Как ни добр, ни кроток, ни благодушен был Чехов, но то, какими терниями усыпан был его литературный путь, – оставило горький осадок в душе его. Это было единственное, что заставляло горечью звучать его речь.
– Мы обязаны Мопассану! – говорил он уже на своей даче в Ялте.
– Мопассану? Каким образом?
– Он «узаконил» этот вид литературы, – короткие рассказы. Разве у нас ценят: талантливо, бездарно, литературно, нелитературно. У нас на вес и на аршин! Журнал ценят в толщину, писателей – в длину. «Толстый» журнал! Писатель – пишущий «большие» произведения. Сколько мне доставалось за то только, что я пишу «короткие» вещи! Не будь Мопассана, – «короткие» вещи так бы и считались нелитературным произведением.
Воспоминания о несправедливой трудности литературного пути вызывали горечь со дна много страдавшей души Чехова. Воспоминания о критике вызывали желчь.
– «Наш высокоталантливый»… «Наш высокодаровитый» – все это было нетрудно писать, когда Чехов был уже «признан».
А в начале пути…
Заметила ли наша «чуткая» критика Чехова, когда он начинал? Угадала ли она талант в том, перед которым потом кувыркалась? Поддержала ли писателя, когда он нуждался в поддержке?
– Что про меня писали! – волновался больной Чехов воспоминаниями. – Что писали! Нет, вы отыщите! Скабичевский посвятил мне в «Новостях» фельетон, в котором называл меня «беспринципным» писателем. За что? Когда я был «беспринципным»? В чем?