Вячеслав Скиталец Зашивая рот

Глава 1. Исповедь скитальца

Он стоял на коленях в луже.

Вода была тёплой. Это первое, что он заметил. Не холодной, не ледяной, как должно быть в подвале, которого не существует. Тёплой. Как кровь, которая только что вытекла из тела. Как дыхание человека, который ещё не знает, что мёртв.

Он смотрел вниз.

В луже отражалось лицо. Чужое. Или своё - он уже не помнил разницы. Рот был зашит грубой ниткой, чёрной, как старая смола. Стежки кривые, торопливые - будто шили на живую, без анестезии, пока пациент ещё дёргался.

Скиталец провёл пальцем по собственным губам.

Они были целы.

Но внутри, под языком, он чувствовал нитки. Они тянулись откуда-то из горла, оплетали корень языка, спускались в грудь. Он не мог их выплюнуть. Не мог разорвать. Потому что это были не нитки.

Это были слова.

Слова, которые он не сказал Айне. Семь лет. Тысячи дней. Каждое утро, когда он просыпался и видел чужой потолок. Каждый вечер, когда он сжимал клинок и представлял, что в его руках - её ладонь.

«Я вернусь».

Два слова. Он сказал их один раз. И повторил в голове десять тысяч раз. Но нитки внутри становились только толще, потому что вернуться он не мог. Не потому что тьма не пускала. Потому что он не знал, как смотреть в глаза, которые разучились верить.

Где-то за спиной догорал пепел. Очередной контракт. Очередная жизнь, которую он отнял, чтобы выменять у тьмы ответ: «Где она?»

Тьма всегда молчала.

Но сегодня - сегодня он чувствовал её дыхание на затылке. Она ждала. Она всегда ждала, когда он будет готов перестать врать.

Скиталец поднял голову.

Серость. Бесконечная, беззвёздная, бездонная. Ни неба, ни земли. Только он, лужа и лицо с зашитым ртом.

- Ты здесь? - спросил он.

Тишина не ответила. Но она стала плотнее. Он чувствовал, как воздух сгущается вокруг, становится тягучим, как мёд, - только вместо сладости во рту была горечь.

Она появилась не из тени. Тени не было. Она появилась из него самого - вытекла из груди, из той пустоты, которую он носил под рёбрами семь лет.

Безликая. Бесформенная. Контур, мерцающий на грани видимости.

- Ты обвинишь меня, - сказала она. Не спросила. Утвердила. Голос шёл не извне - изнутри его черепа, из того места, где раньше жила совесть.

Скиталец усмехнулся. Впервые за годы. Усмешка вышла кривой, как стежки на лице из лужи.

- Я уже обвинил. Ты не слышала? Я кричал в пустоту так долго, что голос сел.

- Ты кричал в зеркало, - поправила она. - И злился на отражение.

Он хотел возразить. Открыл рот - и вдруг почувствовал, как нитки внутри натянулись. Горло сжалось. Слово застряло где-то между желанием сказать правду и привычкой лгать.

Тьма не двигалась. Она просто ждала.

- Где Айна? - спросил он. Голос был тихим. Не потому что он боялся. Потому что он уже знал ответ. Знал, но хотел услышать от неё. Чтобы было на кого переложить.

- Ты знаешь, - сказала тьма. - Ты всегда знал. Просто не хотел смотреть.

Она шагнула ближе. Её контур коснулся его лба - холода не было. Была пустота. Такая, в которую проваливаются все звуки мира, все запахи, все надежды.

- Она там, где ты её оставил, - сказала тьма. - Там, где ты сказал «я должен» вместо «я люблю тебя». Там, где ты не обернулся на лестнице. Там, где ты выбирал контракт за контрактом, каждый раз обещая себе: «Этот - последний».

Скиталец закрыл глаза.

И мир перевернулся.

Он стоял у порога.

Рубашка на нём была та же - выцветшая, с кривой вышивкой на вороте. Айна сделала её сама. Нитки были синими, как её глаза, когда она смеялась. Сейчас они выцвели до серого.

Она сидела на кровати. Босая. В старой ночной сорочке, которая была ему велика - она всегда надевала его вещи, когда он уходил. Чтобы пахло им. Чтобы не забыть.

