Ивлин Во Когда шагалось нам легко

Джеффри, кембриджский адвокат и я посвятили два или три вечера изучению центра ночной жизни, известного среди местных жителей как «район красных фонарей». Находится он на городской окраине, у озера Мензалех, близ небольшого грузового причала и товарных складов вдоль канала Мензалех; от лавок, контор и гостиниц этот район отделяет примерно миля густонаселенных арабских улиц. Найти его непросто и в светлое время суток, однако впотьмах, даже без особого дара нашего адвоката, путь нам указали бы такси, везущие подвыпивших матросов и стюардов, или мрачного вида египтяне, которые целеустремленно обгоняли нас на узкой главной дороге.

Как-то вечером после ужина мы с большой опаской выдвинулись в том направлении, взяв с собой тщательно высчитанные суммы денег и орудия самообороны в виде дубинок из кожи и китового уса, заполненных свинцом, которыми, как ни удивительно, обеспечил нас молодой адвокат; часы, кольца и булавки для галстука мы оставили на прикроватных столиках у себя в номерах и предусмотрительно условились не посвящать Джулиет в подробности нашей экспедиции. Прогулка получилась небезынтересная. По Северной набережной курсирует нелепый вагончик на конно-ослиной тяге. Некоторое время мы шли за ослом и кобылой, а потом свернули налево и двинулись через Арабский город. На здешних улицах царило поразительное оживление. Дорожное движение там практически отсутствует, как отсутствует и разграничение тротуаров и узкой немощеной проезжей части; все пространство запружено ручными тележками, с которых продают преимущественно фрукты и сладости; мужчины и женщины торгуются и сплетничают, под ногами снуют не только бесчисленные босые детишки, но еще и козы, овцы, утки, куры и гуси. По обеим сторонам улицы тянутся деревянные дома с нависающими балконами и плоскими крышами. На этих крышах устроены курятники и ветхие временные кладовки. Прохожие к нам не приставали и, вообще говоря, даже не косились в нашу сторону. Был Рамадан, длительный мусульманский пост, когда правоверные весь день от восхода до заката ничего не едят и не пьют. Зато ночь превращается в безудержное пиршество. Едва ли не каждый прохожий нес в руках небольшую эмалированную миску с чем-то вроде молочного пудинга, куда время от времени макал, прежде чем откусить следующий кусок, аппетитный хлебец в форме бублика. Мужчины продавали какую-то разновидность лимонада из богато украшенных чеканкой кувшинов, женщины несли на головах стопки лепешек. По мере нашего продвижения вперед жилища становились все более ветхими, а улицы сужались. Нас занесло на окраину маленького суданского квартала, где течет совсем уж первобытная жизнь. А затем мы нежданно-негаданно оказались на почти квадратной, ярко освещенной площади с двумя-тремя добротными оштукатуренными домами и стоянкой такси. Одна сторона площади выходила на черное мелководье озера, которое щетинилось мачтами рыбацких суденышек. Нас взяли в плен две или три девицы в замусоленных вечерних платьях европейского фасона и потащили к наиболее ярко освещенному зданию с надписью поперек всего фасада: «Maison Dorée»[32]; девицы стали выкрикивать: «Залятой-дом, залятой-дом», «Очен красивы, очен чисты». Дом, на мой взгляд, не отличался ни красотой, ни чистотой. Расположившись в небольшом салоне со множеством восточных безделушек, мы выпили пива вместе с этими юными созданиями. К нам примкнула мадам, видная собой уроженка Марселя не старше сорока лет, в зеленом шелковом платье с вышивкой; держалась эта особа в высшей степени дружелюбно и непринужденно. Еще к нам присоединились три-четыре девицы, все более или менее белые; они сгрудились на диване и тоже потягивали пиво, делая похвально-ненавязчивые попытки завладеть нашим вниманием. По-английски ни одна не знала ни слова, кроме «Привет, мистер американ!». Их национальность так и осталась тайной. Мне они виделись не то еврейками, не то армянками, не то гречанками. Мадам сообщила, что каждая обойдется в пятьдесят пиастров. Девушки все европейские. В соседних заведениях – грязь и мерзость, клиенты – одни арабы. Некоторые из девиц сбросили платья и немного потанцевали, напевая нечто вроде «та-ра-ра-бум-ди-эй»[33]. Наверху гремело бурное веселье, играла концертина, билось стекло, но мадам нас туда не пустила. Тогда мы расплатились за выпивку и ушли.

