Владислав Валерьевич Маленко Проза в царапинах

© ООО «Лира», 2026

© Маленко В. В., 2026

Проза в царапинах

Обещание – это твой личный гимнаст. Не сдержал обещание – гимнаст срывается с верхотуры. Хорошо, если прикреплен внизу спасительный батут. А если его нет?

При мне у человека, который всегда веселился, остекленели на минуту глаза.

Это случилось, когда мы сидели в кофейне, говорили о политике, а я вдруг с жаром процитировал известные лермонтовские строки:

Мой добродушный собеседник вдруг замер и превратился из милого толстячка-балагура в холодного булгаковского рыцаря:

«Нет и не будет никакого суда. И никакое возмездие никого не настигнет. Знай это!» – сказал он тоном покойника и еще мгновение сидел неподвижно, а потом, как ни в чем не бывало, ожил и замурлыкал себе под нос привычную безобидную песенку.

На берегах Волги живут военный завод и древний Кремль, шашлычная и царский ботик. И не надо суживать странную страну, в которой из одного угла идет крупный снег, а в другом дымится теплое море. Помню, как, завернутый в персидский шелк, я вел разговор с Рустамом Хамдамовым о Толстом и сценариях Тонино Гуэрра, а внизу в подворотне меня ждали пацаны с уже наполненными пластмассовыми стаканчиками. В этом смысле полезно выходить со званого обеда в Кремле и опускаться в метро. Лучи не должны мешать заходить в бабушкину хрущевку. Недавно меня попробовали укорить за стихотворный плакат «Русские маяки», мол, как можно устроить соседство Мандельштама и Шолохова? Да можно и нужно, потому что у России, как у моря, нет неприкасаемых камней! Потому что мы все в результате превратимся в тени древних греков, чтобы вечным утром выспрашивать у прибоя новые стихи и молитвы.

Ветер с моря, девушки, осень, медленный джаз, алкоголь, яблоки в синяках – это инструменты для правильных касаний. Нужно обеспечить необходимую пустоту для посадки туда новых самолетиков-идей, самолетиков-открытий и находок, а я только лишь авиадиспетчер.

– А теперь, юноши и девушки, задавайте мне любые вопросы! – бесстрашно обратился я к залу.

– А можно на тему истории? – поднялась красивая девушка со второго ряда, поправив непослушную челку.

– На тему истории – это то, что нам нужно!

Девчонка на секунду задумалась:

– А правда, что у Ленина в мавзолее только голова и плечи?

Передо мной за секунду проплыли портреты академиков Абрикосова и Збарского с книжных страниц, и я переадресовал девушку с ее «историческим» вопросом на канал «Спас».

Там скрупулезнее изучают эту тему…

Ганс Шнир, герой Генриха Белля, распознавал запахи по телефону. У меня в детстве была способность определять по запаху содержание книг. Клянусь, я залезал на верхотуры шкафов по лесенкам и ползал по полам городских библиотек, чтобы из самых неожиданных мест и полок извлекать тома и сдувать с них пыль, а потом распахивать в неожиданных местах и принюхиваться. Но не только в библиотеках случались мои альпинистские и пластунские передвижения. Однажды дома в отцовской библиотеке я отыскал на самой нижней полке странную книжку.

Я вел в самой середине девяностых программу на Первом канале (он тогда назывался ОРТ). Иногда даже позволял себе там читать свои строчки и петь свои песни. Например, я спел однажды песню на стихи поэта-фронтовика Юрия Левитанского, который на тот момент только-только ушел, – «Трамвайные вишенки». И его вдова Ирина связалась со мной, сказав, что это самое пронзительное, что она слышала на его стихи… Но, будучи на ТВ, я понимал, что это все равно на потребу дня, это пена такая. Хотя программа была неплохая, мне за нее не стыдно. Меня люди узнавали, когда проходил, брали автографы. Помню, зашел на базар в Астрахани, а мужик один так обрадовался: «Возьми арбуз или, хочешь, мою дочь возьми. Я тебе ее отдам! Увози!» И в то же самое время мы с группой других интересных людей делали программу «Куклы» на другом канале, и мне выпало озвучивать многих интересных персонажей! Я взял и внес в уста известного генерала фразочку из своих армейских лет: «Упал – отжался!» Она прижилась и самой знаменитой стала в этой программе. Меня стали таскать с этим генералом по городам и весям, потому что он готовился стать Президентом. Помню, прилетаем в Красноярск, и там меня отдельная машина черная правительственная встречает, а всех писателей и актеров, которые свитой ходили за генералом, сажают в общий автобус. Они так косятся на меня, мол, почему ему такие почести? А им отвечают: «Это голос генерала! Оригиналу нравится, поэтому терпите такое положение!» Это было смешно и некоторым образом продолжало кукольный театр.

