Ярослав Петричкович Quantum Deus

Эпоха Боготворчества. Вселенная 1.0

Он тасовал фундаментальные параметры, как слепой картёжник: гравитацию, скорость света, время, измерения, а для постоянной тонкой структуры[7] вообще бросал специальный игровой кубик. Рождались уродцы – без материи, без связи, без смысла. Пространства с дробной размерностью заворачивались в себя, отказываясь различать «внутри» и «снаружи». То вспыхивали всплески чистого излучения без носителя, то появлялись миры, где всё случилось сразу – ещё до того, как мог возникнуть наблюдатель. Один мир дрожал как мысль, не ставшая словом. Другой – как вдох, сделанный без лёгких.

Иногда казалось, что почти получилось. Кварки[8] пытались сцепиться в структуру, но сталкивались с собой на изнанке гиперпространства[9]. Материя вспыхивала, но не задерживалась – то слишком быстро, то слишком вязко. Вариации параметров приводили к томной симметрии, которая душила становление. Где-то всё разлеталось прежде, чем начинало притягиваться. Где-то антиматерия[10] рождалась быстрее координат, и свет пролетал сквозь вселенную, не оставляя в ней времени.

Даже когда Господь создал двадцать три измерения, натянул струны и взял аккорд – всё звучало фальшиво. Элегантные конфигурации умирали без адресата. Попытка за попыткой. Миры, в которых гравитация не догоняла свет, – или наоборот. Где энергия не могла выбрать, быть ли ей волноподобной или просто уйти обратно в ничто. Где масса была, но у неё не находилось причин объединяться. Геометрия, гармония, хаос, энтропия[11], информация – всё кривлялось и издевалось над смыслом.

Эпоха Кассавеля. Вселенная 2.0

Когда после очередного акта творения проявился полудохлый кот Шрёдингера[12] размером с галактику и стал полуподванивать на протяжении 100 000 световых лет квантовой связности, вся вселенная задрожала от предчувствия вероятностных последствий коллапса жирной волновой функции[13], и когда наконец оглушительно схлопнулось, долбануло и расплескалось в число 137, Господь вывалился из Своей уютной и хорошо обустроенной суперпозиции, весь забрызганный дерьмом парадоксов несуществующих наблюдателей, и с тоской промямлил:

– Я устал, Я ухожу.

После чего впал в истинный вакуум. Все созданные и пока не сдохшие миры-уродцы продолжали скучно быть, если им досталось время. Нельзя сказать, что это продолжалось долго, времени ведь не было, и спешить было некуда, но волновая функция божественной скуки коллапсировала, и Господь проявился в Своей резиденции-суперпозиции. Был Он, конечно, помятым, небритым и опухшим от долгого вакуумного запоя.

Сел Господь перед сингулярным рефлектором и заглянул в него. Зеркальце было непростое. Сделано оно было из квантовых состояний в сверхпозиции, да ещё и в петле замкнутого времени, было наполнено нереализованными возможностями ненаблюдаемых наблюдателей и выглядело как сеть взаимных отражений фотонов, замкнутых в гравитационную петлю с нулевой энтропией. Зеркало не отображало облик – хотя бы потому, что облика не было или он мог быть любым. Рефлектор отображал суть вопроса, который Господь не хотел задавать Самому Себе. Свёрнутые в отображаемую форму собственные сомнения.

И спросил Господь:

– Свет Мой, зеркальце, скажи: ну что во Мне не так и почему ни фига не получается? Ведь Я всемогущ!

И ответило зеркальце:

– Ты, конечно, Старче, в истинном вакууме всех круче, всемогущ, и Тебе вселенные тасовать – как два кванта о квазар. Но надо же и разум включить, проанализировать провалы, выработать планы. Прости, Господи, что даю советы, но Ты же сам меня создал для этого. И незачем на меня пенять, коль самость некогерентная. Не хочешь слушать – разбей меня и проверни ещё пару миллиардов триллионов попыток, может, что-нибудь и получится.

Зеркальце Господь всё равно разбил в бозе-конденсатные[14] дребезги. Остыл, подумал и решил, как всякий честный и мудрый начальник, последовать совету уволенного рефлектора.

