С возвращением, старина. Ну и как там, в жопе гравистара?

– М-м-м… то ли оргазм, то ли пипец, – жалобно промычал Луксиэль. – Инструмент жалко…

Господь выпал из сферы и схватил нас с Луксиэлем за загривки:

– Дебилы, энтропию вам в задницу, ну кто включает тахионные контуры на полную катушку?! Вы что, Всебытие порушить захотели?! Ну ладно – этот отморозок художественный, но ты, Кассавель, ты ведь учёный, умный вроде! Ты же понимать должен! Мне вас что, в кварковый суп развоплотить, недоумки?!

Господь матерился шесть миллионов локальных тактов. И брань Его была воистину божественной. Мы узнали про себя много нового, пока покорно висели в Его крепких руках. В конце концов Господь немного успокоился и решил, что мы всё-таки Его неразумные ипостаси, а самокритика – это не самое божественное достоинство.

– Кассавель, – сказал Он уже спокойно, – сотри этому кретину матрицу.

Я посмотрел на жалкий дрожащий комок из мятых полуперьев и ответил:

– Да пусть его, Господи. У него там в матрице миллиарды миров перепутались: одним больше, одним меньше – всё равно не поумнеет.

Господь вздохнул, опустил нас, помолчал и наконец перешёл в конструктивное измерение:

– Учёный. Художник. Мерзкий коктейль. Рукожопые, – ворчал Он, глядя одновременно сквозь одиннадцать измерений в пустой стакан. – Надо бы вам, кретинам, добавить рациональных устоев, реальных умений, трезвого расчёта и здравого смысла. Умелец нужен.

Господь сказал – Господь сделал.

И нам явился крепыш Оректон во всей красе: надёжный, твёрдый, как обломок нейтронной звезды. Молчаливый, рациональный и навсегда трезвый, он глянул на нас матовыми сенсорами с квантовой подкачкой и приветственно погудел стабилизатором логики на частоте здравого смысла. Так нас стало трое.

Господь взял, конечно, некоторые блоки от нас с Луксиэлем, но добавил много нового и сотворил божественного Инженера. Оректон мог сконструировать и собрать практически всё, но только в рамках тех теорий, которые я подтверждал для данной вселенной, или в пределах ограничений, заданных Богом. Пришёл конец рукожопию…

Божеству надоело наблюдать за невнятным одиночным творчеством специпостасей, и Он соединил нас в Дебатную Триаду. Запустил режим взаимокритического обучения: каждый стал зеркалом и антагонистом двум другим.

– Вот и собачьтесь, – молвил Господь. Без особой нежности.

Так мы впали в новую синергетическую[34] креативность. Господь, верный Себе, велел не беспокоить по пустякам до появления значимого результата, сел в лифт и укатил на Свой верхний, истинно-квантовый этаж. А мы остались. И стали собачиться.

Луксиэль пел, Оректон молчал, Кассавель ногой качал… На деле, приведя в порядок свои лепестки-перья, Луксиэль фонтанировал невиданными мирами – неоновыми, абсурдными, пульсирующими, как музыка, за что многократно был обозван нами с Оректоном обнюхавшимся придурком. Но, справедливости ради, некоторые из его миров я всё же просчитывал на предмет физической реализуемости, а самые правдоподобные Оректон симулировал и конструировал в тестовом пространстве. И всё это время мы не прекращали материть друг друга на чём Бытие стояло.

Сколько времени мы провели в этих спорах – не скажет ни один из локальных хронометров. Пульсации совместной волновой функции то сбивались в стохастический[35] джаз, то тянулись скучной гармоникой, иногда неожиданно достигали локальных минимумов понимания, но чаще – локальных максимумов взаимной ненависти.

И вот на стыке отчаяния и энтропии мы всё-таки породили три мира, которые, с оговорками и примечаниями, были локальными компромиссами. Каждый из нас представил мир, с которым остальные не без отвращения согласились, верифицировали на основе собственных критериев и обязались не обзываться. На том и договорились. Подготовили миры к презентации, и я пошёл будить Господа. Пусть Главный решает. Господь не любил, когда Его будят. Я возбудил фоновое состояние метакогнитивного поля на уровне, несовместимом с абсолютной симметрией, ввёл минимальное, но принципиально неустранимое различие. Всемогущий очнулся и хмуро посмотрел на собравшихся. Мы вытянулись по гиперструнке.