- Контракт, - сказала она. Не спросила. Сказала. Как диагноз.

- На месяц, - ответил он. - Хорошие деньги. Мы купим дом. У реки. Ты хотела.

Она опустила глаза. Её пальцы сжимали край его рубашки - той, что лежала рядом. Она уже собрала её в узел. Вещи, которые он не взял. Она упаковывала их, как будто он умирал.

- Ты всегда говоришь «на месяц», - сказала она. Голос был ровным. Слишком ровным. Таким бывает голос, когда человек уже выплакал все слёзы заранее.

Он подошёл к ней. Опустился на колени. Взял её руки - холодные, тонкие, с натруженными пальцами.

- Это последний раз. Я обещаю.

Айна подняла глаза. И он увидел - она не верит. Она хочет верить. Она готова разорвать себя на части, чтобы поверить. Но не может.

- Я не прошу тебя остаться, - сказала она. - Я прошу тебя выбрать. Если ты уйдёшь сейчас - уходи навсегда. Не возвращайся. Не пиши. Не обещай. Просто уйди. Я переживу. Но не заставляй меня ждать.

Он мог шагнуть вперёд. Обнять. Сказать: «К чёрту деньги. Я остаюсь».

Вместо этого он сказал:

- Ты не понимаешь. Я должен.

Она кивнула.

Очень медленно. Так кивают люди, когда в последний раз убеждаются в том, что знали всегда.

Она встала. Коснулась ладонью его щеки. Улыбнулась. Улыбка была такой же кривой, как стежки на его рубашке.

- Ты хороший, - сказала она. - Я знаю. Просто... будь осторожен.

Она поцеловала его. Коротко. Сухо. Так целуют навсегда.

Он вышел за дверь.

На лестнице, уже спускаясь на полпролёта, он услышал. Она сказала не ему. Себе:

- Я буду считать дни. Каждый день. Когда закончатся, я перестану.

Он слышал.

Он мог вернуться.

Он не вернулся.

Он открыл глаза.

Цепи. Холодные, шершавые, впившиеся в запястья до кости. Он дёрнулся - и вместо звона услышал хруст. Собственных суставов.

Зал из костей.

Черепа на колоннах смотрели пустыми глазницами. Их было сотни. Тысячи. Каждый - лицо человека, которого он убил. Каждый смотрел на него без осуждения. Просто смотрел. Как смотрят свидетели, которым уже всё равно.

На троне сидела женщина.

Белая. Как кость. Как мел. Как снег, который никогда не тает, потому что под ним нет земли.

- Ты пришёл, - сказала она. Голос был мягким. Почти ласковым. - Я знала. Ты всегда приходишь.

Скиталец не смотрел на неё.

Он смотрел в угол.

Там стояла Айна.

Серая. Бесцветная. Как тень от тени. Она держала руки перед собой - сложенные, как в молитве. Но не молилась. Просто стояла.

- Айна, - прошептал он. - Я здесь. Я вернулся.

Она не шевельнулась.

- Айна! - закричал он. Цепи впились в плоть. Из-под браслетов потекла кровь. - Я слышал тебя! Ты звала! Я слышал каждый день! Я шёл к тебе!

Она медленно повернула голову.

Пустые глаза. Глаза цвета утреннего неба - но утро никогда не наступает, когда ты перестаёшь ждать.

- Ты опоздал, - сказала она.

Голос был глухим. Камнем на дне колодца.

- Я считала. Сто дней. Пятьсот. Тысячу. А потом перестала.

Она шагнула к нему. Босая. Бесшумная.

- В последний день я сидела у окна. Смотрела на дорогу. Ждала. Всё утро. Потом день. Потом вечер. А когда стемнело, взяла ножницы. И разрезала рубашку - ту, что ты любил. На полоски. И повесила на окно. Красные, синие, белые. Флаги. Чтобы ты, если вернёшься, увидел - я здесь.

Она остановилась в шаге от него.

- А потом пришла она, - Айна мотнула головой в сторону трона. - И сказала: «Он не вернётся». Я не поверила. Сначала не поверила. Но прошёл ещё месяц. Потом ещё. И я поняла: она права.

