Яна Леман Два заката для Алисы

Глава 1. Дом, который не дышит

Я приехала в Зарецк в среду после обеда. Таксист высадил меня у калитки, помог достать чемодан, покрутил головой: «Долго стоял-то?» Я не ответила. Я смотрела на дом.

Он был меньше, чем в воспоминаниях. Деревянный, в два окна по фасаду, с мезонином, который бабушка называла «светёлкой». Крыша просела, как старая лошадь. Одна ставня висела криво, и краска облупилась — когда-то она была зелёной, а теперь напоминала плесень на сыре.

Я подошла к крыльцу. Ступенька под моим весом жалобно скрипнула, и я машинально отступила — будто могла сделать ей больно. Ключ провернулся во втором замке с трудом, дверь поддалась только с пятого толчка плечом.

Внутри пахло не бабушкой. Не пирогами, не старой кожей дивана, не сушёным укропом. Пахло мышами, сыростью и тем особенным запахом, который бывает у вещей, за которыми никто не приходит три года.

Я поставила чемодан в прихожей и просто постояла. В тишине. В тишине было слышно, как где-то под полом шуршит — вода? мышь? — и как за окном ветер гоняет прошлогодний лист по асфальту. Я закрыла глаза и попыталась воскресить бабушкин голос: «Алиска, не стой в дверях, простудишься». Не получилось. Только своё собственное дыхание.

Я прошла в комнаты. Кухня — маленькая, с плитой, которая помнит ещё войну (бабушка так и не поменяла). Раковина заржавела, кран капал: кап-кап-кап, как метроном. На подоконнике — фикус, превратившийся в сухой скелет. Я погладила его горшок. Извини, что не приехала раньше.

Спальня бабушки. Кровать застелена ситцевым покрывалом в цветочек, на подушке — кружевная салфетка, как будто она вышла только что в магазин. Я села на край и вдруг поняла, что не хочу разбирать вещи. Не сегодня. Может, никогда.

Из чемодана я достала только чайник, кружку и пачку печенья. Электричества не было — на столбе висело объявление «Плановые работы с 8 до 17», и было уже полшестого. Я нашла в ящике свечи и зажгла три. Стало уютнее, хотя и тревожнее: тени прыгали по стенам, и казалось, что бабушка вот-вот войдёт со словами: «Ну вот, а я картошки нажарила».

Вместо бабушки в дверь постучали.

Я вздрогнула. Стук был спокойный, деловой: три удара, пауза, ещё два. Подошла к окну. В сумерках было трудно разглядеть, но я увидела мужской силуэт — широкий, чуть сутулый, в кепке. Сердце ухнуло, но я взяла себя в руки. Я в городе, где все друг друга знают. Наверное, участковый. Или сосед.

— Дверь открыта, — крикнула я, голос сел от тишины.

На пороге стоял мужчина. Лет тридцати, с небритостью, которая выглядела не как вызов, а как привычка. Простая серая футболка, джинсы в цементе, на руках рабочие перчатки, одна снята. Он держал фонарик и банку с тушёнкой.

— А я смотрю, свет горит, — сказал он и замялся. — В смысле свечи. Добрый вечер. Вы, наверное, внучка Анны Савельевны?

— Александра Громова, — поправила я машинально. — Бабушку звали Александра. Да, я её внучка. Алиса.

— Максим, — он кивнул и будто ждал, что я должна его узнать. Я не узнавала.

Я уставилась на него, а он на меня. Тишина затягивалась. Свечи освещали его лицо снизу, делая его старше и суровее. Я заметила морщинки у глаз — он часто щурился? — и родинку над губой, слева.

— Я живу через два дома, — пояснил он. — Мать вашей бабушки… короче, мы договорились, что я присматриваю за домом. Зимой снег чищу, летом траву. Она мне за это… ну, пирожки пекла.

— Бабушка умерла три года назад, — сказала я. Зачем? Он знает.

— Знаю, — тихо сказал Максим. — Я тогда пришёл. Помогал. Вы не приехали.

Это прозвучало не как упрёк, скорее как констатация. Но мне стало стыдно. Я не приехала. У меня была командировка в Питер, и я сказала себе, что проститься можно и потом. Потом не получилось.

— Спасибо, что присматривали, — выдавила я.

— Не за что. Вот, — он протянул банку с тушёнкой. — У меня заначка. Холодильник-то не работает.

— Спасибо, — повторила я глупо. — У вас холодильник работает?