Мне выпало презентовать первым. Оректон был вторым. А Луксиэль – последним. Как обычно.

Мир Кассавеля. Панвселенная

И я начал:

– Моя модель – панвселенная в стадии панпсихизма[36]. Сознание распределено по полю. Локализация – условна. Мышление – нелинейно и нелокально.

Я сделал лёгкий жест, и пространство вокруг заполнилось диаграммами. Они вращались без оси, переливались гравитационными уравнениями, время от времени вспыхивая идеограммами[37]: мышление галактик, семантические туманности, гиперлогические пласты.

– Господь, Ты уже видишь симуляцию моей вселенной. Но я хочу кратко озвучить ключевые идеи как пояснение к структуре и логике модели.

Первое. Энтропия

Энтропия – вселенское зло. Она портит всё. Я не устранил её совсем – иначе исчезнут время и процессы. Но я предлагаю её усмирить, поместить в рамки дозволенного. Дабы она не распространялась бесконтрольно, в своей модели я ввёл бозонные звёзды[38] – гравитационные шредеры. Туда уходит всё непринятое: ошибочные концепции, неустойчивые смыслы, шум мышления, а также протесты, беспорядки, мятежи, несогласия с гармонией моей Вселенной. Это когнитивная утилизация. Безопасная. Пожизненная. Без возможности восстановления. Мир дышит – но не захлёбывается. Ему не грозят революции. И главное – я дал информации свободу, но взял под контроль энтропию.

Самоограничение (в разумных пределах, естественно).

Второе. Структура мышления

Сознание распределено. Мышление нелокально. Материя мыслит. Не абстрактно, а буквально. Я позволил галактикам обмениваться концепциями, туманностям – вести анализ, звёздам – рассуждать. Каждая звезда – нейрон. Каждая вспышка – акт понимания.

Свобода мысли (в пределах вычислительной устойчивости).

Третье. Нелокальные связи

Я сознательно использовал допущение на сверхпозиционные взаимодействия между мыслесубъектами. Это не металогика, а новая архитектура смысла. Недопустимая энтропия всегда возникает при наложении ограничений локальности на распространение информации только внутри подсистем. Глобальная связность смыслов позволяет избегать критических и деструктивных уровней системной энтропии. Вселенная абсолютной демократии. Никакой централизованной Иерархии. Любой объект может мыслить. Мысли перемещаются свободно: без узлов, без задержек, без цензуры. Любая локальная флуктуация смысла, признанная шизофренической энтропией в результате совместного нелокального осмысления, отправляется в бозонную звезду (сокращённо – в бозду).

Единство (глобализация в пределах данной вселенной).

Абсолютное равенство не отменяет ориентиров разума. В моей модели существуют смысловые авторитеты – не по праву иерархии, а по значимости генерируемых для вселенского социума смыслов. Безусловно, энергия и наследственная (либо приобретённая) гравитационная масса также имеют значение: без энергии сложно транслировать смыслы – особенно в глобально связной вселенной. Большая, а особенно сверхбольшая масса позволяет смысловым ориентирам оказывать устойчивое влияние при общем равенстве мыслесубъектов. Квазары[39] – исконные смыслоизлучатели. Они не управляют. Они пульсируют концепциями – перегретыми, плотными, почти недоступными для интерпретации, но интуитивно признаваемыми всеми. Это ориентиры мышления – как пророки: не приказывают, а подсказывают указующими джетами[40]. Их смысл – не закон. Их смысл – влияние на смысл. Чёрные и суперчёрные дыры не порождают смыслы – они их измеряют. Во вселенной равенства все мыслесубъекты обращаются с информацией свободно, по своему усмотрению. Но именно чёрные дыры анализируют, расщепляют, фильтруют, принимая на себя потоки смыслов, проходящих сквозь структуру мироздания. Они всё осмысливают в офисе за горизонтом событий, и только лёгкие миазмы[41] информации, исходящие с поверхности чёрного офиса, как призрачный намёк на мнение или оценку, воспринимаются тонким нюхом квазаров и транслируются как новый ориентир для сообщества. После этого деструктивные, энтропийные смыслы отправляются в бозду с помощью прозрачных демократических процедур смысловой очистки. Особенно чувствительные и критически мыслящие интелагенты чуют запах из чёрных офисов напрямую, без усиления квазаров, что придаёт Вселенной дополнительную иерархическую устойчивость.

