Янтарь Лев и зимняя Роза

1. «Как же меня всё достало»! Роза.

Холод. Он был повсюду. Не просто новогодний, «атмосферный» холод, который должен был выглядеть на кадрах уютно. Нет. Это был пронизывающий, злой мороз, который заставлял зубы стучать и пробирался сквозь белоснежный пуховик, подаренный дорогим брендом ради рекламы среди подписчиков.

Я стояла на жалком пригорке за домом, который Артем с пафосом назвал «идеальной локацией для вайба». В руках у меня были древние, покосившиеся санки, веревка от которых больно впивалась в пальцы даже через тонкие кожаные перчатки. «Аксессуар, Рози, это аксессуар!» — кричал он, когда я попыталась выбросить их из кадра. И вот уже пятый дубль

— Мотор! Рози, поехали! Смех, радость, детство, ха-ха-ха! — голос Артема привычно резал тишину заснеженной деревни.

Я оттолкнулась, санки скользнули вниз. Я изобразила на лице что-то среднее между восторгом и легкой боязнью высоты. Щеки задеревенели от постоянной улыбки. В животе ворочался тяжелый камень усталости.

— Стоп! — раздалось, когда я даже ещё не съехала до конца.

Артем уже бежал ко мне, размахивая планшетом.

— Опять этот взгляд! Куда ты смотришь? В камеру, блин, надо, в камеру! А не в снег под ногами! Ты же не дебит с кредитом сводишь, ты катаешься с горки! Еще раз давай, Рози, и чтоб с огоньком!

Я молча кивнула, поволокла санки наверх. «С огоньком». Где-то там, глубоко внутри, и правда что-то тлело. Но это был не огонек радости, а медленно догорающий фитиль, ведущий к пороховой бочке. И он становился короче с каждым дублем.

Чуть позже ко мне подвели лошадь. Большую такую, темно-коричневую, с грустными глазами. Ее привезли сюда специально, за полчаса до съемки. Она нервно переступала с ноги на ногу, пугаясь каждого резкого звука. Мне тоже хотелось переступать с ноги на ногу, но вместо этого мне выдали морковку.

— Подойди, покорми с руки, погладь. Умиление, единение с природой, вся эта фигня, — инструктировал Артем. — И не тряслись ты так, она не кусается.

Но я тряслась. Лошади красивые только на картинках, а в реальности она мне запросто копытом голову проломить может. Не умею я с лошадьми. Моя природа — это студия с софтбоксами и городской парк, а не эта огромная, пахнущая потом и сеном тварь. Я протянула руку. Лошадь резко дёрнула головой, выхватывая морковь губами, между которыми отчётливо были видны крупные желтоватые зубы. Я взвизгнула от неожиданности и отпрыгнула.

— Камера! Снимаем! Естественная реакция! — радостно завопил Артем.

Лошадь от его крика тоже дернулась и наложила вонючих «яблок», а команда захихикала. Мое лицо, искаженное испугом, было увековечено оператором и памятью помощников. Потом пришлось делать еще парочку нормальных дублей «умиления». «единения». Я гладила жесткую шерсть на шее, а внутри меня все выло. Я была клоуном в дорогой куртке.

После лошади пришел черед дров. Артем сверился с расписанием и деловито указал на охапку сырых, колючих поленьев.

— Их надо поднять и нести к той поленнице, да с таким видом, будто ты только что нарубила их своими ручками для милого рождественского камина. Хозяйка, понимаешь? Уютная такая вся, хозяйственная хозяюшка.

— В белом пуховике прям рубила? — Я скептически подняла бровь.

— Ага, — хохотнул Артём, — лакшери хозяюшка.

Поленья были тяжелые и грязные, а кора цепляла белую ткань на рукавах. Я видела все эти зацепки и грязные разводы и усиленно пыталась думать о мандаринах, как советовал Артем. Проблема была в том, что мандарины я уже ненавидела. А их липкий сладкий запах теперь навсегда будет ассоциироваться у меня только с этим адом сегодняшних съемок.

После каждого дубля Артем подлетал и совал мне под нос планшет с расписанием.

— Свет, Рози, свет! Солнце уже почти село! Быстрее надо!

Или:

— Больше энергии! Ты же спишь на ходу! Скоро же праздник, ё-моё!

И самое обидное:

— Взгляд у тебя, Рози, пустой, как у выпотрошенной рыбы! Наполни его смыслом! Думай о подарках! О любви! О чем угодно!