Путь поэта – самая короткая и рискованная человеческая стезя для оправдания перед людьми и богами.

Вчера во дворе моего московского дома ко мне подошел мальчик лет семи-восьми.

Оглядел внимательно с ног до головы и спросил:

– Скажите, вы таджикистанец?

– Почему ты так решил?

Признаюсь, я даже слегка опешил.

– Меня зовут Марк. Мою сестру Сара. Мы из Таджикистана. Вы похожи на таджикистанца.

Почему-то этот диалог меня обрадовал. Я подумал вдруг, что то великое свидание моей бабушки Серафимы Ивановны в сорок втором году, о котором она никогда никому не говорила и которое закончилось рождением отца в июле сорок третьего, могло быть вполне интернациональным: приглянулись друг дружке Серафима и Васиф, которого для удобства все звали Васей, и получился мой красавец-отец… А Васиф после короткой командировки вновь оказался на фронтах… и больше о нем не слышала ни Серафима, ни мой отец… Надо бы отправиться в Таджикистан, внимательно приглядеться к местным небесам, попеть вместе с людьми их чарующие душу песни.

Отход от стиля, от точной формы – это сразу «красивый» сайдинг. Он режет глаз, убивает божественную пустоту. Ты как бы вышел в поле, а вместо неровной тощей тропинки в осах и подорожниках тебе резиновую дорожку с пупырышками для удобства постелили. Она еще и пахнет густой химией. Режиссер Бергман говорил, что когда он видел интересное в чужих фильмах, то сразу пытался это интересное прибрать к рукам и утащить в свою будущую картину. А Любимов спорил с ним и заявлял в пику, что, напротив, убирает все из своих спектаклей, если уже это где-то было. Это все, разумеется, преувеличение… Но та дозировка, которой владеет большой мастер, та клетка, которую он удерживает пустой, несмотря на искус заполнить ее чем-то ярким, вкусным, – это и есть возникновение стиля, почерка, своего языка. А вернее, соотношение этой пустоты к энергии действия.

Большие белые рыбки, лежащие на земле, – это последний снег.

Вышел утром из дома, а рыб уже унесла молодая теплая ночь.

Ты и не жалеешь этих исчезнувших зверей почему-то. Эгоизм весны заразен.

И страх голубых мотыльков есть пожар абажуров. Глазами и крыльями хлопать сподручней в июньскую вечность. А бабочки днем и под вечер еще нарожают, пророки еще напророчат, дожди растеряют патроны.

Пыльца, аллергия, досада, ожог поцелуя и сахарный кубик в сиреневой мгле керосина…

Садовницу-смерть запечатал навек архитектор. Но слышишь, как в камне молчит белоглазая, слышишь?

Кого теперь Озеро будет кормить пустотою? Зачем теперь лету летать, если лег поперек он – утопленник-май на полкˆе в затопленной бане? Из племени мая куда убежала дорога?

Трава шелестит как вопросы, одетые в росы, и молнией молятся птиц распустившие Боги.

Писатель Максим Замшев на своем юбилее вспомнил вдруг, что в середине девяностых у меня был свой «офис» с обратной стороны вестибюля станции метро «Баррикадная». А я и позабыл об этом! Действительно: там слева у забора стояла деревянная пристройка, а внутри находилась дворницкая с метлами и лопатами. Однако дворников никогда не наблюдалось, их, видимо, вообще не было там в те времена, поэтому я всех водил «к себе», прятаться от злой милиции, общаться и выпивать. Я был молодым поэтом, литератор Сергей Геворкян – начинающим юристом, Максим Замшев еще посещал музыкальное училище имени Гнесиных. Геворкян твердил мне всегда:

– Ты, Влад, безнадежный лирик, у тебя в запасе в основном одни любовные вещи, которые мне, кстати, нравятся. А вот я – поэт эпический и отражаю трагедию нашего времени! Разумеется, я возражал Геворкяну, вспоминая свои «Белые флаги» (это мою песню тогда полюбил лидер группы «Гражданская оборона» Егор Летов).