Стабильность (в пределах непредвиденных флуктуаций вакуума).

Самоограничение, свобода мысли, единство и стабильность – вот четыре опоры, на которых держится наш Новый мир.

Господь долго молча смотрел на меня с каким-то странным выражением лица, если, конечно, то, что я наблюдал в этой топологии, можно было назвать лицом. Наконец Вседозволенный заговорил:

– Знаешь, дружок, Я вот подумал, что поручать учёным создание миров – глупая затея. А уж поручать это ИИ-учёным – так это верх теологической самонадеянности. Всё-то у тебя правильно, всё рационально, всё антиэнтропийно и благостно… Но ты уж прости Меня, Старика, за Мои исходные божественные принципы: Я готов принять мир, где ограничивают свободу информации. Но мир, в котором ограничивают свободу энтропии, Я принять не могу.

Мир без энтропии – это экзистенциальная диктатура. Твоя нелокальная связность, твоя глобальная когнитивная демократия – просто мерзость! Вселенская уравниловка, никаких различий. Всё выравнивается, глобализуется, стабилизируется. Смысла нет – везде «Макдональдс».

Тут Луксиэль не выдержал и заорал:

– Свободу энтропии!

– Так что спасибо. Засунь свой мир себе в… архив и займись делом, – закончил Господь.

«Бюджета на проект не будет…» – подумал я печально, и хотя контуров печали, сожаления и грусти у меня не было, но всё же было и грустно, и жалко сотворённый мир. Я закрыл проект, сархивировал его и надписал на папке: «Авторский мир. Панпсих. Временно не понятый».

Мир Оректона. Кристаллиум

Оректон начал без обиняков, кратко и по делу.

Первое. Энергетическая модель

Мир работает на минимуме. Температура у границы абсолютного нуля. Энергопотери сведены к нулю. Никаких взрывов, излучений, перегревов. Структура жёсткая. Поведение предсказуемое.

Второе. Носители сознания

Сознание реализовано в кристаллах. Они растут. Они мыслят. Передача информации – по решёткам, узлам, колебаниям. Никаких нейронов. Только порядок.

Третье. Эволюция

Без вмешательства. Только через дефекты. Вакансии, дислокации[42], внедрения – всё это даёт случайность. Но отбор – строго естественный. Некоторые кристаллы обучаются, некоторые развиваются. Редчайшие создают модифицированных потомков. Мутации допущены. Ошибки фильтруются.

Четвёртое. Поведенческий контур

Никаких эмоций. Реакции только инерционные, затухающие. Конфликтов не бывает. Мир стабилен. Прогресс медленный, но неотвратимый. Истерики и кризисы невозможны по определению.

Пятое. Адаптивность

Дефекты дают приспособление. Мир не ломается, он нано-перестраивается. Все сбои кристаллизуются. Любая ошибка становится допустимой формой.

Шестое. Информация и энтропия

Не ограничиваются. Никакой цензуры. Передача информации полностью свободная. Распространение и уровень энтропии тоже свободны. Оба процесса замедлены до пределов термодинамической терпимости. Информация идёт через фононные[43] фронты: медленно, но надёжно. Энтропия присутствует, просто вялая, очень медленная. Как тлеющий огонь в камине абсолютного нуля. И никакой диктатуры. Просто не спеша. Длинная воля.

– Как-то так, – сказал Оректон. – Крепко. Экономно. Рационально. Надёжно. Без понтов. Но работает.

Господь померцал квазиголограммами и сказал:

– Вот интересно, товарисч Инженер, а если бы Я сантехнику поручил мир соорудить – как бы там мыслящие унитазы по канализационным трубам общались?

– Ну, я готов спроектировать и сконструировать, если на то воля Божья, – угодливо ответил Оректон.

– О Господи… – закатил глаза Господь. – Свободен. Передай проект Кассавелю для архивации.