Заглянули в соседнее заведение, более плебейское, под названием «Фоли-Бержер»; держала его необъятных габаритов старуха-арабка, весьма слабо владевшая французским и вовсе никак – английским. У нее была лицензия на содержание восьми девушек, но штат ее, подозреваю, этим не ограничивался. При нашем появлении на улицу отрядили парнишку, который вернулся примерно с шестеркой арабских девушек, тучных, неприглядных, с кое-как наштукатуренными физиономиями. В окрестных переулках проживали вольнонаемные проститутки. Они ютились в однокомнатных лачугах размером с пляжную кабинку. Невостребованные жрицы любви сидели у распахнутых дверей и усердно вышивали; между стежками они поднимали глаза от рукоделия и зазывали клиентов; у многих на дверном косяке белела выведенная мелом цена, доходившая до двадцати пяти пиастров, но в основном запросы были скромнее. Внутри просматривался остов железной кровати и висели знамена с гербами британских полков.

На обратном пути мы наткнулись на еще один весело сверкающий огнями дом, но уже с вывеской «Maison Chabanais»[34]. Каково же было наше удивление, когда в холле перед нами предстали мадам и все ее девицы из «Золотого дома». Оказалось, на сей раз мы вошли туда с черного хода. Иногда, объяснила мадам, джентльмены уходят неудовлетворенными, решают найти другое заведение, делают круг – и нередко заходят в эту дверь, а кто менее наблюдателен, даже не замечает своей оплошности.

За время нашего пребывания в Порт-Саиде Рамадан закончился праздником Ураза-байрам. Детям покупались обновки, а семьи, которые не могли себе этого позволить, прикрепляли к старой одежде полоску блестящей мишуры или яркую ленточку; все шли гулять по улицам, а некоторые нанимали экипажи. Улицы Арабского города расцветились огнями и флагами, а прохожие старались производить как можно больше шума. Военные устраивали канонады; гражданские били в барабаны, дудели и трубили, а то и просто колотили в кастрюли и горланили. Так продолжалось трое суток.

Была устроена ярмарка, работали сразу два цирка. Однажды вечером мы с Джеффри и с начальником госпиталя решили пойти в цирк, чем привели в замешательство персонал одного ночного клуба. Медсестры в госпитале тоже были неприятно поражены. «Подумайте о бедных зверюшках, – говорили они. – Нам ли не знать, как эти египтяне обращаются с животными». К слову: в отличие от европейских цирков, на манеже не было дрессированных животных.

В цирковом шатре мы оказались единственными европейцами. Стулья были расставлены на весьма шатких деревянных помостах, поднимавшихся амфитеатром на значительную высоту. Позади верхнего, самого последнего ряда находились плотно задрапированные ложи для женщин, но тех среди публики было крайне мало; бóльшую часть зрителей составляли молодые парни. Между первым рядом и барьером арены жались мальчишки, но их гонял дубинкой нанятый следить за порядком полицейский. Все места, похоже, стоили одинаково; мы, заплатив по пять пиастров с носа, направились к верхней части амфитеатра. Между рядами ходили служители, предлагая орехи, минеральные воды, кофе и примитивные кальяны. Конструкцию такого курительного прибора составляли половинка скорлупы кокоса, до середины наполненная водой, небольшая оловянная чаша с табаком и длинный бамбуковый мундштук. Доктор меня предупредил, что даже однократное курение кальяна непременно вызовет какую-нибудь дурную болезнь; я тем не менее рискнул, и дело обошлось без последствий. Служитель поддерживает огонь в нескольких кальянах сразу, прикладываясь к каждому поочередно. Еще мы все взяли себе кофе – густой, приторный, со скрипевшей на зубах гущей.