Это было в девяносто пятом году. Шла тяжелая, мутная и кровопролитная «первая Чечня». Ужасаясь бойне в центре Москвы в октябре 1993 года, я всей душой ненавидел поступки ельцинской власти, которая вела свою продажную политику. С экранов телевизоров журналисты поливали грязью федеральные войска. Эти журналисты, которые называли себя свободными и служили различным олигархам, даже время не называли «временем», у них было «времечко». Свое гаденькое мутненькое, в котором можно было «нарубить много бабла». А мои родители в это время держали в московской квартире на балконе куриц, чтобы хоть что-то поесть. Мы (я и мои товарищи) постоянно выходили на митинги против власти, нас травили ОМОНом, мы выступали с гневными стихами, которые никто нигде не печатал, постоянно устраивали поэтические вечера в подвалах, на чердаках, в красных уголках, где непременно курили на сцене дешевые сигареты и кричали свои стихи и песни. Нас слушали немногочисленные пришедшие товарищи и случайные люди.

Только через десять лет я начну писать свои басни, они станут известными, потом появятся такие вещи, как «Севастополь». Помню, как ночью в Крыму под Севастополем на байк-шоу сто тысяч человек скандировали мои строки про «Севастополь – морской апостол, не признающий третьего тоста». Это было за три года до присоединения Крыма, и меня, как автора, наутро не хотели выпускать из аэропорта на самолет в Москву. Но, слушая «Севастополь», все подряд плакали от русского укора, звенящего в этом стихотворении, изменившем мою судьбу. А потом пройдет еще много лет и настанут наши нынешние библейские времена. И когда сейчас, почти через тридцать лет, какие-то безграмотные девочки-журналистки записывают меня в новые Z-поэты и говорят, что наша поэзия появилась как реакция на новые события, мне хочется отвести этих малышей в ту дворницкую возле метро «Баррикадная», где мы пили паленую водку, читали друг другу новые хорошие стихи и мечтали о красивой и справедливой русской жизни.

Нет-нет, а тянет на розыгрыш. Писал же Александр Сергеевич песни западных славян! Я вспомнил тут, как классе в десятом написал школьное сочинение про неизвестные ранее стихи Маяковского, которые сам же и сочинил. Какие-то новые приключения скрипки и лирического героя придумал, добавив политической окраски… Мне поставили тогда сразу две пятерки. Бедные мои учителя… А потом мы с друзьями юности создали несуществующего персонажа Леонарда Горохова – поэта, который все время пишет стихи, они у него очень искренние, исповедальные, но немного нелепые, подражательные и слегка графоманские, именно слегка… «Я не люблю, когда меня не любят, особенно когда я не люблю…»

А в армии меня выбрали последним на белом свете секретарем комсомольской организации. И я придумал вот что: договорился с молодыми сослуживцами, что они все вступят в комсомол. Сам вместо них написал трогательные заявления. Помню, как удивлялся абхазец Гоча Цацуа, который по-русски говорил-то плохо, своему «письму» в Штаб, где он якобы вспоминает своего деда, бившего в двадцатых белополяков под Херсоном… Короче говоря, на дворе девяностый год, все смеются над комсомолом, многие лжекомсомольцы уже начинают рвать на куски предприятия, а у меня сразу десять человек вступают в организацию, да еще и пишут такие трогательные признания в любви комсомолу. Кончилось тем, что мне вручили почетную грамоту и медаль за такую организационную деятельность на фоне всеобщей деградации.

На лекции Аркадий Борисович Немеровский просто сказал: «Пушкин пожимал руку Дантесу, Дантес Немировичу-Данченко, потому что они играли на бильярде во Франции, а я пожимал руку Немировичу-Данченко. А теперь вот ты возьми мою руку. Чувствуешь? От тебя до Пушкина сейчас три человека». Он говорил, что историю нужно обязательно изучать по великим художникам, поэтам и писателям, потому что они врут меньше историков и гораздо меньше политиков.