— Ага.

Мы снова замолчали. Он переступил с ноги на ногу, посмотрел куда-то мне за плечо.

— Водой пользоваться не советую, — сказал он. — Трубы старые, два раза рвало, я перекрыл аварийку. Завтра починю, если хотите.

— А вы сантехник?

— Я всё, — он улыбнулся — коротко, одними уголками губ. — Строитель. Руки из правильного места.

Я хотела спросить, сколько это будет стоить, но он меня опередил:

— Завтра утром зайду, если вы не против. А сейчас давайте я хоть дров принесу? Вы печку топили?

— Нет, — честно призналась я. — Я не умею.

Взгляд у него стал мягче. Он прошёл на кухню, открыл печную дверцу (я и не заметила, что она есть), поковырялся внутри.

— Сухо. Сейчас принесу.

Он вышел, даже не спросив разрешения. Я осталась стоять посреди кухни, чувствуя себя ребёнком. Через пять минут он вернулся с охапкой поленьев, ловко засунул их в печь, чиркнул спичкой — и огонь занялся почти сразу.

— Щепки сухие, — пояснил он. — Я тут месяц назад дрова колол, для себя. Думал, в мае, а потом руки не дошли. Всё.

Он подбросил ещё два полена, вытер руки о джинсы. И тут я заметила на его запястье татуировку — какой-то геометрический узор, чёрный, под кожу. Он проследил мой взгляд и закатал рукав. Жест был не демонстративный, скорее усталый: «Знаю, люди смотрят, смотри уж».

— У вас красиво, — сказала я.

— Спасибо. Ну, я пошёл. Ещё раз — завтра зайду. Свет дадут к утру, говорят. А если нет — у меня генератор.

Он ушёл так же тихо, как пришёл. Только дверь щёлкнула.

Я постояла у печки, глядя на огонь. Почему-то захотелось заплакать. Не от жалости к себе — от странного облегчения. Здесь был кто-то, кто помнил бабушку. Кто нёс дрова и тушёнку. Кто не задавал вопросов вроде «а почему ты до сих пор не замужем» или «а как тебе удаётся так молодо выглядеть»?

Я съела половину тушёнки прямо из банки, холодной, макая туда печенье. Это было отвратительно и правильно. Потом я легла на бабушкину кровать, укрывшись своим пальто (постельное бельё я не додумалась взять), и долго смотрела на трещину в потолке.

Она извивалась, как река. Я попыталась угадать, куда она ведёт. К стене? К крыше? К свободе?

Заснула я под треск печки и далёкий собачий лай.

А утром в дверь снова постучали. Я открыла — никого. На крыльце стояло ведро с водой и записка на тетрадном листе: «Нагрейте на плите. Я после обеда». Почерк мужской, размашистый, с ударом на букве «я».

Максим.

Я взяла ведро, затащила в дом и долго держала ладони на его холодных железных боках.

Глава 2. Привыкать к звукам

Первые дни тянулись как резина. Я просыпалась от того, что солнечный луч падал прямо на лицо — в Москве у меня были плотные шторы, а здесь старые ситцевые занавески ничего не скрывали. Потом я лежала, слушая дом.

Дом говорил на своём языке. В шесть утра начинало гудеть в трубах — это включали водонагреватель у соседей (Максим объяснил потом). В половине седьмого скрипели ступени на крыльце — кто-то шёл мимо (почтальон?). В восемь просыпались мухи и бились в стёкла. В девять, если было ветрено, ставня хлопала раз, другой, третий.

Я выходила во двор. Трава вымахала по колено, малинник зарос так, что не продраться. Я нашла старую бабушкину тяпку и попыталась прополоть грядку — через десять минут руки были в мозолях, а спина — сплошной комок боли. Я бросила.

В полдень приходил Максим. Без стука — сперва я вздрагивала, потом привыкла. Он молча проходил на кухню, проверял трубы, стучал по радиаторам (они не работали), что-то записывал в маленький блокнот, который доставал из заднего кармана. Разговаривал со мной коротко, деловито:

— Слив надо менять. — «Сколько?» — «Сто рублей и два часа работы».

— Кран на кухне течёт. — «Менять?» — «Попробую прокладку».

— Печку я прочистил. — «Спасибо». — «Топи каждый вечер, пока ночи холодные».

Он не смотрел на меня подолгу. Когда говорил — опускал глаза или отворачивался к стене. Я думала: может, я ему неприятна? Или он такой со всеми?