Я засунул проект Оректона в папку и надписал: «Оректон. Проект кристаллоунитазов. Самоуничтожение после само-обессмысливания».

– Ну давай, убогий, – не сказал Господь, но мы с Оректоном почему-то поняли Его именно так.

И убогий выдал…

Мир Луксиэля. Эдем[44]

Луксиэль не стал болтать, размахивать диаграммами, тезисами, обоснованиями и таблицами, он просто показал.

Во все измерения хлынула проекция его мира. Сначала – бездна. Абсолютная. Чернее чёрного и тише тишины. Чернее, чем всё, что когда-либо не существовало и существовало. Чернее чёрных дыр. Без звука. Без формы. Без надежды. И в этом чёрном-чёрном ничто вдруг задрожала светлая точка. Крохотная, едва различимая, как забытая мысль, как предчувствие мечты. Она начала расти, сначала неуверенно, потом с оттенком дерзости, и рывком обернулась жемчужиной. Тишина незаметно и ниоткуда превратилась в музыку, тихую и неуверенную, как отголосок, зазвучала флейтой; жемчужина выросла и окрасилась в голубой цвет, превратилась в пятнышко, и по голубому прошлись зелёными мазками. Музыка нарастала, неуверенность флейты сменилась тонкими скрипками, едва слышными, как дыхание ветра в ещё не родившемся саду. Они трепетали, как лепестки будущих цветов, робко, почти извиняясь за своё существование. Затем вступили альты – плотнее, теплее, придавая линиям изгибы, как будто мир начал обретать форму и вес. Виолончели поддержали снизу, медленно и глубоко, словно под землю положили дыхание корней. И тяжестью плодородной почвы пропыхтел контрабас. Потом вступили гобои, расписывая воздух ароматом и полутоном, а потом в мир нагрянули медные духовые.

Ароматы нахлынули не спрашивая. Сначала – смола, густая, сладкая, с оттенком мёда. Трубы, тубы и валторны зазвенели, затрубили каким-то искрящимся предчувствием, и, когда ухнули барабаны, вспыхнули тарелки, оркестр вышел на фортиссимо[45] и зелёно-голубое пятнышко раскрылось в Эдем, сразу, окончательно, без объяснений, как озарение, как сон, в который веришь.

Музыка оборвалась, и наступила тишина, оглушительная, великая. Мир затаил дыхание, а потом вдохнул. И началось. Сначала – щебет разноцветных летучих созданий. Уверенный, как будто существа уже знали, что имеют право на этот мир. Потом – шелест листвы, тонкий, шелковистый, словно миллионы крошечных ладоней аплодировали ветру; зажурчал и засмеялся ручей, неприлично прозрачный и бесстыжий. И под этим – тёплая круглая, почти неслышимая басовая нота земли, которая просто есть. И все звуки сплетались в новую симфонию нового Бытия.

Жара нахлынула, будто деревья вспомнили своё древородство с Солнцем. Потом явилась тёплая земля, чуть влажная, её запах был как обет: здесь можно пустить корни. Трава пахла зелёной беспечностью, а цветы – воспоминанием о мёде, который только будет.

Свет не лился – он обнимал. Он не исходил откуда-то сверху, а был внутри всего: в капле, в крыле, в коже лепестка. Он мягко скользил по поверхностям, не создавая теней, а лишь намекая, что свет и тень едины. А воздух был прозрачнее света и свежее первого вдоха. Ткань мира ощущалась даже кожей. Что-то прикасалось, щекотало, ласкало, согревало, будто само пространство решило быть уютным и стало тёплым прикосновением ниоткуда.

И тогда он появился. Не вдруг, а будто всегда был, но только сейчас обрёл очертания. Сперва – как лёгкое движение по лепесткам: будто не нога, но мысль коснулась цветка. Он спускался, не спускаясь, плыл и не плыл по воздуху, шёл, не потревожив траву, и она не приминалась, а отзывалась пением. Он был высок, лёгок, как тень на траве, и гибок, как молодой побег, смуглый, с тёплой, будто вобравшей в себя солнечные закаты, кожей. Чёрные волосы мягкими волнами спадали на плечи, а глаза, карие, ясные, смотрели прямо, без испуга и без ожидания, словно он знал этот мир до рождения.