Она коснулась пальцами его щеки. Пальцы были сухими. Холодными. Мёртвыми.

- Она предложила мне забыть. Стереть лицо. Стереть имя. Стереть все дни, когда я ждала. Я согласилась. Не потому что хотела забыть. Потому что поняла - ты не хотел, чтобы я помнила. Ты ушёл и оставил меня с памятью, которая жгла.

Она убрала руку.

И отвернулась.

Обратно в угол. Обратно в статую. Обратно в ничто.

Скиталец упал лицом в пол. Кровь из запястий капала на кости. Кап. Кап. Кап. Счётчик дней, которые он не досчитал.

Владычица спустилась с трона.

Она не шла - она перетекала, как вода, как время, как всё, что нельзя удержать.

- Она не хотела забывать, - сказала Владычица. - Она хотела перестать ждать. Это разные вещи.

Она остановилась над ним. Поставила босую ногу на его спину. Не больно. Просто - присутствие. Вес всего мира.

- Я не забирала её память. Я только закрыла ей глаза. Она всё ещё ждёт. Она просто не знает кого.

Владычица наклонилась. Шёпот коснулся его уха.

- Ты будешь жить. Будешь убивать. И каждый раз, когда клинок вонзится в плоть, ты будешь видеть её лицо. Каждый раз, когда пепел остынет, ты будешь слышать её голос. Каждый раз, когда ты скажешь «я вернусь», - она будет ждать. Вечность. Петля. И никакой нож не разрежет нити, которыми ты зашил свой рот.

Она выпрямилась.

- Потому что это не я зашила тебя, Скиталец. Это ты сам. Каждым несказанным словом. Каждым не сделанным шагом.

Мир моргнул.

И он снова стоял на коленях в луже.

Лицо в луже изменилось.

Оно перестало быть чужим. Оно перестало быть лицом Айны. Оно стало его лицом - тем, которое он носил семь лет назад. Молодое. Испуганное. То, которое смотрело на неё у порога и выбирало контракт вместо неё.

Рот всё ещё был зашит. Но теперь Скиталец видел: нитки - это слова.

«Я вернусь» - узел.

«Это последний раз» - узел.

«Ты не понимаешь» - узел.

«Я должен» - узел.

Десять тысяч узлов. Десять тысяч раз, когда он мог сказать правду, но говорил ложь. Себе. Ей. Тьме.

Он поднял голову.

- Тьма, - сказал он. - Я обвиняю тебя.

Голос был спокойным. Не криком. Не хрипом. Просто - спокойным.

- Ты дала мне силу. Ты дала мне клинок. Ты сказала: «Иди, убей, заработай, выкупи её». Я шёл. Я убивал. Я зарабатывал. Я всё делал, как ты сказала. А она - там. В зале из костей. С пустыми глазами. Ты взяла её, а не я.

Тишина стала тягучей. Как смола. Как утро в день похорон.

Она вытекла из него снова.

Безликая. Бесполая. Спокойная.

- Где был твой выбор, Скиталец? - спросила она. - Когда ты стоял у порога и мог повернуться - где был твой выбор? Когда ты сжимал клинок в первый раз и думал: «Это ради неё» - где? Когда ты не обернулся на лестнице - где?

Она шагнула к нему.

- Я не брала её. Я пришла к ней, когда она позвала. Ты знаешь, что она сказала? Она сказала: «Я устала ждать мужчину, который боится собственного света». Она не обвиняла тебя. Она оплакивала тебя. Потому что ты был жив, но уже мёртв. Ты выбрал быть мёртвым. И я - только зеркало. Я отражаю то, что ты уже носишь внутри.

Она наклонилась. Её холод коснулся его шеи.

- Ты никогда не просил света. Ты просил силы скрыться от стыда. Ты просил клинок, чтобы не видеть собственных рук. Ты просил тьму, чтобы не встречаться глазами с отражением.

Она выпрямилась.

- Ты - причина. Ты - тьма. Ты - вина. Ты - всё, что ты ненавидишь. Я только позволила тебе это увидеть.

Скиталец молчал.

Долго. Так долго, что серость вокруг начала темнеть. Или светлеть. Он больше не различал.

Потом он опустил руки в лужу.