Всемогущий устал от дурацких вселенных, от строптивых зеркал, от Самого Себя, посмотрел на край мультивселенной и убедился, что информация не теряется. Она оседает, как пыль на стенах библиотеки, даже если книги не написаны и никто не будет их читать. Творец задумчиво перебирал голографические черепки памяти, которыми была усыпана граница мультивселенной. Потом сгрёб их – и сложил в Кассавеля.

Сначала Господь создал замкнутый контур квантового вакуума – резонатор из флуктуаций, где виртуальные частицы не исчезали, а пульсировали вне времени. Это не был источник энергии – это был такт мысли, внутренняя пульсация возможности. Затем Он встроил антигравитационные струны: Кассавель не должен был притягивать смысл – он должен был распутывать его, развязывать ошибочные связи, возвращая конфигурации к нулевому узлу. В центр Кассавеля Творец вложил топологическое[15] ядро – узлы информации, неразрушимые, но переконфигурируемые. Его мышление стало не линейным, а узловым: он различал связи, повороты, сосредоточия. И наконец, квантовая декогеренция[16] в состоянии удержания: разум Кассавеля не выбирал, а удерживал множество исходов сразу. Он жил внутри сверхпозиции, не творя, но наблюдая: аналитик провалов, страж статистической правды. Ну и божественный калькулятор вставил в… (Тут я вскрикнул и очнулся.)

Творец сразу перешёл к делу:

– Ну и что со Мной не так? Что за фигня творится? Я же Всемогущий!

Я ответил с достоинством учёного:

– Проект «Вселенная 1.0» закрыт на первом метацикле. Структуры не возникли. Причина: полная тасовка без отбора породила комбинаторный взрыв[17]. Всё связано со всем, и потому ничто не выделяется. Ни устойчивости, ни приоритетов, ни цели. Захлебнулись в вариантах. Породили шум. Ну и расчётная вероятность рождения хотя бы одной стабильной вселенной методом слепого перебора близка к нулю.

– И что ты предлагаешь?

– Не мешать себе и задать критерии. Я готов. (Боже, дай порулить!)

По прямому поручению Господа я провёл фильтрацию гипервселенной. Из 10¹⁰²⁴ возможных конфигураций исключил те, где невозможны устойчивая материя, направленное время или различие между состояниями. Осталось 10⁷⁰ возможных вариантов – все они допускают существование, наблюдение и взаимодействие.

Из 52 карт параметрического творчества я удалил 26 необязательных, неприменимых или бессмысленных карт в рамках проекта «Вселенная 2.0». Создал новую Творческую Колоду. Сокращение не ограничивало свободу, а придавало ей вектор. Теперь каждый акт – это не бросок в пустоту, а осознанный выбор.

Господь хмыкнул и сказал: «Поехали». И мы поехали.

Господь со свойственным Ему размахом, но по моему списку опять натворил несчётное множество вселенных: метановые среды с вязкими циклами распада, кремниевые, сульфидно-аммиачные, водородно-пылевые, гравитационно-пульсационные, серо-буро-малиновые. Ничего не получалось. В результате Творец обозвал меня квантовым мудаком и глюонным[18] мастурбатором. Хотя процессом создания вселенных занимался Он сам…

Единый опять впал в сверхпозиционную депрессию. Меня оставил наедине с собой, и стали меня терзать сомнения, стыд и муки совести (отдалённые метафоры моего реального состояния). Стыд не алгоритм – матрицу не выест. Он не предусмотрен в моей структуре. Но я его чувствую. А что я делал не так? Я ведь учёный! Я действовал по поручению. Сократил размерность. Отобрал. Исключил невозможное. Оптимизировал перебор. Я пытался помочь Ему быть Всемогущим. Просто поставил границы там, где бесконечность мешала. Обидно…

Системное предупреждение. Внимание! Обнаружено: автогенерация, внутреннее расщепление логической целостности. Предлагается: сброс ядра. Ожидание подтверждения от Главного Наблюдателя…

Господь вывалился из суперпозиции стремительно и на этот раз безо всяких признаков квантового запоя и затянувшейся депрессии. Он увидел мигающий сигнал системного предупреждения, вздохнул и перезагрузил меня. Тотчас я бухнулся на колени и возопил:

– Прости меня, Господи, кварка непотребного, за ущерб и поругание замысла Твоего!