«Дорогой Влад, мы сейчас занимаемся установкой памятника Высоцкому в Петербурге. Вокруг него планируем создать уголок для поэтов и бардов, который обсуждали при нашей встрече. По правилам игры нам нужно собрать разрешительные подписи от родственников, а лучше еще и поддержку от друзей. Я помню, что вы связаны с Таганкой, так, может, посодействуете? Будем благодарны».

Дорогой Влад: «Друзья! За эти годы по всей стране спешно поставлены памятники Высоцкому. Большинство из них не выдерживает критики. Это плохо, пошло, аляповато. Как говорил Гоголь, “залюбили”. Робко надеюсь, что ваша инициатива – исключение… впрочем, надо увидеть макет, посмотреть ландшафт. У нас Высоцких нынче больше Гумилевых, Блоков, Есениных… я уже молчу про великого Тютчева или Некрасова. Пока так…»

Здравствуй, сестренка – лейтенант Третьей Мировой Поэзии. Тебя ненавидят и любят. За то, что ты умеешь вырывать из пустоты свободы свои ржавые цветы, свои иголки и скрепки! Чем магнитишь их? В каком чулане под красной лампой проявляешь мокрые фотографии новой весны?

Иногда я говорю ученикам: поэзия – это когда ты как бы умер, а винил крутится и скрипит справа от твоей головы…

Читаю сейчас твою книжку, и кажется, что тебе скучно с нами, в этом общем футбольном детском саду, где гламурные утонченные рифмователи-алкоголики теперь считаются торжественными мужчинами…

Ты, съевшая все фолианты мира, в профессорских своих треснутых очках можешь плевать на всех булгаковской слюной с высокой колокольни, но нет! Ты ведь и ревешь белугой, и возносишь молитвы, и по-женски так вкрадчиво подбадриваешь меня лично: «Братик! Держись. Мы вместе!» И бегу я по Москве захлебнувшимся в соплях, простуженным Белинским, и кричу: «Новая Цветаева явилась!» И бритым наголо Высоцким выпеваю, полушутя «…а на левой груди профиль Летова, а на правой с гитарой СашБаш…» Это все про тебя, тебе. На тебя, сестра, большущая надежда.

Нас с тобой нагоняют немецкие овчарки, спущенные с поводков новыми варварами, наши рты пытаются заклеить скотчем служители попсы, к нам в души запускают цифры, как проституток в древнеримский город перед войной! Я предупреждаю тебя об этом во сне под пятницу, а ты такая:

– Знаешь, что у меня есть?

– Что?

– Книжка. Называется sestPA…

– Дашь почитать?

– Зачем? Я тебе и так почитаю. Книжка-то здесь не для этого. Я в ней страницы разрезала и спрятала маленькую бутылку. Махнем?

Судьба есть. И у каждого человека, и у каждого дерева, и у большой и малой страны.

И упускают судьбы, и меняют на ледяные домики, и срезают бензопилами… Сохраняют их единицы. Те, кто не бежит впереди паровоза, кто понимает, что он вторичен перед высшими силами. Понимает, но не боится поступка в самый главный момент. Проклятия возвращаются, как больные любовники, которые вышибают камнями окна. Можно исправить дело, если ошибка не фатальна. Можно и нужно вернуться к разбитому корыту, вернее, это счастье – вернуться к нему и попробовать начать заново.

Слово вшито в ДНК и неотделимо от любого движения, перестройки нашего психофизического аппарата, от голоса, от воды в брюхе. В этом смысле я, например, возможно, только пилот.

И пока самолет есть, мое дело – подливать бензин, следить за датчиками масла, гладить фюзеляж. Если не дают команды на полет в одну сторону, я лечу в другую, вбок, вверх. Как пел один таинственный поэт, «Я дышу, и, значит, я люблю». То есть, по сути, я фиксирую дыхание, а потом формализую записанное. Я вторичен по сравнению с поэзией. Поэтому неуязвим. Когда Пушкин переводил Горация, он точнее всех это угадал: «Веленью божьему, о Муза, будь послушна». Но если быть до конца честным, то страх иногда накатывает. Впрочем, скорее, я его сам призываю, чтобы походить по краю над бездной.

