VOYD Цена справедливости

Мы замолчали. Я смотрел на Мишу и чувствовал, как между нами растёт что-то тёмное, липкое. Я хотел бороться. А он хотел прятаться. Я уважал его страх. Но где-то на дне души уже зарождалось презрение. Слабость заразительна. А я не хотел заражаться.

---

Мы договорились встретиться с Мишей после обеда. Я подошёл к его палатке — она была тридцать второй, такой же зелёной, как и все остальные. Такая же ткань, такая же земля у входа. Только внутри, как я скоро понял, было совсем другое горе.

Миша сидел на корточках у входа и рисовал палкой на земле какие-то круги.

— Заходи, мне нужно рюкзак забрать — сказал он тихо. — Только мама спит. Она последние дни почти не спит, так что не шуми.

Я зашёл внутрь.

В палатке было темно. Шторки затянуты, свет пробивался только через щели в ткани. В углу на кровати лежала женщина. Она не спала. Она сидела, привалившись спиной к стене, и смотрела в одну точку. Руки её лежали поверх одеяла — худые, бледные, с длинными пальцами. Она перебирала ими в воздухе, будто что-то искала. Будто пыталась нащупать то, чего уже нет.

— Здравствуйте, — сказал я тихо.

Она не ответила. Даже не посмотрела в мою сторону. Пальцы продолжали свой медленный, бесконечный танец.

Миша сел рядом с ней на кровать, взял её руку в свои. Женщина на секунду замерла, потом медленно повернула голову к сыну. В её глазах что-то дрогнуло — не улыбка, нет, скорее тень того, что когда-то было светом.

— Мишенька, — прошептала она. Голос был сухой, потрескавшийся, будто она давно не пила и не говорила. — Ты поел?

— Да, мам. Всё нормально.

— Хорошо. Ты кушай. Силы нужны.

Она снова перевела взгляд в пустоту. Пальцы опять задвигались — вверх, вниз, будто гладили чьё-то невидимое лицо.

Я стоял у входа и не знал, куда деть глаза. Мне стало не по себе. Не потому, что страшно — а потому, что слишком понятно. Слишком.

Мы вышли через несколько минут. Миша плотно затянул шторку и тяжело выдохнул.

— Она такая с тех пор, как отца забрали. Первые дни плакала. Кричала даже. А потом… — он замолчал, подбирая слова. — Потом просто перестала быть здесь. Она вроде и рядом, а вроде её уже нет.

— Она тебя любит, — сказал я. — Я видел. Когда на тебя посмотрела.

Миша кивнул. Быстро. Слишком быстро — будто боялся, что если не кивнуть, то сломается.

— Знаю. Поэтому и держусь.

Он посмотрел на свои ботинки — грязные, стоптанные, явно не по размеру.

— Пошли, — сказал он. — Нам надо готовиться к проверке.

Я пошёл за ним. Но ещё долго думал о её руках. О том, как они перебирали воздух. О том, что она, наверное, искала мужа. Искала там, где его уже никогда не найти.

Глава 9. Прощание

Когда я вернулся в свою палатку, мама кормила Катю с ложки. Сестра капризничала, отворачивалась, но мама терпеливо ждала и улыбалась. Ваня сидел на кровати и крутил в руках шахматного коня — задумчиво, будто искал ответ на вопрос, которого никто не задал. Отец разговаривал с кем-то по рации — тихо, чтобы мы не слышали. Но я всё равно услышал: «Да, держимся. Детей надо вывезти».

Я лёг на свою кровать и уставился в потолок. Мама — добрая, тихая, с книгой в руках. Отец — мудрый, начитанный, с вечной привычкой решать чужие проблемы. Ваня — с его шахматами и молчаливыми прогулками. Катя — с куклой, которую она никогда не выпускала из рук.

Я представил, что кого-то из них нет. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Я понял одну простую, страшную вещь: если мы все останемся вместе — это уже победа. Даже если всё вокруг рухнет. Но почему победа должна быть такой маленькой? Почему нельзя, чтобы все остались вместе? Все. Не только мы. А те, кто за забором. И те, кого раздавила толпа. И мама Миши. И Мишин отец. Я не знал ответа. Но знал, что буду искать его всю жизнь. Если она у меня будет. И если найду — расскажу всем. Пусть знают. Пусть не забывают.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Рядом сопел Ваня. Где-то плакала Катя. А я думал: если придётся выбирать — моя семья или чужие, я выберу своих. Я не знал, смогу ли я защитить их. Но знал, что попытаюсь. Любой ценой. Эта мысль пугала меня. Но она была честной.

---

Мы шли куда глаза глядят. Вокруг — люди, убитые горем. Дети, которые не понимали, что происходит, и просто весело играли в песке. Взрослые, которые тоже не понимали, что происходит, но на их лицах не было ни радости, ни грусти — только одно тяжёлое, давящее недопонимание.

