Владимир Валентинович Губский Тюльпаны зацветут весной

Похоронка

В середине снежной и лютой зимы 1943 года, через две недели после похорон деда Терентия Тимофеевича, умершего под Рождество, сельская почтальонка Соня принесла в хату новую беду – «похоронку» на отца, сгинувшего где-то на Волховском фронте.

Валерка видел, как испуганно вскинулись руки матери и, задрожав в нерешительности, сначала огладили передник, затем робко приняли серый казённый конверт и достали из него сложенную вдвое бумажку. Мать поднесла её к свету, медленно развернула и, неслышно шевеля губами, долго разбирала корявые строчки. Затем, остолбенело и обречённо, уперев глаза во что-то, видимое только ей одной, странно охнув, будто разом потеряв силу, опустилась на лавку у печи. Учуяв в этом охе недоброе, пятеро младших братьев и сестёр сбились в стайку вокруг матери, которая, сокрушённо покачивая головой, принялась обнимать своих, наполовину осиротевших детей.

– Нет у вас больше отца, родненькие мои, – едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, выдавила из себя Дарья Макаровна, по очереди поглаживая детей по головам. Дети видели, как потекли слёзы по впалым щекам матери, и ещё до конца не понимая, какое горе свалилось на них, завыли в разноголосицу, как молодые волчата. От этого воя за печью под полатями проснулся телёнок и тревожно замычал протяжным баском. Старший сын Валерка, которому предстоящей весной должно было исполниться семнадцать, почувствовал, как вместе с вонзившимся в спину холодком и горьким отчаянием от этой страшной и непоправимой потери в сознании возникла пугающая своей неожиданностью мысль, что с этого дня он – старший мужик в семье.

Из «похоронки», написанной на казённом бланке, нельзя было разобрать, где и при каких обстоятельствах погиб отец – красноармеец 15-го стрелкового полка Василий Терентьевич Полынин. Сколько он успел повоевать и вообще, успел ли? Отец ушёл на войну в начале октября 42-го, в те самые кровавые и тяжелейшие дни и ночи, когда в Сталинграде, на Волге решалась судьба страны. До середины декабря от него приходили письма из Вольска, где находился пункт формирования новой дивизии. Отец сообщал, что получил обмундирование, что всё у него хорошо и передавал поклоны и приветы всем родным и знакомым, а ещё упрекал младшего брата Филиппа за то, что тот ни разу не написал ему. Даже сулил брату прислать чистой бумаги – на случай, если тому не на чем писать.

Мать читала отцовские послания, написанные карандашом на разномастных листках бумаги, свёрнутых по-военному, в треугольники со штемпелем цензуры и номером полевой почты. Дети внимательно вслушивались в голос матери, пытаясь, каждый по-своему, представить отца на войне. И, возможно, представлялся он им верхом на коне, в косматой бурой папахе, с чёрными усами и шашкой в руке. Такая фотография висела на стене в хате, в тёмной деревянной рамке рядом с фотографиями деда Терентия и бабки Ульяны. И, казалось, он был ещё с ними где-то рядом – только вышел на время из хаты по своим делам. В углу у входа ещё стояли самодельные отцовские чирки, которые мать почему-то не хотела убирать. Отцовские письма читались, когда все собирались за большим гладко выскобленным деревянным столом, сделанным отцом ещё до войны из большой церковной иконы.

«1942 год, 22 октября.