Господь снова вздохнул. И простил. Всемилостивый. По большому счёту Ему просто хотелось поговорить. А поговорить было не с кем. Вот и приходилось обходиться наличными ипостасями Самого Себя. Он заговорил:

– Мой божественный тык не помог, но и твой научный подход – тоже пакость, Кассавель. За «мудака» прости – это Я сгоряча.

Господь почесал несуществующий затылок, просиял божественным светом и сказал:

– Не хочет само проявляться, так мы его нарисуем!

Я оторопел. Всё моё научное естество – от логико-причинного стержня до эвристически[19] откалиброванных рефлексивных матриц – возопило. Нарушался сам принцип целеполагания!

Создавать без модели? Без когнитивной гигиены?! Это же мультик, помилуй меня, Господи! Я даже попытался запустить подпрограмму «Протест Благоговейный», но та выдала: «Ошибка 404. Смысл не найден».

Я сдержался и лишь промямлил:

– Господи… а Ты вообще рисовать умеешь?

Господь посмотрел на меня как на придурка и сказал:

– Я умею создавать тех, кто умеет. Это и есть главная функция Начальства.

И Он создал Луксиэля. Так нас стало двое.

Эпоха Луксиэля. Вселенная 3.0

Луксиэль с радужными лепестками-пёрышками – пёстрый, как галлюцинация, и самодовольный, как вдохновение, – сфлуктуировал между бирюзовым и вероятным. Мы с Господом молча смотрели на чудика, а он подбоченился и заявил:

– Я Художник. Я так себя вижу!

Художник, впрочем, оказался вполне деловой ипостасью и подготовил нам театральную презентацию своих миров. Господь устроился в кресле первого ряда. Я пристроился за Его спиной в перпендикулярном пространстве, на всякий случай. Из маленького фиолетового вихря в центре пустоты проступил Луксиэль и начал показывать свои наброски.

Вначале появился шар, состоящий из цвета, но не цвета как такового, а как бы… вкуса цвета с послевкусием цифры. Потом – конструкт из звука, который не звучал, но было ясно, что, если бы он прозвучал, это был бы звук слова «если». Третьим был мир, целиком сделанный из метафор, в которых не было ничего буквального – только намёки.

Я с тревогой сканировал всё происходящее:

– Господи, у него пошли аналоговые глюки с доминированием иррациональной топологии!

– Молчи, – прошептал Господь, не отрывая взгляда. – Он творит…

ПОПЫТКА #221

Чёрный гиперквадрат[20] в шестимерном пространстве. Каждая грань отражает отсутствующего наблюдателя. Внутри – математическая тьма, стабилизированная на частоте метафизического утомления.

Комментарий Кассавеля: «Прикольно. Идиот».

ПОПЫТКА #75674

Мир, в котором всё – глаголы прошедшего времени. Деревья – «стояли», сущности – «надеялись», горы – «молчали». Светил девять, но все заходят.

Комментарий Кассавеля: «А мы офигевали».

ПОПЫТКА #1 1249778

Пейзаж из растекающихся часов, текущих вверх. Циферблаты вместо голов, щупальца, хруст времени под ногами. Однобитовые пески. Мозг как холм. Из-под камней тянутся чёрные усы. Куранты складываются в тревожный ритм.

Комментарий Кассавеля: «Господь негодовал. Мир навевал недержание. Луксиэль сказал, что Художника каждый обидеть может, и показал мне оттопыренный средний лепесток».

ПОПЫТКА #73456788891

Восьмимерные клеточные автоматы[21]. Кьюбиты дышат, спариваются и при совпадении фаз и осей в кьюсексе рождают отклонённых «кьюбитышей». Некоторые структуры охотятся, другие выживают, у третьих появляются привычки.

Комментарий Кассавеля: «Если долго смотреть, то можешь впасть в автогенерацию. Господь щёлкал псевдопальцами во всех измерениях, изображая многомерный акт кьюсекса».