Я кивала. Кивала и думала, что мой взгляд – это и есть точное отражение моей внутреннего самообщущения. Пустота. Выпотрошенная рыба. Артем, как всегда, был прав в своей грубой, артемовской манере.

Когда мы закончили, я выдохнула, мечтая о спокойном вечере в номере местного отеля. И чтобы тишина, ванна с пеной и много горячего глинтвейна. Но нет. Артема напоследок «осенило», и он, сияя от собственной креативности, схватил меня за локоть и потащил к забору.

— Слу-у-ушай, Рози. Видишь сугроб? Пушистый, прямо как на открытке. Давай еще сделаем несколько кадров на фоне заката. Ты бежишь по улице, оглядываешься на нас, улыбаешься, потом — бац! — мило спотыкаешься и падаешь в него. Идеально! Естественно! Будто ты так радуешься зиме, что несешься сломя голову!

Я тупо посмотрела на сугроб. Он действительно был красивый. И высокий. А я уже промокла насквозь и чувствовала, как холод сковал ноги.

— Артем, я мокрая. Я замерзла. Давай сегодня уже без падений, а?

Мой голос прозвучал хрипло и слабо, почти умоляюще.

Его лицо помрачнело.

— Рози, не начинай. Это хайп! «Блогер упала в сугроб» — это же живенько, человечно! Все уже устали от гламурного глянца. Покажи, что ты живая, что с тобой можно вот так, по-простому! Один дубль, и все! Вся команда уже замерзла из-за твоих раскачек, не тяни!

В его голосе звучала привычная смесь уговоров и шантажа. «Вся команда». Я посмотрела на съемочную группу. Они кутались в куртки, переминались с ноги на ногу, смотрели на меня усталыми, ничего не выражающими глазами. Они тоже хотели поскорее закончить. Спорить было бесполезно.

— Ну хорошо, – сказала я безжизненно. — Давай.

— Отлично! Все, готовьтесь! Рози, на исходную!

Я отошла на несколько шагов и стянула шапку. Глубокий вдох. Морозный воздух обжигал легкие. Я представила, как должна выглядеть: легкая, счастливая, ветер в волосах. А внутри была только тяжесть и желание провалиться сквозь землю.

— Мотор!

Я рванула с места. Мои модные ботинки, абсолютно не предназначенные для снега, скользили по утоптанной дороге. Я пыталась изобразить на лице эту дурацкую, легкую улыбку, оглянулась через плечо на команду. И в этот момент нога на полном ходу угодила в невидимую под снегом колею. Все произошло слишком быстро и слишком реально. Я не успела сгруппироваться, не успела «упасть красиво», а вместо этого с размаху, шлепнулась в этот идеальный сугроб. Снег мгновенно забился за воротник, под куртку. Обжигающий холод добрался до кожи. Я лежала, зарывшись лицом в снежную массу, и слышала, как воцарилась тишина.

А потом пришел хохот и аплодисменты. Сначала одинокий смешок. Потом еще один. И вот уже все веселились — оператор, визажистка, ассистенты. Голос Артема, полный неподдельного веселья, прозвучал совсем рядом:

— Вау, вот это натурально получилось! Почти как в жизни!

Оператор защелкал фотоаппаратом. У меня же от этих звуков было полное ощущение, что меня не снимали, а расстреливали из винтовки. В этот момент что-то внутри перегорело, с очередных тихим щелком. Месяцы накопленной усталости, чувство, что я всего лишь марионетка, над которой смеются, когда нитки рвутся — все это слилось воедино. Система «терпи ради подписчиков и делай вид» дала сбой. Сервер отключился.

Я двинулась. Резко, некрасиво, отталкиваясь локтями от проваливающегося снега. Поднялась. Остатки сугроба сыпались с меня, куртка висела тяжелым, мокрым мешком. Волосы прилипли к щеке. Я не смотрела ни на кого. Просто стояла и отряхивалась, сбивая снег с рукавов грубыми, рубящими движениями.

— Вот классно вышло, молодец! Можешь же, когда хочешь, а? — Артем уже был рядом, его лицо сияло восторгом. Он не видел ничего, кроме удачного кадра. — А давай еще

— Всё.

Слово вырвалось тихим, хриплым выдохом. Я сама его почти не услышала.

Артем замер, улыбка сползла с его лица.

— Что? Что «всё»? Ты куда? Рози, дубль был классный, но можно же еще пару ракурсов, закат ведь

Я обернулась и посмотрела на него. Не знаю, что он увидел в моем лице. Никакой злобы там не было. Только пустота, доведенная до предела.