В пятницу он пришёл с инструментами и чаем в термосе. Я как раз пыталась открыть банку с тушёнкой (ту, новую, купила в магазине) и резанула палец крышкой. Выступила кровь — яркая, как будто специально, чтобы испортить первое впечатление.

— Дайте-ка, — он взял мою руку, и я замерла. Его ладонь была шершавой, тёплой. Он держал меня ровно столько, сколько нужно, чтобы рассмотреть порез. Потом достал из бардачка (у него всегда с собой бардачок?) пластырь, наклеил, отпустил.

— Осторожнее, — сказал. — Тут всё старое и злое.

— А вы? — спросила я, сама не зная зачем.

— Я молодой, — он улыбнулся — на этот раз чуть шире, на секунду. — И не злой.

Он ушёл, а я осталась сидеть с заклеенным пальцем, разглядывая пластырь. Самый обычный, бежевый, из аптеки. Но я не могла его снять до самого вечера.

В субботу я решилась сходить в город. Зарецк оказался маленьким, одноэтажным, с вывесками «Продукты», «Ремонт обуви» и «Аптека», которая работала с трёхчасовым перерывом. Я купила хлеба, яиц, картошки и дешёвого кофе в жестяной банке. На кассе женщина с добрыми глазами спросила:

— Вы к кому? Или погостить?

— Я к себе, — ответила я. — Дом бабушки Александры.

— А, Сани! — женщина всплеснула руками. — Царствие небесное. Хорошая была. А вы, значит, внучка. А мы вас помним, вы маленькая приезжали, такая кудрявая.

Я улыбнулась вежливо. Меня никто не помнил. Я приезжала два раза: в пять лет и в двенадцать. Никогда не была кудрявой.

На обратном пути я увидела Максима. Он стоял на своём крыльце — через два дома от моего, такой же деревянный, но покрашенный свежей голубой краской. Курил, смотрел в телефон. Я прошла мимо и помахала. Он кивнул, но не улыбнулся.

Вечером, когда я топила печь (уже получалось), я поймала себя на мысли: а что, если бы он позвал меня на чай? Я бы пошла? Нет, конечно. Мне не нужен сосед, который чинит краны. Мне нужен… кто? Я не знала. Поэтому я убрала эту мысль в ящик «потом», как бабушкины ложки.

В воскресенье случилось первое настоящее событие.

Утро началось обычно: я встала, поставила чайник на плиту, вышла на крыльцо подышать. И увидела чёрную иномарку, припаркованную прямо у моей калитки. Таких машин в Зарецке не было — тут ездили на «Логанах» и видавших виды «Нивах».

Из машины никто не вышел. Тонированные стёкла, блестящие диски, тишина.

Я постояла, пожала плечами, ушла в дом.

Через час машина всё ещё стояла.

Я выглянула в окно — и в этот момент стекло опустилось. Я увидела мужской профиль: чёткий, с идеальной линией челюсти, тёмные волосы, светлые глаза — даже на расстоянии они блестели. Мужчина посмотрел прямо на меня, и я отдёрнулась, будто меня застукали за воровством.

Сердце заколотилось. Почему? Он же просто смотрел. Это не преступление.

Я натянула джинсы, вышла на крыльцо, стараясь держаться прямо. Он вышел из машины одновременно со мной — как будто ждал этого.

Высокий. Очень. В тёмно-синем пиджаке, без галстука, рубашка расстёгнута на одну пуговицу. Туфли, которые никогда не видели зарецкой грязи. Он осмотрел меня — быстро, профессионально, как врач, который ставит диагноз по цвету лица.

— Алиса Громова? — спросил он. Голос низкий, спокойный.

— Допустим.

— Денис Кравцов. — Он протянул визитку. Бумага была плотной, на ней — логотип «Городские решения» и телефон. — Мы не знакомы, но я был знаком с вашей бабушкой. Несколько раз консультировался по истории города. Соболезную.

— Спасибо, — я повертела визитку. — А вы… по какому вопросу?

— По рабочему, — он чуть склонил голову. — Я занимаюсь развитием территорий. Зарецк — в том числе. Мне важно знать, какие дома пустуют, какие — в аварийном состоянии. Ваш бабушкин дом вызывает вопросы.

— Какие вопросы?

— Технические, — он улыбнулся — вежливо, без тепла. — Можно войти? На пять минут.