Миша сказал:

— Пошли сегодня ещё погуляем по базе. Я думаю, это мой последний день. Хочу его хотя бы провести не в заперти.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем. Пошли сходим к моей палатке, я заберу рюкзак, и мы пойдём в столовую. А после, как потемнеет, — на базу.

— Хорошо. Пошли.

Мы дошли до моей палатки. Отца с сестрой не было. Мама сказала, что они на детской площадке.

Брат сидел на кровати с телефоном. От телефона уже не было никакого смысла — интернет заглушили, и он превратился в бесполезный кирпич. Мама читала книгу.

— Это мой друг Миша, — сказал я маме.

— Здравствуйте, — поздоровался Миша.

— Здравствуй, Миша. Вы в гости?

— Нет, мам. Я рюкзак возьму — и пойдём гулять.

— Хорошо. Только никуда не лезьте.

Мы вышли из палатки и двинулись в сторону столовой.

Сегодня, на удивление, была не каша, а пюре с котлетой.

— Перед проверкой всегда дают нормальную еду, — сказал один из мужчин, лет тридцати.

— Скорее всего, это как последний ужин, — ответил ему второй.

Я не знал, кто из них прав. Может быть, оба.

После трапезы стало довольно темно. Мы выдвинулись.

Всё прошло спокойно. Мы тихо перелезли через дыру и пошли тем же путём, что и в прошлый раз. Встали около той же стены. И…

Оглушающий гул стал в разы громче. Мои уши буквально дрожали. Мне хотелось закричать вместе с этим криком. Вокруг слышались выстрелы, крики, сирена — она звучала так громко, что хотелось просто лечь на пол и заткнуть уши.

Миша схватил меня за руку — и мы мигом оказались в нашем городке.

На главной площади уже стоял капитан и кучка солдат.

— Мы срочно взлетаем! По автобусам! Быстро! — кричал капитан.

Люди замерли в недопонимании.

— Что происходит? — спросил мужчина из толпы.

— Протестующие пробили последнюю линию обороны, — сухо ответил один из военных.

— Почему же мы раньше не взлетали? — задал вопрос тот же мужчина.

— Без лишних вопросов. Сядьте в автобус, пожалуйста, — ответил солдат.

Я быстро нашёл свою семью и присоединился к ним.

— Все на месте? — спросил отец.

— Да, — ответила мать.

На входе в автобус толком не разглядывали, кто садится.

Я увидел, как Миша бежал к своей палатке и за руку тянул мать к автобусу.

— Быстрее, мама! — торопил он её.

Они сели в другой автобус. Мы поехали к кораблю. Вблизи он казался ещё более внушающим — огромным, тёмным, живым.

Около трапа нас всех высадили.

— Бегом! Бегом! — торопили военные.

Наш автобус шёл одним из первых в колонне. Нас проверили быстро и пропустили на борт, приказав идти вдоль длинного коридора в главный холл.

Но я остался. Ждать Мишу.

Я видел, как он выходит из автобуса вместе с мамой и идёт к трапу. Он тянет её за руку, чуть ли не в слезах. Протестующие уже приближались — их было так много, что казалось, будто это волна. Чёрная, шумящая, неумолимая.

Миша подошёл с матерью к трапу, протянул документы.

Солдат, который увидел толпу, не стал разбираться, кто есть кто. Он мельком глянул на Мишу и лёгким толчком в спину просунул его на борт.

А маме Миши сказал:

— Вы не подходите по состоянию здоровья.

Она и правда выглядела очень усталой и беспомощной. Миша рванул к ней — но солдат стал силой отталкивать его.

Мать поцеловала сына в щёку и прошептала:

— Люблю тебя, сынок. Ты у меня самый лучший. А теперь — прощай.

С лёгкой улыбкой она отошла от трапа. Дверь начала закрываться.

Миша в истерике застучал по большой металлической двери. У меня тоже хлынули слёзы. Это было очень больно наблюдать.

Мишу оттащили и толкнули в очередь. Я подошёл и обнял его. Молча.

Он расплакался ещё сильнее. Я тоже не мог сдержать слёз.

За дверью осталось очень много людей. Тех, кто просто не успел попасть на борт.

Это было очень больно наблюдать.

Я стоял и смотрел на закрытую дверь. Миша рыдал у меня на плече. А я думал: это не астероид убивает людей. Это люди убивают людей. Не потому, что те плохие. Не потому, что они «недостойны». А просто потому, что кому-то нужно их место. Место на корабле. Место в очереди на жизнь. И это равнодушие — самое страшное, что я видел. Когда тебя убивают не из ненависти. А потому что тебя просто не заметили. Потому что ты — не человек. Ты — место.