К началу представления мы опоздали и вошли в разгар невероятно популярной клоунской репризы: на манеже переругивались два египтянина в европейских костюмах. Мы, разумеется, не понимали ни слова; время от времени они обменивались звонкими оплеухами, и это позволяло с уверенностью заключить, что номер заимствован из английского мюзик-холла. Реприза непомерно затянулась, но клоуны уходили с арены под гром аплодисментов; на смену им вышла прелестная белая девочка лет десяти-двенадцати в балетной пачке и станцевала чарльстон. Потом она ходила по рядам и продавала открытки со своим изображением. Оказалось, она француженка. Приверженцы морализаторства определенно найдут здесь пищу для размышлений: этот африканский танец, излюбленный всеми, от рабов до жиголо, пересек два континента и мало-помалу стал смещаться в южную сторону, к своим истокам.

Потом настал черед японских жонглеров, а под конец вся труппа разыграла затяжную комедию. Циркачи исполнили тоскливую народную песню, а затем с невероятной старательностью и знанием «дела» стали выходить по одному и укладываться на манеж; когда все взрослые приняли горизонтальное положение, вышла все та же девочка-балерина и растянулась на опилках; наконец, неуверенно ковыляя, появилось двух- или трехлетнее дитя, чтобы тоже лечь рядом. Все это действо заняло не меньше четверти часа. После этого все, не прерывая своей песни, начали вставать в том же порядке и уходить за кулисы. Потом объявили антракт; зрители покинули свои места и стали прогуливаться прямо по манежу, уподобившись болельщикам на крикетном стадионе «Лордз»[35] между иннингами. Антракт закончился, и на арене появился бесподобно сложенный негр. Для разогрева он проткнул себе щеки дюжиной вязальных спиц, оставив их торчать по обе стороны лица; в таком виде он вышел в публику и стал наклоняться к нам с чудовищной, застывшей улыбкой. Далее, взяв пригоршню гвоздей, он загнал их молотком себе в бедра. Потом разделся до усыпанных блестками трусов и начал как ни в чем не бывало валяться по доске, из которой торчали остро заточенные кухонные ножи.

Во время этого номера вспыхнула потасовка. Особого накала она достигла у выхода, непосредственно под нашими местами. Головы дерущихся оказались на уровне наших ног, так что мы, не подвергаясь серьезной опасности, получили весьма удобный наблюдательный пункт. Разобраться в происходящем было непросто: мало-помалу драка затягивала и других зрителей. Всеми забытый и обиженный, негр слез со своего деревянного ложа с клинками и обратился к толпе, шлепая себя по голой груди и тем самым показывая, каким пыткам подвергает себя в угоду публике. По правую руку от меня сидел сурового вида египтянин, владевший английским, – мы с ним успели обменяться парой фраз; неожиданно он вскочил со своего места и, перегнувшись через нас троих, от души огрел зонтом по макушке одного из драчунов, а потом с невозмутимой суровостью сел на стул, чтобы вернуться к своему кальяну.

– Из-за чего драка? – обратился я к нему.

– Драка? – переспросил он. – Кто дерется? Не видел никакой драки.

– Да вот же. – Я указал на буйство у выхода, грозившее обрушить весь цирк-шапито.

– Ах это! – протянул он. – Виноват, мне послышалось, вы сказали «драка». Это всего лишь полиция.

И действительно, когда через несколько минут толпа наконец расступилась, из ее недр показались два клокочущих неудержимой злобой констебля, которых пыталась разнять публика. В конце концов их вытолкали, чтобы они продолжили выяснение отношений на улице; зрители приводили себя в порядок и отряхивали поднятые с пола фески; все успокоилось, и могучий негр возобновил самоистязание в благодарной тишине.

Затем последовали разнообразные акробатические номера, в которых маленькая француженка демонстрировала чудеса изящества и бесстрашия. Когда мы уходили, представление все еще было в разгаре и явно обещало ежевечерне продолжаться за полночь, до полного удовлетворения последнего зрителя. Эту малышку-француженку мы потом видели в городе: бледная и апатичная, она сидела со своим импресарио в кондитерской перед необъятным блюдом шоколадных эклеров.

Примечания