Письмо от вашего мужа, Василия Терентьевича Полынина. Добрый день, многоуважаемая моя супруга, Дарья Макаровна и дорогие мои детки: Рая, Валера, Вера, Анатолий, Шура и Надя. Передаю вам свой горячий привет. Ещё, Даша, прошу тебя передать привет бабушке, дедушке, брату Филе и всему ихнему семейству, а также, тётке и внучкам. Ещё сообщаю тебе, Даша, что я пока жив и здоров, сейчас нахожусь в районе Вольска. С Рыжовым С.Д. был вместе в роте, и сейчас живём вместе. На время нашего здесь пребывания назначили меня завскладом продуктов. Жизнь в Красной армии неплохая, плюс, едим досыта. Три раза в день варят и чай сладкий. В общем, жить можно. Обо мне не тужите, а как разобьём гадов, фашистов, так приеду. Ещё сообщаю, Даша: если получите моё письмо, то напиши ответ и пропиши, как вы там живёте, как вам там пособляют. В общем, пропиши всё, я буду ждать. С приветом, до свидания. Даша, передай привет от меня Королёву В.А., Бережнову и Мудрицкому. Извиняй, что плохо написал.

Даша, ещё прошу тебя: напиши мне всё подробно, как вы там живёте, как ведёте своё хозяйство, и как учатся ребята. По сколько получили денежного аванса и сколько хлеба фуражом? Как обращают на вас внимание, особенно руководящие органы. Может быть, за чем-нибудь обращалась, и как они обходятся с вами? Если только будут чем обижать, то мне сообщите. Я здесь в части с комиссаром поговорю, то он, я думаю, поможет заставить: не обижать, а помогать только.

Если буду выезжать на фронт, то я сообщу тогда. И с тем, ещё раз до свидания. Передавай привет всем знакомым. Писал письмо в три приёма, в свободное время. Пока жив и здоров. После окончания вой ны жди домой.

Только теперь Дарья вдруг вспомнила одну странную фразу, сказанную мужем в последний вечер накануне ухода на войну. Он вышел во двор покурить и долго не возвращался, а когда вернулся в дом, то, подойдя к ней, как-то неестественно бодро произнёс:

– Через три месяца, Даша, ждите от меня весточку…

Вот и дождались.

Но ни жена Дарья Макаровна, ни шестеро её детей так никогда и не узнали, что их отец, красноармеец Василий Терентьевич Полынин, без тяжких ранений провоевавший всю Гражданскую войну – сначала на Уральском, а затем на Польском фронте – был разорван немецким снарядом в первом утреннем бою под Волховом, куда накануне морозной новогодней ночью прибыли маршевые роты Вольской резервной дивизии, едва успевшие занять и обжить обледеневшие от крови траншеи.

Икона

Весною 1935 года, уже после ликвидации хуторских крестьянских хозяйств, всеобщей коллективизации и голода, по всей стране прокатилась новая волна, на сей раз – антирелигиозной борьбы. Докатилась она и до зелёных берегов речки Камышлак, неторопливо текущей среди голой равнины саратовских степей, и до белых приземистых хат Новочерниговки с её тенистыми вётлами и изогнутым широкой дугой лиманом.

Одной из главных задач государства стало воспитание «нового человека», лишённого устаревших религиозных предрассудков. Выполняя указания вышестоящих органов и опираясь на деревенских активистов из «Союза воинствующих безбожников», районная власть объявила о закрытии сельской церкви и об изъятии в пользу государства всех церковных ценностей, которые будут в ней обнаружены.

Народ, не согласный с закрытием и разорением храма, стал по ночам украдкой наведываться в его тёмное чрево в отчаянной попытке – спасти и унести всё то, что ещё можно было спасти и унести. В одну из таких ночей Василий принёс домой большую икону, выломав её из нижнего яруса иконостаса. Втащив икону в сени, Василий засветил керосиновую лампу, поднёс её к иконе и долго осматривал принесённую им большую и тяжёлую доску. Убедившись, что на лицевой стороне доски нет никаких заметных повреждений, он отыскал чистую тряпку и тщательно протёр икону с обеих сторон, и только потом занёс её в избу. Приставив икону к печи, он тихо, чтобы не разбудить детей, позвал жену.