Вода была тёплой. Как кровь. Как дыхание. Как жизнь, которую он не прожил.

Он коснулся своего отражения. Зашитого рта.

И начал разрывать нитки.

Каждая нитка была словом. Каждое слово - ложью. Он вытаскивал их одну за другой - из горла, из груди, из того места, где семь лет назад умерла его способность говорить правду.

Это было больно. Он не остановился.

Когда последняя нитка вышла, он открыл рот.

И сказал:

- Я выбирал тьму. Я - причина. Я - вина.

Отражение в луже улыбнулось.

Его улыбкой.

Впервые за семь лет.

Тьма рядом с ним дрогнула. Её контур начал мерцать - не исчезать, но меняться. Она становилась прозрачнее. Теплее.

- Теперь ты видишь, - сказала она. - Ты перестал врать себе.

Скиталец поднялся.

Не на колени. На ноги.

Перед ним была дорога. Не серая. Не чёрная. Просто - дорога. Пыльная, утоптанная, с колёями от телег. Она вела к горизонту, где ещё не было света, но уже не было тьмы.

Там, вдалеке, стоял дом. Маленький. Двухэтажный. У реки.

Он сделал шаг.

Тьма не ответила.

Но он почувствовал - она больше не на затылке. Она внутри. Но теперь - не враг.

Он дошёл.

Дом стоял у реки. Старый, покосившийся. Крыша провалилась в одном месте, окна заколочены досками. Никто не жил здесь давно.

Он открыл дверь.

Внутри пахло сушёными травами. И хлебом. Тот самый запах, который он помнил семь лет. Он висел в воздухе, как призрак.

На подоконнике лежала рубашка. Разрезанная на полоски. Красные, синие, белые.

Он подошёл. Аккуратно собрал полоски в одну. Сложил, как пазл.

Кривые стежки складывались в слово.

«Вернись».

Не его имя. Просто - слово.

Он прижал рубашку к груди. Закрыл глаза.

Внутри было тихо.

Не пусто. Тишина дышала.

Он открыл глаза.

На пороге стояла она.

Не та, в зале из костей. Живая. Босая. В старой ночной сорочке, которая была ему велика. Волосы растрёпаны. В руках - ножницы.

Она смотрела на него.

- Ты вернулся, - сказала она.

Не спросила. Сказала.

- Я вернулся, - ответил он.

Она посмотрела на рубашку в его руках. Потом ему в глаза.

- Ты опоздал, - сказала она.

- На семь лет.

Она замолчала. Долго смотрела на него. Потом улыбнулась. Той самой кривой улыбкой, которую он помнил.

- Тогда зачем ты здесь?

Он подошёл к ней. Остановился в шаге.

- Чтобы сказать правду. Не «я должен». Не «это последний раз». Не «я вернусь». Правду.

Она смотрела на него.

Долго.

Потом протянула руку и коснулась его губ.

- Ты плакал, - сказала она.

- Нет.

- Плакал. Я вижу.

Она убрала руку.

- Я тоже, - сказала она.

Они стояли в тишине.

За окном шумела река.

Скиталец смотрел на неё - живую, настоящую - и вдруг понял: он больше не ищет.

Они сидели на крыльце.

Айна - в его старой рубашке, собранной по кусочкам, зашитой кривыми стежками. Он сшил их сам. Пальцы дрожали, игла кололась.

Солнце садилось за реку. Свет был тёплым. Медовым.

- Ты выбрал меня, - сказала она.

- Да.

- А тьма?

Скиталец посмотрел на свои руки. В мозолях. В шрамах.

- Она внутри. Всегда будет. Но теперь я не бегу. Она просто - часть. Как шрам.

Айна повернулась к нему. Взяла его руки.

- Я не прощу тебя, - сказала она.

Он ничего не ответил.

- Но я останусь, - сказала она.

Он посмотрел на неё. В глаза цвета утреннего неба.

- Почему?

Она улыбнулась.

- Ты перестал врать.

Она положила голову ему на плечо.

За окном шумела река. Где-то вдалеке смеялись дети.

И впервые за семь лет он не слышал ни голоса Владычицы, ни шёпота тьмы.

Только дыхание Айны.

Только тишину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.