— Я сказала — всё! — Мой голос сорвался. — Хватит!

Его глаза округлились от недоумения, а потом в них мелькнула знакомая раздраженная искра. Но я уже развернулась и пошла прочь. Не побежала. Побег — это для тех, кто боится. Я же просто шла. Быстрым, ровным, решительным шагом, сметая остатки снега с куртки. Я прошагала мимо замершей съемочной группы, мимо микроавтобуса с логотипом тура, мимо этой дурацкой лошади. Я шла, не разбирая дороги, и только свист ветра в ушах постепенно заглушал доносившийся сзади голос Артема:

— Рози! Рози, ты куда? Эй! Ты вообще слышишь меня?

Я слышала. Но это больше не имело значения. Единственное, что имело значение сейчас — это уйти.

2. «У меня есть всё, что надо». Лев.

Тишина разбудила меня раньше будильника. Не та напряженная тишина города, которая всегда чем-то заполнена — гулом машин за окном, шагами соседей сверху. А абсолютная звонкая тишина природы за окном. Ее нарушало только тихое, неравномерное потрескивание в печи — остывали вчерашние дрова, прощаясь с теплом. Я лежал с закрытыми глазами, не двигаясь. Холодный воздух спальни щекотал лицо, но под толстым одеялом, сшитым еще бабушкой, тело хранило уютное тепло. Я глубоко вдохнул. Пахло деревом, чуть морозной сыростью и да, бумагой. Всегда бумагой. Этот слабый, пыльный запах старых страниц был фоном всей моей жизни здесь, в бабушкином доме.

Впрочем, все ухищрения оказались напрасными — Мотя впрыгнул на кровать и стал бодать меня в шею и плечо. Не знаю, как он это понимал — по дыханию что ли? — но ни разу у меня не получалось притворится спящим и продлить утреннюю негу. Да уж, время кормить кота!

Я скинул одеяло, сел на край кровати. Пол под босыми ногами был ледяным. Я нащупал грубые шерстяные носки, аккуратно натянул их, сначала на одну ногу, потом на другую. Я не зажигал свет, пройдя по знакомому маршруту из спальни в небольшую прихожую, а оттуда — в главную комнату, служившую и гостиной, и кухней, и библиотекой. Мотя старательно мешался под ногами и басовито урчал. Окно, затянутое ночным бархатом, постепенно проступало из мрака, очерчивая квадрат чуть менее черного пространства. Рассвет ещё только намечался.

Я достал ручную мельницу, насыпал горсть зерен

— Мяф! — недовольно пробасил Мотя, вставая на задние лапы и вытягиваясь во всю длину своего мохнатого рыжего тела.

— Да, приятель, неправ спросони, — ухмыльнулся я, почесывая представленную голову. — Сейчас исправлюсь.

Молоко перекочевало из холодильника на стол, и вскоре Мотя самозабвенно лакал его из миски.

— Теперь после важных кошачьих дел можно и к человеческим глупостям приступить, — сообщил я вслух. И кот мурлыкнул что-то одобрительное в перерывах между чавканьем.

Ручка мельницы вращалась с глухим, размеренным скрежетом, наполняя тишину ритмичным живым звуком. Запах — сначала еле ощутимый, сухой, потом, по мере помола, насыщенный, горьковатый – разлился по комнате. Всыпав порошок в турку, я добавил щепотку соли, долил холодной воды из кувшина и поставил на самый маленький огонь. Теперь оставалось ждать.

Прислонившись к притолоке, я смотрел в окно. Сначала в стекле отражалась только моя темная фигура и оранжевый язычок пламени. Но постепенно, минута за минутой, чернота за окном начала меняться. Она стала глубокой, бархатно-синей, затем по краю горизонта проступила тонкая сиреневая кайма. Снег, укрывавший двор и дальнее поле, из черной пустоты превратился в синее марево, а потом, когда сиреневое зарево поползло вверх, в розовое, перламутровое покрывало. Я наблюдал, как всегда, за этим преображением, чувствуя, как вместе со светом возвращается спокойствие, ощущение контроля. Здесь, в этой тишине, я был хозяином своего мира. Никаких неожиданностей. Только я, кофе и наступающий день.

Когда кофе начал подниматься пеной к самому краю, я снял турку, дал ей секунду отстояться и перелил в толстую керамическую кружку. Тепло первого глотка разлилось по груди. Я взял с полки потрепанный блокнот и откинул обложку.