Дарья не спала, она слышала, как вернулся Василий и по тому, как долго он возился в сенях, поняла, что вернулся он не с пустыми руками. Поднявшись с кровати, она в одной нижней рубахе и стоптанных чирках подошла к мужу. В глазах его жёлтыми зайчиками играл отражённый свет керосиновой лампы, а довольное лицо загадочно улыбалось. Кивком головы он указал ей на стоявшую у печи, «спасённую» икону. В колеблющемся жёлтом свете фитиля с большой тёмной доски на Дарью смотрели знакомые и грустные глаза другой женщины, держащей на руках своего ребёнка. В какой-то момент Дарье показалось, что изображённая на доске Богородица пристально вглядывается в неё и, как женщина, как мать, просит не оставлять её в беде…

Долгое время икона Богородицы стояла на табурете в красном углу избы под старыми, ещё дедом привезёнными из Новороссии образами, покрытыми вышитым рушником.

Растапливая по утрам печь, Дарья ежедневно молилась, стоя перед домашним иконостасом, просила у Бога прощения за грехи, здоровья и силы себе, и своим домочадцам. Вместе с ней просили у Бога милости, приходившие в гости, дед Терентий и бабка Ульяна. Василий не молился, так как был сознательным коммунистом, но жене и старикам-родителям в общении с Богом не препятствовал. Всё же, несмотря на свою сознательность, он любил всякую такую красоту в жизни, втайне любовался иконой и не позволял детям касаться её руками.

Спасаясь от полуденной жары, Василий сидел на самодельном табурете у окна в хате и, теребя в руках старую, замызганную газету, принесённую накануне из сельсовета, щурился и бормотал в большие чёрные усы неразборчивые слова. От напряжённого усердия он громко сопел перебитым ещё в Гражданскую кривым носом. Его, прокалённое солнцем, лицо почернело, и делало его старше своих тридцати восьми лет. Отмеченный белой полосой незагорелый лоб временами морщинился в преодолении умственного труда. Тёмные, обмётанные степным ветром, впалые щёки и крупный волевой подбородок ершились колючей щетиной.

У печи возилась жена – стройная, небольшого роста женщина. Её загорелое лицо было серьёзно и озабоченно. Высокий лоб был прикрыт белым, туго повязанным платком. Низко опущенные надбровные дуги почти не имели волосяного покрова, серые глаза разделял прямой тонкий нос. Дарья готовила обед для большой семьи. Её, привыкшие к работе руки, были перепачканы мукой. Раз в неделю она разводила в небольшом чугунке опару на сушёном хмеле, замешивала в широком чане тесто, потом трижды, когда тесто подходило, перемешивала его и выпекала хлеб – восемь больших румяных караваев.

От прогоревшего кизяка и первых, поставленных в печь хлебов, на всю избу шёл дурманящий, первобытный дух человеческого жилья. Василий любил в такие дни сидеть дома и наслаждаться этим – ни с чем несравнимым счастьем домашнего пребывания.

– Я вот всё думаю, Вася, – заговорила Дарья, орудуя ухватом в загнетке. – Убрать бы икону надо, а то, не ровён час, донесёт кто, тогда беды с ней не оберёмся. Спрятал бы ты её куда-нито от греха.

– Да полно тебе, мать, кто донесёт-то? – нехотя отозвался Василий, не отрываясь от газеты.

– Как кто? – Дарья разогнулась, уперев ухват рогами в пол. – Да твой же друг, Королёв, и донесёт. Анчихрист проклятый!

– Да что ты, Даша, взъелась на него?

– Что взъелась, говоришь, а за каким таким делом он даича в Озинки ездил? Думаешь, за мармаладом?

– Когда это он ездил?

– Да перед самой Троицей, аль не помнишь? Тут работы у всех – не успевали управляться, а ему в район приспичило, лошадь ему давай. И аккурат через неделю приехали эти – в фуражках, и тётку Матрёну увезли вместе с её иконами.

– Это Перетятько, что ли?

Василий оторвался от газеты и поглядел в окно. На выгоне под кустом куровника лежал сомлевший от жары ворожбетихин бычок, и тонким облепленным репьями хвостом лениво отбивался от назойливых мух.