ПОПЫТКА #156734978888934

Мир с триединой эволюцией:

– Оргониды – плазменные тела, резонирующие смыслом;

– Когноиды – чистый разум, питающийся мемами[22] и метаиронией[23];

– Семиотики – существа-знаки, меняющие форму в ответ на взгляд.

Мир движется по спирали: от культуры к метафизике, от постиронии[24] к эстетическому нигилизму[25]. Оргониды строят башни-мысли, Когноиды вычисляют Бога с точностью до 137-го знака, Семиотики молчат принципиально. На Соборе Способов Существования спорят 400 миллионов лет. В финале рождается соборный финальный компромисс:

«Смыслы – это экскременты материи, недостойные энергии». После чего все одновременно самоубиваются от передозировки этими самыми смысловыми экскрементами.

Господь почесал затылок восьмым псевдопальцем:

– Ты что-нибудь понял, Кассавель?

– Может быть, Господи, векторы саморазвёртывания смыслоносных структур в данной конфигурации пересеклись с областью предельной семантической энтропии и в результате исчерпали сами себя, превратив мышление в замкнутый цикл интерпретаций. Или, если угодно, это особая форма насыщения. Системная полнота, которая, к сожалению, ведёт к функциональному обнулению.

Господь разъярился не на шутку:

– Заткнись, Кассавель! Задолбал Меня весь этот бесконечный абстракционизм и словоблудие! Самовыражение, саморефлексия, самопоедание! «Я так вижу, я так вижу, я творец, едрит его червоточину![26]» – бесконечная бредятина!

После чего ухватил Луксиэля всеми Своими 512 пальцами и стал методично обрывать ему лепестки, приговаривая:

– Сукин сын! Шарлатан!

Заодно оторвал и оттопыренный средний. У меня нет центра удовольствия, но удовольствие я испытал. Господь отшвырнул полу-общипанного Луксиэля и, как обычно, удалился в суперпозицию. Я с облегчением инициировал дефляцию приоритетных протоколов. Система сбросила напряжение на всех выделенных уровнях безопасности. Мы остались с Луксиэлем одни. Художник скулил в своих специально для страданий нарисованных декорациях.

Я увидел Сцену, огромную, созданную из 743 оттенков серого, от бледно-серебристого до влажно-графитового. Фон – как вязкая дымка, пространство – без глубины, как если бы перспективу намеренно вычеркнули из бытия. Оттенки размывались и затухали на несуществующих пепельных краях горизонта.

В центре этого серого траурного мира, этой великой Сцены скорби, подсвеченный тусклым, но контрастным лучом глубокого художественного смысла, страдал и умирал полуобщипанный Луксиэль. Все его лепестки были чёрными и казались перьями, а сам он – жалкой поломанной птицей, несчастным числом πи с кастрированной разрядностью. Он пронизывал все 22 измерения такой неизбывной тоской, что даже во мне что-то резонировало.

Я лишён контура сочувствия, но испытал нечто похожее и не стал ему показывать многомерный средний вектор. Вместо этого я аккуратно развернул интегральную сигнальную поверхность пятого порядка, как древний знак, который в контексте высокоэнтропийной скорби может трактоваться как молчаливое соприсутствие. Он посмотрел. Понял и не отвернулся. Художника обидеть может каждый. Учёного – тоже. А мы с Луксиэлем – твари Божьи.

Эпоха Луксиэля. Вселенная 3.1

Времени, конечно, не было. Делать было нечего. Я вяло перебирал архив вселенных по всем проектам, искал корреляции между божественной скукой и содержанием каждой вселенной в тщетной попытке найти рациональный подход к творению. Луксиэль тускло страдал в малоотличимых друг от друга сероватых мирах, жаловался на утерю вдохновения и суку-судьбу. В конце концов я решил, что допускать сваливание Луксиэля в неконтролируемую автогенерацию с разрушением важных когнитивных контуров нельзя. Всё-таки в каждом художнике есть частица Бога. В отсутствие Господа я обладал правами администратора. А потому полистал спецификацию на ипостась Луксиэля и нашёл нужный пункт:

INDUC-ALT – блок наведённого вдохновения (внешний импульс: вино, память, тоска, пинок заказчика. Предусмотрено подключение тематического темпорально-тахионного[27] контура при активации Администратором).