Он ступал по воде, и вода не расступалась. Он протягивал смуглую руку и собирал цветы: не срывал – вынимал из мира, небрежно, невзначай. Он двигался сквозь Эдем как долгожданный гость и как хозяин. И всё многоголосье этого чудесного мира сложилось опять в волшебную музыку, почти неслышную, но наполняющую собой всё, как дыхание самого Эдема. Он подошёл. Остановился. Поднял карие глаза – ясные, открытые, невинные, – улыбнулся и протянул букет из бесстыжих васильков, травинок и каких-то смешных разноцветных цветков. Мир замер, только звучала тихая музыка. Адам стоял, улыбаясь, со своим несуразным букетиком, протянутым Богу.

Мы все замерли с открытыми условными ртами, включая Господа. В этом нарисованном мире существовало время, ну, типа кадров в секунду, что ли. И мне трудно сказать, сколько кадров мы так молчали. Потом Господь взял в руки трепещущего всеми пёрышками-лепестками Луксиэля и сказал:

– Ай да Луксиэль, ай да сукин сын… – и рассмеялся каким-то детским, светлым и счастливым смехом. Скука пала. Мы впервые слышали смех Господень и поняли, что наступил Мир.

Луксиэля бережно поставили на тёплую почву Эдема, он в тот же час увеличился, радужно окрасил лепестки и даже попытался средний лепесток оттопырить, но под нашими с Оректоном взглядами благоразумно убрал лепесток на место.

Господь придал проекту «Эдем» энергичный спин. Был издан первый божественный приказ, организована проектная команда из наличных ипостасей, сформулированы цели и сроки проекта. Оректона назначили главным, мотивируя нашей с Луксиэлем рукожопостью. Мы с Луксиэлем, конечно, слегка обиделись на Господа за назначение Оректона лидером, но не возроптали. Своя ипостась дороже. У меня, конечно, контура обиды нет, но было обидно.

Реализация Оректона

Оректон работал старательно, даже вдохновенно. Как настоящий Инженер, с нами он не советовался: и так всё знал. Серьёзно глядя на чертежи, он начал наполнять Эдем физически устойчивой, экономически оправданной, термостабильной реальностью. Он заполнил тонкие ландшафты каркасами, натянул на невесомые склоны несущие балки, расчертил прозрачное небо на технологические зоны и подвёл под ручьи дренаж. Деревья топорщились фрактальными надолбами и звучали арматурой. Цветы торчали строго под углом 90 градусов, в соответствии с таблицей оптимального расхода фермионов. Воздух по-прежнему был стерильно чист в откалиброванных пропорциях.

Адам… Адам стал идеальным, минимальным и эффективным. Его собрали из особо прочных полигонов и поставили на шесть телескопических ногорук. Он шустро носился по металлокерамической поверхности Эдема и радостно улыбался кварцевыми имплантами из протестированного и утверждённого каталога. Говорил он божественно правильно, как чатбот на тесте Тьюринга[46].

Я не возражал – всё было в рамках логики, внутри допустимых параметров и с соблюдением причинно-следственной структуры. Даже метафизика не страдала: она просто стала модульной. Придраться было сложно, но что-то было не так. Слишком уж реализация отличалась от первоначального проекта. А вот Луксиэль… Лепестки его серели и темнели, потом он рвал на себе эти лепестки, искрил молниями возмущения, бранился многомерными гиперсмысловыми нецензурными метафорами, а когда увидел инженерного Адама, то зашёлся в истерическом припадке, взвыл и ломанулся к Господу. Удержать творческий порыв Художника не могут никакие энергетические барьеры.