— Что у нас сегодня? Деревня Ключи — «Крутые наследнички» Донцовой для тете Лиды и «Тимур и его команда» для ее внука, Сергея. Село Горелово — томик Мандельштама для Семёныча

Мотя запрыгнул на второй стул у стола и принялся самозабвенно умываться. Я протянул руку и почесал его за ухом.

— и хутор у озера Медовое — «Удивительное путешествие кролика Эдварда» ДиКамилло.

— Мяф? — удивился Мотя.

— Поверь мне, ты бы не хотел попутешествовать вместе с тем кроликом, — хохотнул я. — Жизнь его нещадно потрепала.

После кофе я ещё раз сверился с блокнотом, проверяя полки в кладовке, и вытащил нужные книги. А затем вышел во двор. Воздух укусил за щеки, обжег легкие — свежо, резко, по-настоящему. Морозец. Я обошел потёртый фургончик, попинал колеса — все в порядке. Взяв метлу на длинной ручке, смахнул снег насыпавшийся за ночь, открывая надпись «Старая книга» на зеленом боку.

Иногда мне заказывали книги, и я, конечно, доставлял нужные издания с оказией — вот как сегодня тете Лиде в Ключи и остальным. Но в основном продавал то, что было в наличие — расставлено на полках, которые я собрал и разместил внутри фургончика. В небольших областных деревушках и сёлах не было книжных магазинов — в лучшем случае продуктовый магазин, почта, отделение сбербанка. Так что перебравшись в бабушкин дом я придумал себе такое занятие — ездить по маршруту и продавать старые книги, которые заказывал у букинистов. Кое-где правда были пункты доставки вездесущих маркетплейсов — но их услугами пользовалась в основном молодежь, да и цены на новые книги кусались. А за мои старые издания я много не просил, в конце концов это был не основной мой источник заработка.

Я счистил с фар и лобового стекла тонкую, игольчатую наледь и сел за руль. Ключ повернулся с привычным скрежетом. Двигатель кашлянул, затрепетал и завелся с низким, ворчливым урчанием. Я дал ему прогреться, глядя на панель. Рядом со спидометром — маленькая черно-белая фотография. Отец улыбается за рулем грузовика. Я дотронулся до холодного картона фотографии подушечкой пальца, на удачу, как всегда делал.

— Ну что, поехали? — пробормотал я и включил первую передачу.

Фургончик, потряхиваясь, выбрался с моего участка на проселочную дорогу. Асфальта здесь не было, сколько себя помню, только укатанный снег и колеи. Но я знал каждую выбоину. За окном поплыли темные стены соснового леса. Деревья стояли неподвижные, тяжелые от снега, как молчаливые стражи этого мира. Я включил радио. Из динамиков полился тихий, меланхоличный саксофон Колтрэйна. В салоне было тепло от печки, густо пахло бензином, старой кожей сидений, кофе из термоса и, конечно, бумагой. Это был мой кокон. Движение, дорога, музыка — идеальная медитация.

Когда солнце уже золотило верхушки сосен, зазвонил телефон. На экране гарнитуры — «Славка Коршунов». Я вздохнул. С Коршуновым я учился в университете — два единственных парня на весь курс филфака просто обречены были держаться вместе. Да и после окончания мы остались добрыми друзьями.

— Привет, Слав. Чего не спится? — сказал я в микрофон.

— Лёвик! — Голос в трубке звучал бодро и слегка запыхавшись, словно Слава бежал куда-то. — Да поспишь тут, как же Помнишь, рассказывал тебе, что по дурости согласился помочь с новогодним концертом в школе?

— Да, было дело. Ты же там вроде только насчёт костюмов консультировал

— Да если бы Нашим дай палец, они пол руки отхватят! Ладно, — Он вздохнул. — Я не по этому поводу звоню. Нашу завкафедры помнишь? Ирину Петровну Семёнову.

Образ строгой женщины с пучком седых волос и неожиданно живыми, цепкими глазами встал передо мной так явственно, будто я сидел не в кабине фургона, а снова на её семинаре.

— Ну, конечно, на память-то не жалуюсь, — ответил я, прибавляя газ на ровном участке. — А чего ты про нее?

— Да вот вчера встретились случайно. Всё такая же, стальная леди. Узнала меня сразу, прижала к стенке и давай выспрашивать: «А где ваш блестящий одногруппник, Лев Орлов? Куда он пропал?» И так качает головой, вздыхает: «Передайте ему, что его место на кафедре всё еще пустует. Такая голова». Очень драматично было, я тебе скажу.

