Лэндон Вудс Профессор

Я открыл тетрадь и приготовился конспектировать, ожидая услышать вводную лекцию о методологии религиоведения, о критериях классификации новых религиозных движений или об историческом контексте их возникновения. Мой мозг, натренированный на юридических текстах, требовал четких дефиниций, ссылок на источники и логических построений.

Но того, что началось дальше, я никак не ожидал.

Дворкин не стал давать определений. Он не стал очерчивать предмет изучения. С первых же минут он обрушил на нас поток концентрированной, ничем не прикрытой агрессии. Тема лекции была заявлена как «Тоталитарные секты и угроза национальной безопасности», но по факту это был монолог, пропитанный абсолютной, иррациональной ненавистью.

— Вы д-д-должны понимать, — вещал профессор, размахивая руками так резко, что казалось, он отбивается от невидимых насекомых, — что мы имеем дело не с з-з-заблудшими овцами. Мы имеем дело с р-р-раковой опухолью на теле нашего общества. Это не религии. Это деструктивные к-к-культы, созданные с одной единственной целью — поработить, выкачать деньги и уничтожить личность.

Я нахмурился, записывая эти тезисы. Риторика профессора разительно отличалась от всего, чему нас учили до этого. Христианство, которое я открыл для себя в тишине маленького храма, говорило о любви, о милосердии, о том, что в каждом человеке есть образ Божий. Дворкин же методично, слово за словом, уничтожал этот образ в тех, кого он назначил врагами.

Он использовал классические методы дегуманизации. В его речи представители других конфессий переставали быть людьми. Они превращались в «вирусы», «паразитов», «биороботов», «зомбированных агентов». Он ни разу не назвал их гражданами, верующими или просто людьми. Для него это была безликая, враждебная масса, лишенная права на сочувствие, права на свободу совести, права на само существование.

— Они п-п-проникают везде, — продолжал он, нависая над кафедрой. Его лицо покраснело, на лбу выступила испарина. — В школы, в больницы, во властные структуры. Они плетут свою паутину, чтобы разрушить наше государство изнутри. И с ними нельзя вести диалог. С р-р-раковой опухолью не договариваются. Ее вырезают. Безжалостно.

Я слушал этот поток слов, и во мне просыпался мой прежний, светский, юридический склад ума. Я вспоминал Конституцию, статьи о свободе вероисповедания, презумпцию невиновности. То, что говорил профессор, было прямым призывом к дискриминации и насилию. Он не приводил доказательств. Он не цитировал судебные решения или независимые экспертизы. Он просто вбивал в головы первокурсников аксиому: есть мы, носители абсолютной истины, и есть они — нелюди, подлежащие уничтожению.

Но самое страшное началось, когда Дворкин перешел к примерам из своей практики.

Он начал рассказывать о недавней операции правоохранительных органов против одной из религиозных общин где-то в Сибири. По его словам, это была «опаснейшая тоталитарная секта», хотя из его же путаного описания следовало лишь то, что люди жили коммуной, вели натуральное хозяйство и читали книги, которые не нравились профессору.

Рассказывая о силовом захвате общины, Дворкин преобразился. Его заикание вдруг чудесным образом исчезло. Речь стала гладкой, быстрой, влажной от возбуждения. Он описывал, как бойцы спецназа выламывали двери в домах верующих ранним утром.

— ОМОН сработал б-б-блестяще, — говорил он, и его губы растянулись в плотоядной усмешке. — Никаких церемоний. Выбили окна, положили всех мордой в пол. Они там визжали, как резаные свиньи, когда их вытаскивали из постелей за волосы.

Я замер, не веря своим ушам. Профессор православного университета, стоя под иконой Спасителя, висевшей над доской, с видимым физическим удовольствием смаковал детали полицейского насилия над безоружными людьми.

Он описывал, как мужчин избивали прикладами при задержании, как женщин в одном белье выгоняли на мороз во время обыска. Его глаза за стеклами очков горели тем самым лихорадочным, колючим блеском. Он тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном. Казалось, он заново переживает этот момент, питаясь чужим страхом и унижением. Он облизывал пересохшие губы, его пальцы судорожно сжимали края деревянной кафедры, костяшки побелели от напряжения.

— Лидера этой ш-ш-шайки закрыли в СИЗО, — с придыханием продолжал Дворкин. — Следователи постарались. Нашли нужные статьи. Экстремизм, мошенничество, создание организации, посягающей на личность. Суд дал ему двенадцать лет строгого режима. Двенадцать лет!

Он произнес эту цифру так, словно это был его личный трофей, выигранный в кровавой лотерее.

— Он сгниет в колонии. Там с такими не церемонятся. Там ему быстро объяснят его место. И так будет с каждым, кто посмеет открыть рот против нас. Тюрьма, лагеря, полная изоляция — вот единственное лекарство от этой заразы.

Меня затошнило. Физически, до спазмов в желудке. Я вспомнил холодный кабинет следователя Воронова, сухие строчки протокола о смерти моих родителей. Я ненавидел ту бездушную правовую машину, которая оценила две человеческие жизни в четыре года колонии-поселения. Но то, что я видел сейчас, было в тысячу раз хуже. Следователь был просто равнодушным винтиком системы. Человек, стоявший за кафедрой, был садистом. Он упивался властью над чужими судьбами, он наслаждался чужой болью, чужим бесправием. Он превратил академическую лекцию в театр жестокости, где главным актом было растаптывание человеческого достоинства.

Я оторвал взгляд от профессора и посмотрел на аудиторию. Мне казалось, что сейчас кто-то встанет, возмутится, скажет, что это безумие, что это не имеет ничего общего ни с наукой, ни с христианством.

Но реальность оказалась куда страшнее моих ожиданий.

Аудитория раскололась на две неравные части. Я посмотрел на Даниила, сидевшего слева от меня. Его ручка замерла над тетрадью, оставив на бумаге жирную чернильную кляксу. Лицо Даниила было мертвенно-бледным, губы плотно сжаты. Он смотрел прямо перед собой остекленевшим взглядом. Он находился в состоянии глубокого оцепенения, парализованный тем когнитивным диссонансом, который сейчас разрывал и мой мозг. Таких, как он, было меньшинство. Несколько девушек на первых рядах вжали головы в плечи, словно ожидая удара, их глаза были полны растерянности и страха.

Но большинство… Большинство реагировало иначе.

Я перевел взгляд на ряды впереди и сбоку. Лица многих молодых людей, будущих священников, миссионеров и богословов, были искажены. Это было нездоровое, пугающее возбуждение. На их щеках играл лихорадочный румянец, дыхание стало частым и поверхностным. Они подались вперед, ловя каждое слово профессора. В их глазах отражалась та же самая агрессия, которую транслировал Дворкин.