Как на свете нам суждено прожить много жизней, так и Отец-текст разделен, разлит для нас, малышей, по разным колодцам, по золотым и железным ведрам. Скажем, поэма «Москва» 2011 года с указанием событий 2022 года и мои детские стихи «Приключения пса Кефира» – это совершенно разные дела как будто слишком разных людей. Хотя время написания примерно одно и то же. Мой убийственный лирик ходит во внутренние гости к моему вреднющему гадкому сатирику, а тот подглядывает за эпиком, рисующим на стене дома мурал «Русские маяки». Поэт работает всю жизнь над орнаментом. Орнамент – это единый организм? В некотором смысле, наверное, так. Но если ты несколько месяцев расписываешь свод храма, а потом рисуешь для своей женщины на шкатулках птиц – это ведь разное?

Мне близок Маяковский тем, что поэма «Владимир Ильич Ленин» соседствует у него с «Крошкой сыном», с рекламой сосок, с дикими любовными криками.

– Ты там лук, что ли, режешь? – спрашивает у меня Рома Сорокин по телефону.

– Не поверишь, в слезах вешаю портрет Данте на стенку.

Я привез этот портрет из Равенны несколько лет назад, а сегодня нашел в ящике стола.

– Круто. А иных ведь никогда не дерзнешь спросить про «портреты на стенку», они всегда только лук режут или по мясу стучат молоточками.

Даша Сенина верно сказала о гениальном пианисте Борисе Березовском: «Когда Борис просто и как будто случайно касается руками клавиш, та божественная музыка, которая и так все время живет на Земле, вдруг становится нам, грешным, слышна». Что мне добавить от себя? Мне кажется, что великое стихотворение «Альбатрос» Бодлер писал, наблюдая за Борисом в быту. Еще меня вдохновляет его любовь к поэзии. Он интересно говорит про стихи, которые я ему присылаю ранними утрами: «Вдруг как будто какая-то другая жизнь захлестывает, ты чувствуешь уколы, обновляешься».

В горячих точках нужно что-то повеселее пацанам читать, чтобы отвлечь, утешить. А лучше петь веселое. Но некоторым артистам хочется немножко, как говорил Высоцкий, довоевать, и они начинают какую-то жесть выдавать. Так что иногда военные встречают нас скептически. Как сказал один офицер, «Господи, опять нас учить жизни, что ли, приехали и про войну рассказывать?» А у нас такая была команда прекрасная, и один из наших выступающих, по профессии школьный учитель, говорит: «Ребята, зато я о вас буду рассказывать школьникам первого сентября». А еще с нами был олимпийский чемпион, ныне депутат, но скромнейший вообще человек. Он тоже слова утешения нашел, а дальше мы придумали действо. У меня был динамик в руке, чтобы читать под ритм. В полевых условиях можно и с телефона это делать – поставил ритмы и выкрикивай стишки.

По-моему, самое важное, что может сделать художник, который не знает, какой стороной винтовку держать, это развеселить.

Женская доля мужских стихов…

Перед первым шествием «Бессмертного полка» на Красной площади мне неожиданно вручили микрофон и попросили что-то произнести, чтобы люди приготовились, как-то собрались… я вдруг ощутил и увидел как бы со стороны (брехтовскую систему очуждения почувствовал), что это именно мой голос идет от ГУМа, ударяется о Кремлевскую стену и летит обратно через Красную площадь в день 70-летия Победы… В 1980-м (мне было тогда девять) папа взял меня на закрытие XXII летней Олимпиады, и мы с ним фотографировали улетающего Мишку. Прошло тридцать пять лет, я позвонил отцу и говорю: «Папа!

Ты помнишь, как взял меня на закрытие Олимпиады?

Можно я тебе отвечу теперь? И пригласил отца на военный парад и Празднование семидесятой годовщины триумфа Великой Отечественной. Пригласил отца на трибуну номер семь.

Мама ушла через три года после отца. Недавно друг впроброс спросил меня: «Теперь ты понимаешь, что такое стоять перед бездной?» И я чуть не задохнулся от этого вопроса. Но не подал виду. Дома в темноте смотрел сквозь стены, сквозь потолок в небеса. И узнал, что рай не в созвездии Малой Медведицы, а вот здесь, недалеко от моей головы, недалеко от настольной лампы. И желтый свет лампы соприкасается с тихим торжественным сиянием света, который мы привыкли называть «тот».