Раздражение, кислое и знакомое, кольнуло под ложечкой.

— Я никуда не пропадал, Слава. Наоборот, я на своем месте.

— На своем месте, — передразнил он меня. — В фургончике, между Сосново и куда ты там едешь?

— С чего ты взял, что еду? — проворчал я недовольно.

— Да слышу, Лёвик, слышу. Ну вобщем вот, я и подумал после разговора с Ириной Петровной Может ты всё-таки?..

— Не начинай, — оборвал я его. Спокойно, но так, чтобы он услышал.

— Да очнись ты! Ты же мог бы

— У меня есть всё, что мне нужно.

В трубке повисла пауза. Я знал, что он не отстанет. Слава был как бульдог: вцепится и не отпускает.

— Ну ладно, ладно, — сказал он наконец, но в его голосе появились знакомые ехидные нотки. — Не буду тебя трогать. Тем более какой смысл, если ты все равно ничего менять не захочешь. Как обычно.

Я молчал, глядя на дорогу. Но пальцы на руле вдруг похолодели.

— Как тогда, с Алисой, — не выдержав паузы, выпалил Слава. — Очень знакомая история. Очень.

Последние слова он произнес с особым, ядовитым ударением. Меня будто ударили под дых. Воздух резко ушел из легких. Не лицо Алисы всплыло в памяти — я с трудом мог вспомнить его четко. Всплыло ощущение. Холодный кабинет кафедры, поздний вечер, стопка распечатанных листов с моей работой, в которую я вложил всё. И ее силуэт у окна. Она что-то говорила о «необходимости учитывать реалии», а я смотрел на ее спину и понимал, что между нами уже выросла ледяная стена, после того, как она перешла черту.

— Слава. — Мой голос прозвучал хрипло, я прочистил горло. — Не надо.

— Ладно, — он вдруг сдался, услышав что-то в моей интонации. — Не буду. Сам всё знаешь. Береги себя.

Связь прервалась. Я сдернул гарнитуру с уха и швырнул ее на пассажирское сиденье. Потом потянулся и выключил Колтрэйна. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только воем двигателя и шумом колес. Утро было безвозвратно испорчено. Нет, не испорчено – уничтожено. Я смотрел на дорогу, но не видел ни сияющего снега на соснах, ни играющего в лучах солнца инея.

Я ехал на автопилоте. Руки сами выполняли движения, ноги переключали передачи. Но внутри была пустота, залитая кислотой старой, но почему-то яркой боли.

3. «Да куда угодно!» Роза.

Раскинув руки, я лежала на кровати и бездумно пялилась в потолок. Он был белым, безликим, с обычной штампованной лепниной по центру в виде какой-то безвкусной розетки. На стене темно-бордовый ковер с советским калейдоскопом завитушек, массивный полированный шкаф и письменный стол у окна. В углу — дверь в ванную. Это был самый дорогой номер в самой приличной гостинице областного центра. «Лучший вид на город», как гласила брошюра. Вид, правда, открывался на серые панельные дома, засыпанные грязноватым снегом, и на бесконечные провода, растянутые между столбами.

Я приподнялась на локте и потянулась к телефону на тумбочке, отключила его от зарядки. Экран вспыхнул, ослепив в полумраке комнаты. Уведомлений — девяносто семь. Большинство — комментарии под последним постом. Я машинально открыла ТикТок. Мой аккаунт, «Rosy Escape», с аккуратными пятьюстами двадцатью тысячами подписчиков. На аватарке — я в прошлогодней поездке в Норвегию, улыбаюсь в камеру, за спиной — фьорды. Выглядело это как обещание: подписывайся, и твоя жизнь тоже станет такой же красивой и насыщенной.

Последний пост был вчера. Я на фоне деревянной, будто игрушечной церкви в одной из окрестных деревень. На мне — та самая белая пуховая куртка от спонсора, шапка-ушанка с помпоном (тоже спонсорская), в руках — связка баранок. Подпись: «Атмосфера настоящего русского Рождества! Чувствуете запах хвои и мандаринов? Скоро расскажу вам всё об этом волшебном месте! #зима2025 #рождествовроссии #уездныйгородок #россиязимой».

Охват — полмиллиона просмотров. Лайков — под сто тысяч. Комменты:

— Какая красота!

— Рози, ты красотка!

— Хочу туда!

— Блин, так классно!

— А где это?

Люди верили картинке. Они покупались на этот тщательно выстроенный образ уютной, аутентичной, «настоящей» зимы. А я, создательница этого образа, сидела в холодном, бездушном номере провинциальной гостиницы и чувствовала, что внутри меня — пустота.