Я хотела сказать нет. Но он уже шагнул к калитке, и я почему-то посторонилась.

Он прошёл в дом, огляделся. Ничего не комментировал, но я видела, как он замечает всё: трещину в углу, пятно на потолке, мои свечи в банках (я так и не купила нормальные светильники). Когда он коснулся стены в прихожей, костяшками, легонько — стена прогнулась.

— Дом не в порядке, — сказал он. — Я понимаю, что это звучит грубо. Но это факт.

— Я знаю, — ответила я резче, чем хотела.

— У вас есть планы?

— Пока нет, — я почувствовала себя маленькой и глупой. — Он мой, я разберусь.

Денис посмотрел на меня долго. Так, что мне захотелось обнять себя за плечи.

— Я не торгуюсь, — сказал он наконец. — И не давлю. Я просто информирую: в следующем квартале будет комиссия по аварийному жилью. Если дом признают опасным, его снесут по закону. Вы получите компенсацию, но она будет копеечной.

— Что вы предлагаете?

— Встретиться и поговорить. Без свидетелей. Завтра, в кафе «Уют» в три часа. Я угощаю.

Он вышел так же спокойно, как вошёл. Машина уехала, оставив за собой запах дорогого бензина и… чего-то ещё. Я стояла на крыльце, сжимая визитку, и чувствовала, как отпечатывается в коже её острый угол.

Через минуту из-за угла вышел Максим. Смотрел вслед машине, потом на меня.

— Это кто? — спросил он.

— Инвестор, — сказала я. — Хочет дом спасти.

Максим хмыкнул. Помолчал.

— Спасатели хреновы, — сказал он тихо и ушёл в свою мастерскую.

Глава 3. Верхний ящик

После ухода Дениса я долго стояла у окна, глядя на следы от его шин на гравии. Дом будто притих — даже половицы не скрипели. Или мне казалось.

Я положила визитку на подоконник, перевернула её буквами вниз, чтобы не видеть. «Городские решения». Звучит как-то… официально. Бездушно. Как будто город — это проблема, которую нужно решить. А бабушкин дом — ошибка в расчётах.

Максим ушёл к себе, даже не попрощавшись. Я слышала, как хлопнула его дверь. Потом тишина — только ветер и моё дыхание.

Мне нужно было чем-то заняться. Руки дрожали — то ли от утреннего холода, то ли от разговора. Я решила: сегодня я начну разбирать вещи. Не всё — хотя бы комод в бабушкиной спальне. Тот самый, резной, с выдвижными ящиками, которые всегда заедали.

Я села на пол перед комодом. Верхний ящик поддался сразу — видно, бабушка пользовалась им недавно. Там лежали ложки, вилки, штопор, старый блокнот с потрёпанной обложкой и три пачки писем, перевязанных бечёвкой. Я взяла блокнот.

Он оказался не бабушкиным — почерк был мужским, острым, с наклоном вправо. Первая страница: «Заметки по истории зарецких усадеб, 1987 год». Я перелистнула — схемы, фамилии, даты, какие-то карандашные пометки на полях. В конце блокнота — вклеенная фотография. Чёрно-белая, уже выцветшая.

На ней была бабушка — молодая, в платье в горошек, с косой, уложенной короной. Она улыбалась в объектив, прижимаясь плечом к мужчине. Высокому, светловолосому, в очках с толстой оправой. Он смотрел не на фотографа, а на неё — с такой нежностью, что мне стало неловко, как будто я подглядываю.

Я перевернула фото. На обратной стороне — надпись шариковой ручкой: «Саша и Андрей, 1960, Зарядье». Андрей. Я никогда не слышала этого имени. Бабушка никогда не рассказывала ни о каком Андрее. Мой дедушка — папин отец — был другой, с тёмными глазами и фамилией Громов, и они развелись задолго до моего рождения.

Я вгляделась в лицо мужчины. Что-то в нём было… знакомое. Но я не могла понять, что именно.

Положив фото в карман джинсов, я взялась за письма. Первая пачка — с московскими штемпелями, адресованные бабушке. Я развернула верхнее — и в нос ударил запах старой бумаги, табака и, как ни странно, апельсинов. Письмо начиналось без обращения:

«Ты была права — осень здесь серая. Я думал, что привык, но каждый год одно и то же. Скучаю по нашему саду, по твоему смеху, по тому, как ты пересчитываешь вишнёвые косточки перед тем, как выбросить. Помнишь?»