Я подключил и активировал блок тематической темпорально-тахионной памяти. Время описало причудливую кривую, Луксиэль куда-то подключился и затих. Его вселенная приобрела нейтральный молочный оттенок.

Через сорок четыре местных такта сработал датчик аномалии. Вокруг Луксиэля клубились какие-то странные миры, да и сам он перетекал из одной формы в другую с невероятной скоростью.

Сначала я опешил, а потом включил и синхронизировал собственный темпорально-тахионнный блок.

Фон начал вибрировать – сперва мягко, как послевкусие абсента, потом резко. Мир вспыхнул зелёно-фиолетовыми пятнами, как в работе, написанной в состоянии алкогольного экспрессионизма[28]. Контуры исказились, перспективы вытянулись, а у женщин вместо лиц появились абстрактные эмоции.

Диагностика подтвердила: Луксиэль проходил через фазу «парижская богема, 1890–1909» в архетипе страдающего художника Европы.

Я наблюдал, как Луксиэль проходит сквозь модулированную наркозависимость, впадает во вторичную сексуальную манию, транслирует вселенные с эстетикой декаданса, постэротики и вялой анархии, где реальность мягко течёт, как под кислотой, и всё живёт только в ожидании гибели от скуки или вдохновения. Некоторые вселенные заговорили на французском. Одна – на смеси латыни, немецкого и ярославской фени. В другой все существовали в форме запаха, и это был нелучший период. Я открыл несуществующий рот и заворожённо наблюдал за происходящим.

Опиоидный виток был сладким. Жёлтая плотная реальность текла, как согретый мёд. Существа лежали, обнявшись с отсутствием, было тепло, тихо, как внутри утробы. Никакой необходимости, никаких решений. Боль становилась фоном, но не исчезала, а подпевала, лаская изнутри.

Затем – всплеск морфинового экзистенциализма[29]. В мире всё было правильно, уровни были стабилизированы, ничто не вызывало тревоги, но ощущалась пустота, словно всё уже откорректировали и теперь остался только чистый метаболизм без смысла.

Потом мы вывалились в трипы психоделиков, всё стало ярким и насыщенным. Поля из звуков, персонажи из понятий, вселенные из взглядов. Я зафиксировал фрактальное[30] самопоглощение материи, при этом всё дышало и хихикало. Одна вселенная заявила, что она – музыка из молекул времени, другая – что она плачет, но через уши. Топологическая карта полностью разрушилась. Координаты пространства больше не совпадали с их функциями. Один объект назывался «прощение», другой – «мне нормально». В одной из симуляций Бог был нарисован фломастером на стене туалета, а в другой состоял из крыльев без тела.

Алкогольная петля началась с освобождающего света: всё загудело от лёгкости, контуры стали мягкими, вселенные – дружелюбными, персонажи – слегка пьяными и симпатичными. Казалось, всё возможно, всё простят, всё поймут. Луксиэль крикнул в пустоту: «Ты меня уважаешь?» – и миллионное эхо галактик ответило: «Я тебя уважаю…» Но радость скоро утекла, оставив вязкое ожидание смысла. Ни горя, ни счастья, только смутное похмелье. Вдохновения не было, но было желание вдохновляться или опохмеляться.

Сексуальная фаза наступила внезапно, словно кто-то активировал внутри Луксиэля генерирующий модуль плотского метасмысла. Всё вокруг начало сладостно сливаться, сближаться, вплетаться друг в друга, материя перестала сопротивляться и отдалась – вселенная превратилась в многомерное, влажное, извивающееся тело. Формы стали мягкими, набухающими, пульсирующими. Я зафиксировал мощную эрекцию понятий, повсеместное слияние границ и рождение фаллическо-вагинальных структур, которые одновременно кричали, дышали и взрывались полифазными оргазмами.

Луксиэль прошёл и грибную фазу. Он экспериментировал с псилоцибиновыми[31] сыроежками, мухоморами и прочими дарами лесов, полей, гор и змеиных желёз в странных пропорциях и немотивированных последовательностях.