Этот тур подходил к концу, как собственной и декабрь. «Русская зима: от Москвы до самых окраин» — идея казалась блестящей: показать красоту родной страны, уйти от гламурных столичных съемок к чему-то более душевному, поднять патриотичные темы, сотрудничать с локальными брендами. Артем, мой продюсер, схватился за эту идею обеими руками.

— Это же золотая жила, Рози! — восторгался он. — Народ устал от заграницы, хочет родного, нативного! Ты будешь первой!

И мы все распланировали. Правда сейчас, на шестой точке маршрута, я уже понимала, что это «нативное» лично для меня означало бесконечные переезды на разбитых микроавтобусах, ледяной ветер, пробивающий насквозь даже самую дорогую одежду, и необходимость постоянно, каждую секунду, изображать на лице восторг. Даже когда не выспалась. Даже когда болела голова.

Я медленно встала с кровати, подошла к окну. За тонким стеклом клубился морозный пар. Город окутывали сумерки, зажигались фонари, кое-где мелькали огоньки машин. Где-то там, в этих одинаковых коробках, люди жили своей обычной жизнью. Ходили на работу, ссорились, мирились, готовили ужин, смотрели телевизор. У них не было необходимости выкладывать на всеобщее обозрение каждую минуту своей жизни. Иногда, в особенно темные моменты, у меня мелькала мысль: а зачем всё это? Что будет, если я просто возьму и исчезну? Удалю аккаунт, сменю номер телефона и уеду куда-нибудь, где меня никто не знает. Но эта мысль тут же наталкивалась на железную стену реальности. Во-первых, тикток кормил меня, и кормил очень хорошо. Я привыкла к определенному уровню жизни, к возможности покупать то, что хочу, не думая о цене. Во-вторых, вокруг этого блога выросла целая индустрия: контракты, обязательства, команда, которая от меня зависела. И в-третьих, Артем. Он вложил в меня свое время, деньги, связи. И он выжимал из этой инвестиции все соки, не оставляя мне права на слабость.

В дверь номера постучали.

— Лёгок на помине! — проворчала я, поворачиваясь от окна.

Артем не стал долго ждать — распахнул дверь и пронесся по номеру, скидывая пальто на спинку кресла. Лицо его было красно от холода или ярости — я не могла определить.

— Ну и куда ты сбежала? — начал он, даже не поздоровавшись. Его голос резал тишину, как нож. — У нас, между прочим, локация не до конца отработана осталась.

Я молча смотрела на него, чувствуя, как усталость начинает медленно закипать, превращаясь в раздражение.

— Я устала, Артем. Мне нужна передышка.

— Ты что, не смотрела статистику? — отрезал он, подходя ближе. От него пахло морозом и кофе. — Вчерашний пост дал отличный охват, но вовлеченность просела! Людям мало одной церкви! Им нужна динамика, движение, эмоции! Завтра у нас плотный график: сначала рынок, где ты пробуешь местные соленья, потом поездка в пригород, в гончарную мастерскую — где ты лепишь горшок. А вечером

— Артем, — я перебила его, и мой голос прозвучал хрипло. — У меня болит голова. Обязательно обсуждать это сейчас? И вообще я бы хотела что-нибудь из запланированного отменить.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то на неизвестном языке.

— Отменить? — Он сделал паузу для драматического эффекта. — Рози, ты в своем уме? Туда уже выехала съемочная группа, там договоренность с мастерами, которые ждут только нас! Ты хочешь, чтобы подписчики получили в ленту пустоту? Ты знаешь, как быстро они забывают?

— Я знаю, — прошептала я. — Я всё знаю. Но я не могу, ты понимаешь? Не могу!

Его лицо исказилось.

— Ах, вот как? Не можешь? — Он заговорил медленнее, но каждое слово било, как хлыст. — А кто может, Рози? Кто подписывал контракты? Это не я придумал «Rosy Escape»! Это твоё детище! И сейчас не время капризничать! Ты думаешь, я не устаю? Вся команда не устает? Но мы работаем! Потому что это работа! А не хобби для богатых девочек!

Это было слишком. Эти слова, этот тон, месяцы накопленного давления — всё это взорвалось во мне белой, холодной вспышкой.

— Не смей так со мной разговаривать! — крикнула я, и мой голос сорвался на высокой ноте. — Я не рабыня! И не кукла! Я живой человек, которому нужен отдых! Хотя бы один день