Я читала дальше, затаив дыхание. Письмо было о чём-то простом: о погоде, о работе в архиве, о книге, которую Андрей (да, он подписался в конце: «Твой А.») обещал прислать бабушке. Но между строк читалась тоска. И секрет. Он несколько раз спрашивал: «Ты никому не показывала те рисунки?» Какие рисунки?

Я открыла второе письмо. Потом третье. Из них я поняла, что Андрей и бабушка встречались, когда она уже была замужем (за дедушкой? Или до?). Он был архитектором-реставратором, ездил по городам, собирал материалы для книги о деревянном зодчестве. Зарецк попал в его маршрут случайно, но он задержался здесь на три лета.

И ещё: он обещал ей что-то вернуть. «То, что я взял тогда, не даёт мне покоя. Я верну, Саша. Когда закончу работу».

Работу над чем? Я перерыла весь ящик, но других писем не нашла — только эти, до середины шестидесятых. Последнее датировано 1965 годом, августом. «Я уезжаю завтра. Не провожай. Береги себя. Прости, что не смог стать тем, кем хотел для тебя».

Всё.

Я сидела на полу, обложившись письмами, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от жалости — от злости. Бабушка хранила это полвека. Никогда не говорила. Ни разу. И теперь я, взрослая женщина, узнаю о её тайной жизни из старых конвертов.

В дверь постучали — на этот раз громче обычного. Максим.

— Алиса, — его голос звучал озабоченно. — Ты там как? Я слышал, кто-то приезжал.

Я сунула письма обратно в ящик, задвинула его ногой и только потом пошла открывать.

Максим стоял на крыльце с двумя вёдрами — одно с углём, другое с водой. Рукава футболки закатаны, на предплечье татуировка — теперь я разглядела: геометрический узор, похожий на чертёж. Он посмотрел на меня, нахмурился.

— Ты плакала?

— Нет, — соврала я. — Пыль.

Он не поверил, но не стал настаивать. Внёс вёдра в дом, поставил у печки. Прошёл на кухню, открыл кран — вода потекла спокойно, без бульканья.

— Трубы я доделал, — сказал он. — Сегодня ночью уже можно будет горячей водой помыться, если печку протопишь как следует.

— Спасибо, — я вытерла щёки рукавом — пыль, конечно же, пыль.

Максим помолчал, глядя на меня. Потом кивнул на комод.

— Разбираешь?

— Ага.

— Нашла что-нибудь интересное? — спросил он без особого любопытства, просто чтобы что-то сказать.

— Старые письма, — я помедлила. — Вы знали какого-нибудь Андрея? Архитектора? Он бывал здесь в шестидесятых.

Максим перестал тереть кран. Повернулся ко мне медленно, как будто я сказала что-то важное.

— Андрей Кравцов? — спросил он. — Реставратор?

У меня внутри всё оборвалось.

— Кравцов? — переспросила я. — Вы уверены?

— В музее о нём есть стенд. Он восстанавливал собор в Зарецке, ну, тот, что на площади. Умер в девяностых. Его сын, говорят, в Москве большой человек, сюда приезжал пару лет назад — хотел что-то открыть, фонд какой-то. А вы откуда знаете Андрея?

Я не ответила. Я смотрела на визитку, которая всё ещё лежала на подоконнике, перевёрнутая вниз буквами.

«Городские решения». Денис Кравцов.

Сын. Или внук.

Бабушка любила Андрея Кравцова — или он любил её. А теперь его потомок приехал, чтобы «спасать» её дом.

Я вдруг почувствовала, что всё это — не случайность. Что Денис знал про бабушку. Про меня. И что письма — это ключ, только я пока не поняла, к чему.

— Алиса, — позвал Максим, и я вздрогнула. Он стоял рядом — слишком близко, я чувствовала запах дерева и пота. — Ты как? Бледная.

— Всё нормально, — выдавила я. — Правда.

Он не уходил. Просто стоял, сжимая в руке гаечный ключ, и молчал. Я смотрела в пол, потому что если бы я подняла глаза, то, наверное, расплакалась бы по-настоящему. А плакать при нём мне не хотелось. Не потому что стыдно — потому что тогда пришлось бы объяснять. А объяснять было нечего.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я пойду. Если что — кричи.

Он вышел, и я услышала, как его шаги удаляются по гравию. Потом хлопнула его дверь. Потом снова тишина.

