Вячеслав Кельвин Шторм

Глаза Жоры — расширенные, бешеные, с лопнувшими сосудами — упёрлись в глаза Матвея сквозь мутный пластик противогазов.

И тогда из его рта вырвался звук.

Это был не крик. Это был рык. Низкий, булькающий, рвущийся из самой глубины лёгких, из утробы, из того места, где живёт только инстинкт. Дикий, животный рёв, который Матвей услышал сразу в двух измерениях: приглушённо, сквозь ткань и пластик, и одновременно — в наушниках, куда этот звук ворвался искажённым, разорванным помехами эхом.

Два голоса одного человека слились в один кошмарный вопль.

Он не просто оглушал. Он вдавливал Матвея в землю, пригвождал к месту, заполнял собой всё пространство ямы. Этот звук вибрировал в костях, в металле, в стенах. В нём не осталось ничего разумного, ничего человеческого. Только агония. Только ужас. И слепая, всепоглощающая ярость того, кто цепляется за жизнь, прекрасно понимая, что шанса у него почти нет.

Этот рык был того же порядка, что и гул Шторма за стенами. Матвею вдруг показалось, что он слышит голос самой земли — дикой, неумолимой, равнодушной.

И тут же, сквозь пелену ужаса, пришло узнавание. Он уже слышал этот звук. В ту самую ночь, когда нашёл Жору, прижатого к стене, отбивающегося от диких ржавой кочергой. Тогда, сквозь хрип и лязг металла, прорывался тот же рёв. Рёв загнанного зверя, для которого боль и ярость стали последним оружием.

Жора продолжал срывать с него снаряжение. Пальцы, скользкие от крови, хватали всё, до чего могли дотянуться: лямки, клапаны, ремни. В его глазах не было узнавания. Только животный ужас и слепая, инстинктивная попытка уцепиться за жизнь — за любую опору, за любого, кто рядом.

От перепада давления у Матвея заложило уши. В голове нарастал тяжёлый, низкий гул, заглушающий даже рык Жоры.

Матвей попытался отползти от Жоры. Но тот вцепился в него мёртвой хваткой.

И в этом гуле, на грани потери сознания, Матвей вдруг понял простую и страшную вещь: он сейчас тоже может умереть. Здесь, на дне этой ямы, захлебнувшись в чужой крови и собственном ужасе.