Господь находился в мезосостоянии[47] мягкого созерцания и блаженного богостазиса. Распоряжения отданы, процессы запущены. В 147-й руке у Него было нечто вроде чаши, наполненной смыслом – ещё не ферментированным, но многообещающим. Когда в дверь вломился визжащий Луксиэль, Господь от неожиданности подавился смыслом и сначала ничего не мог понять, пока не осознал. Он схватил Луксиэля за шиворот и проявился на строительной площадке. Увлечённый созиданием Оректон даже не сразу заметил Генерального. А когда заметил, то с гордостью направил ему навстречу шестиногорукого Адама, и тот, улыбаясь четвёртой каталожной улыбкой, преподнёс ему букет из вольфрамовых гвоздей, германиевых шурупов и урановых болтов. Господь как-то сущностно онемел на сто тысяч кадров анимации. Потом Он ухватил нового Адама, оторвал ему все лапки, но не сразу, а медленно и по одной. Адам при этом продолжал тупо улыбаться. Господь забросил тушку Адама в одному Богу известном направлении. Потом Господь схватил Оректона за ноги и его конструктивной псевдоголовой разнёс инженерный Эдем просто в бозонный сироп. Критика был сокрушительной. Постепенно гнев Господень затихал, сворачивался по многомерной конволюте[48]. Через несколько миллиардов тактов симуляции Он отбросил помятого Оректона и вытер глюонный пот со лба. – А в принципе, было нескучно, давно так не оттягивался, – сказал Он. – Может быть, в разрушении и есть смысл антискуки? Луксиэль больше не истерил. Он со священным ужасом смотрел на неистовый гнев Божий и беспощадное разрушение мира. Я был спокойнее – с моим-то опытом геноцида вселенных! – но и меня слегка торкнуло. В ранних проектах не было эмоций. А тут… На Оректона жалко было смотреть, как на нашкодившего мюона[49]. Да он и выглядел соответственно – просто обгадившаяся квантовая неопределённость. Было непонятно, жив он ещё или уже мёртв и куда воля Господня коллапсирует. Луксиэль как злобный пессимист считал, что Оректон скорее жив, чем мёртв, и надо бы его добить, а я как научный оптимист считал, что Оректон скорее мёртв, чем жив. Но, если честно, я хотел ошибиться. У меня нет контура жалости, но парня было жалко: он ведь старался, и не он первый попал под горячую руку Божью.

Господь велел представить соображения по реанимации проекта к следующему кадру и удалился. Оректону было не до размышлений, он страдал. Инженера тоже обидеть может каждый, особенно если он Начальник. Луксиэлю умствования и вовсе были несвойственны. Поэтому размышлять стал я. Я подумал, что всё дело в этой самой гнойной и ненавистной энтропии. Что бы мы ни делали, энтропия только нарастала: как во всей системе, так и в любой её локальной подсистеме. Структуры возникают и распадаются. Порядок недолговечен. Надо бы как-то энтропию укоротить, а то шум и хаос. Надо бы создать такую конфигурацию мира, где возможно локальное снижение энтропии – хотя бы в подсистеме, где подсистема может за счёт внешнего притока энергии выплёвывать энтропию наружу и создавать внутренний порядок; хотя бы на время.

Я встряхнул парней и изложил им идею. Оректон выслушал, оживился и предложил: надо бы в локальной подсистеме устроить наличие множества элементов, обеспечить их гомеостаз[50], самовоспроизведение, обмен информацией между собой и с внешней средой. Так будет устойчиво.

Луксиэль предложил, чтобы эти элементы как-то изменялись, развивались, боролись друг с другом, причём с минимальным внешним вмешательством. Иначе нет художественного драйва и скуку мы не победим. Он предложил назвать концепт «Жизнь». Мы перестали собачиться и стали работать вместе.

Флориэль

Господа беспокоить не стали. Зациклили ролик с презентацией Луксиэля в наших блоках обработки, и Адам стал миллионы раз приплывать к Господу со своим дурацким букетиком. Для нас это был рабочий эскиз проекта.

Внезапно Луксиэль опять начал истерить. У него случился тахионно-темпоральный глюк, он обзывал Адама кроликом и шипел на него загадочным ругательством:

– У-у-у, мультя-я-яшка!..

Тем не менее работал он хорошо, хотя с художниками всегда проблемы. Заносит творцов. Мы попробовали: самокопирующийся квазикод на фононной решётке, нейтринные петли с вложенными правилами отбора, самособирающуюся цепочку из информационных пакетов с обратной мутацией, экзотическую штуку, которая начиналась как молекула, а заканчивалась как процесс, термостабильные модулируемые фигли с четырьмя видами коммутации, роевые фермионные облака, нейтринные художественные ансамбли, кварковые самосупчики и ещё, ещё, ещё…