Я взяла визитку. Перевернула.

«Денис Кравцов. Генеральный директор. Городские решения».

Завтра в три часа я пойду в кафе «Уют». Не потому что хочу продавать дом. А потому что хочу посмотреть в глаза человеку, чей отец (дед?) писал моей бабушке: «Ты никому не показывала те рисунки?»

Какие рисунки, Андрей?

Я заварила чай (вода из ведра, заварка — прошлогодняя, но терпимо) и достала из ящика блокнот снова. Пролистала до конца. Там, между страницами, был вложен ещё один листок — не приклеенный, просто сложенный вчетверо. Я развернула.

Это был набросок углём. Дом. Не бабушкин — другой, с башенкой и резными наличниками. Подпись внизу: «Проект музея деревянного зодчества. Андрей Кравцов, 1964».

Ниже, мелким бабушкиным почерком: «Не отдала. Не смогла».

Я закрыла блокнот, убрала всё обратно в ящик. Задвинула его, встала.

Завтра в три часа.

Иду мыться. Пока есть горячая вода.

Глава 4. «Уют» и неприятные вопросы

В три часа я стояла перед кафе «Уют» и чувствовала себя школьницей, которую вызвали к директору. Заведение оказалось единственным в Зарецке, где можно было выпить нерастворимый кофе: два столика, кружевные салфетки, аквариум с одной золотой рыбкой и запах жареного лука.

Денис уже сидел за дальним столиком. Пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки закатаны до локтя — выглядело это расслабленно, но я видела, как он поправляет манжеты, когда я вхожу. Всё продумано.

— Алиса, — он кивнул на стул напротив. — Спасибо, что пришли.

— Я не обещала соглашаться, — сказала я, садясь. Села жёстко, чтобы он понял: я не прогнусь.

— Я и не жду согласия сегодня. Просто поговорим.

Он подозвал официантку — девочку-подростка с пирсингом в брови, которая смотрела на него как на инопланетянина. Денис заказал эспрессо, я — чёрный чай (чайник с заваркой принесли через пять минут, заварка — в пакетике «Принцесса Нури»).

— Ваш дом, — начал он, когда официантка ушла, — имеет историческую ценность не потому, что там жила ваша бабушка. А потому, что это один из последних образцов купеческой архитектуры начала двадцатого века в Зарецке. Комиссия, скорее всего, признает его аварийным, но я могу повлиять на экспертизу. В обмен на что?

— Я не знаю, — ответила я. — Вы сами предложили встретиться.

— Да. — Он поставил локти на стол и сложил пальцы домиком. — Я предлагаю вам написать историю этого дома. Не сухой отчёт, а книгу. Семейную хронику, переплетённую с историей города. Вы — журналист, у вас есть навыки. Я — издаю и оплачиваю. А дом остаётся у вас, я помогаю с реставрацией через свой фонд.

Я молчала. Это звучало слишком хорошо. Слишком щедро.

— Почему? — спросила я. — Почему вам не всё равно?

Денис посмотрел на меня долго. Я впервые заметила, что у него есть родинка на шее, чуть выше воротника. И что он умеет молчать так, что молчание становится тяжелее слов.

— Мой отец, — сказал он наконец, — был реставратором. Андрей Кравцов. Он много лет занимался деревянным зодчеством на Русском Севере. Зарецк был одним из его проектов. Я здесь вырос, можно сказать — каждое лето до пятнадцати лет.

— И вы поэтому хотите сохранить дом?

— Я поэтому хочу сохранить этот город. — Он чуть улыбнулся, но не тепло. Скорее устало. — Я не альтруист, Алиса. У меня бизнес, и реновация Зарецка — часть большого плана. Но ваш бабушкин дом — это… личное.

Он потянулся к портфелю, достал папку, выложил на стол. Чёрно-белые фотографии, копии документов.

— Отец дружил с вашей бабушкой. Она помогала ему с исследованиями, знала всех старожилов, пускала в дом. У неё хранились его чертежи — проект музея деревянного зодчества, который так и не построили. Мне бы хотелось их найти.

Я вспомнила вчерашний рисунок в блокноте. «Проект музея». Бабушкина подпись: «Не отдала. Не смогла».

— Вы знали, что я здесь? — спросила я. — Что приедете именно сейчас?

— Знал. — Он не стал врать. — Ваш риелтор в Москве слил информацию. Я хотел предложить вам сотрудничество, пока дом не снесли по закону.