– Её, конечно, а то кого же? Она церковные иконы у себя держала, говорят, в сарае – в сене прятала. А твой Королёв всё возле представителей этих, что из района приехали, тёрся. Вот и думай…

Василий поднялся с табурета, задвинул его ногой под стол и, подойдя к иконе, остановился в нерешительности. Пристальный взгляд Богородицы смущал его. Опустив глаза, он обхватил икону руками и, как будто взвешивая, слегка приподнял её.

– И то правда, – как-то неуверенно произнёс он. – Вот времена настали. Только куды ж её, этакую дуру, спрячешь? Всё равно найдут. Разве что закрасить?

Тонким деревянным садником Дарья вынула из печи горячий каравай пшеничного хлеба, покрытый золотистой корочкой, и выложила его на стол. Затем, смочив в холодной воде ладонь, огладила его горячую поверхность и накрыла хлеб чистым рядном, оставив «отдыхать». Сытный духмяный аромат свежего хлеба ударил в ноздри Василию.

– Тогда уж лучше на дрова её истопить? – предложила Дарья, утирая концом платка вспотевший лоб.

– Да какие там дрова из крашеной доски? – отмахнулся Василий, сглатывая аппетитно слюну. – Угар один! А доску жалко. Ты глянь, какая доска хорошая, – он перевернул икону и потряс ею перед глазами жены. – Можно куда-нито её приспособить.

Промокнув чистым полотенцем лицо и огладив руками передник, Дарья присела на лавку.

– Ну, тогда вот что, – подумав, сказала она. – Ты её, Вася, того – состругай её от греха. Доска-то и правда хорошая, на столешницу может пойти.

На том и сошлись.

Вынес Василий икону во двор, осмотрелся вокруг и, не найдя ничего более подходящего, пристроил её на гусиную клеть, подперев для устойчивости эту нехитрую конструкцию старыми вилами. Затем, пошабандав в тёмных сенях, вынес на свет плотницкий сундучок и, порывшись в нём, достал долото, шерхебель, фуганок и топор. Осмотрев разложенный инструмент, выбив деревянные клинья, удерживающие ножи в строгальниках, и поводив заскорузлым пальцем по затупившимся лезвиям, Василий принялся точить железные языки на большом каменном круге, посаженном на ворот. Точил долго, как будто нарочно тянул время, прикладывая полоски железа то одной, то другой стороной. После предварительной заточки, поплевав на замызганный обломок оселка, так же долго правил освежённые лезвия.

За это время, пропустив на сепараторе молоко, Дарья отнесла в погреб свежие сливки – для ссаживания. Затем, поставив на завалинку большую миску с горячей водой, взялась тщательно промывать чашу, барабан, лотки и сливочник сепаратора.

– Ты, Василий, прямо как на быка готовисся, – сказала она, видя неторопливую работу мужа.

– Да быка-то, пожалуй, легче забить, чем этакое сделать, – разгибая спину, ответил Василий и, скрутив цигарку, вдумчиво закурил. – Жалко, Даша, такую красоту губить, ей Богу… Картина!

– Жалко не жалко, а найдут – беды не миновать! Вон, сосед-то, Григорий, чего такого сделал? А где таперичи?

– Н-нда-а-а, – выпуская на усы дым, напрягся мыслью Василий. – Не дай Бог!

Собрав подновлённый инструмент, он подошёл к иконе, распростёртой перед ним на гусиной клети, как на плахе, и остановился, не решаясь начать своё дело. Что-то непонятное и неуловимое мешало работе и смущало его.

Этот упорный, пристальный взгляд. Да, взгляд! Спокойный, молчаливо укоряющий взгляд из темноты красочных слоёв, просветлевших на солнце, из далёкого и неизвестного ему прошлого, отринутого навсегда в кровавой борьбе, был устремлён на него. Очугуневшие вдруг руки не слушались.

Эта неожиданная заминка удивила бывшего красного конника, когда-то бесстрашно рубившегося с басмачами и поляками. «Что же это со мной?..» – подумал Василий и, потоптавшись вокруг иконы, вернулся в хату. С ухватом в руках жена хлопотала у чувала. Не оборачиваясь к мужу, Дарья поняла причину его возвращения, вздохнула и вытерла заслезившиеся от дыма глаза.