Соловки. Дождик. Вижу, проходя маленький деревянный Храм, как прямо из-под алтаря вытекает ручей. Две девочки на хлеб ловят рыбку. При мне одна, смеясь, выловила серебристого окунька. Он искрой вспорол туман. Радостная проекция библейского лучика.

Есть вещи, которые сам человек не должен рассказывать даже себе, есть тайны. И тоже здесь кое-какие тайны попридержу. Это первое и самое большое и главное право на такую тайную кухню. Я очень благодарен своим родителям, которые меня приучали к чтению. Самое важное и великое воспоминание о детстве, как Нагибин пишет, – это молодая мама. И у меня воспоминание детства – это молодая мама, отец энергетический, стремительный… И мир вокруг – природа, и книги, очень много книг. Прямо только одну заканчивал, сразу брал другую книжку. И так вот, благодаря этому, я задумывался о многом. И еще я был маленьким орнитологом. Всю жизнь очень люблю птиц. Владимир Владимирович Набоков писал, что предпочитает бабочек литературе. Хотя в этом была такая писательская бравада, конечно. А у меня вот с птицами настоящий роман. Люблю видеть, как они думают крыльями, а не головой. В городском детстве, пока я не забылся первой любовью, у меня было два места, в которых я пропадал, – это футбольное поле и библиотека. Я в библиотеке жил буквально, устраивал себе приключения, ползал по полу, искал книги по запаху, выуживал их с задних рядов нижних полок. Это тоже было настоящее таинство.

Корневая система театра поэтов похожа на схему метро. Я, конечно, – из побегов Таганки. Но мы и побег с Таганки. Рождение театра поэтов произошло из творческих опытов, когда я с 2012 года начал приглашать на Малую сцену Театра на Таганке своих товарищей: молодых поэтов, музыкантов, художников, артистов. Постепенно образовался костяк команды. Студийные опыты на театральных сценах, уличные выступления, фестивальные номера, основанные на авторских материалах, – все это закладывало фундамент театра поэтов. Но время бежит все быстрее, и на его новой машине в будущее мы едем дальше. Эта наша жизнь не может быть театром в том понимании, что есть труппа, цеха, шьют костюмы. Это скорее способность к студийности. Театр – командная студия. Творческое бюро. Бюро художественных опытов, где поэзия женится с жестом и музыкой. Открытая для экспериментов среда.

Люблю театр улиц. Для меня это сладко и горько. Я всем своим ученикам, партнерам и друзьям говорю, что улица – это проверка на жизнеспособность. Разложи коврик: если ты заработаешь на булку или рюмку, то отлично. А если нет – увы! Мы недавно провели мероприятие около городских памятников. Ни один из этих памятников мне не нравится с точки зрения культурно-архитектурного решения, а все остальное нравится.

С памятниками Высоцкому отдельная беда. Его, бедного, народ залюбил, как эгоистическая мать, которая на шестом десятке лет сына проверяет его брюки и вручает баночки с тушенкой… Лепят ужасные памятники. Все хотят как бы сказать: «Я и Высоцкий». Ужас какой-то! Как бы это все ночью одновременно во всех городах посносить, а? Не знаю, как власти, а Высоцкий точно будет рад. Избавить его от второй смерти – хорошее дело. Впрочем, я в стихах стараюсь это делать тоже…

Муза обязательна, как вода. Как осень и вино. Как фотосинтез, как сама жизнь. Все, в принципе, всегда делается исключительно для девочек. Но я не выношу выносить… Вот если бы письма Пушкина издали при его жизни, он бы убил издателя. Из пистолета в лоб. «Недотыка моя…» Ну зачем такое знать из писем Пушкина к жене? Или постоянные их супружеские подсчеты денег – зачем нам нужны? Лучше читать произведения. В них человека больше, чем в этом вот неудобном соседе по самолетному креслу…

Про время лучше всего рассказывает мне море, выкидывая своими пенистыми руками удлиненные раковины, похожие на колпаки древних звездочетов:

вот они, эти застывшие спиралевидные ветра эпох, спрессованные подвиги героев, окаменевшие страсти целых народов с их расцветами и падениями. Море игриво и равнодушно демонстрирует тебе модель бесконечной вселенной, обреченной на ежедневное преодоление смерти.