– Чего-то я как-то… не могу, Даша. Как-то не того… – как будто стыдясь своей нерешительности, невнятно произнёс Василий и, посмотрев, словно впервые, на свои заскорузлые руки, добавил. – Не поднимаются. Чуешь?

Оторвавшись от печи и взглянув снизу вверх на мужа, растерянно топтавшегося у порога, Дарья подошла к нему, дотянулась рукой до плеча и, заглянув в его большие чёрные, повинно опущенные глаза, твёрдо и вразумительно сказала: «Грех, конечно, большой, но иначе нельзя, Вася. Погубит она нас, всех погубит, если кто зайдёт да увидит. Ты же коммунист. Посадят тебя, а нам как потом жить? Об детях подумай». Помолчав, добавила: «Ну, ведь не корову же забиваешь?»

– Не корову. – выдохнул Василий и, переступив с ноги на ногу, повернул на выход.

Подойдя к иконе, он виновато посмотрел на образ, провёл по разогретой на солнце доске своей работной, умозоленной рукой, словно оглаживая корову перед дойкой; осмотрелся по сторонам и тайно перекрестился. Безмолвно лежащая Богородица смиренно ожидала своей участи. Её скорбные глаза, всё понимающие и всё знающие заранее, уже простили своего казнителя – запуганного русского мужика Василия, беспощадной большевистской борьбой доведённого до этакого греха.

Тяжело поддавалась икона. Красочные слои и пропитанный олифой левкас от времени окаменели. Лезвия инструментов тупились, скользили по гладкой поверхности доски, издавая щемящий звук и оставляя царапины на краске. Приноровившись, Василий стал насекать верхний слой топором, затем долотом, мелкими ударами отколупывал, как яичную скорлупу, слой левкаса, раздирая льняную подложку, и вновь топором выскабливал до чистой доски.

Пока муж трудился во дворе, Дарья управилась с печью. Наварила на десять ртов в большом чугуне затирухи, натомила на молоке с мукою и луком куски свежей щуки, напекла на неделю хлеба, а на опальном жару, вдогонку, испекла пирогов с паслёном. Мужа она не торопила, зная, что пока он не закончит своё сатанинское дело, от работы не прервётся.

Умаялся Василий, пока дочиста не зачистил, не снёс с доски святой лик. Устал, словно коровью тушу разделывал, рубаха на нём взмокла, густые усы запорошила белая, меловая пыль. Смахнув с тёмной, старой древесины последнюю тонкую стружку, оставленную фуганком, Василий направился через огород к речке, на ходу снимая выгоревшую, в соляных разводах, мокрую рубаху.

Спустившись к мосткам, сбросив портки и чирки, кинулся в спасительную прохладу реки и, вымахивая руками как оглоблями, переплыл на противоположную сторону. Не выходя совсем из воды, присел на отвалившийся от берега ком земли и надолго замер в неподвижности, наблюдая, как медленное течение уносит из-под ног поднятую илистую муть. Осмелевшие мальки шныряли у самых ног, не видя никакой для себя опасности. Василий вспомнил о детях, вот так же вертящихся возле ног, когда он вечерами садится отдохнуть на тёплую, ещё не остывшую от дневной жары завалинку. Ещё ему вспомнилось оставленное навсегда в другой жизни и другой земле родное село Жеребец и извилистые берега неглубокой речки, протянувшейся тонкой змейкой до самого Гуляйполя. Вспомнился и большой скалистый остров на Днепре, который он видел однажды, когда отец привозил его в Александровск. Отец называл этот остров Запорожской Сечью. Много времени прошло с тех пор, как вся многочисленная семья Терентия переехала за Волгу в сухую краснозёмную степь. Две войны пронеслись смертельным, опустошительным вихрем, два великих голода выкосили Поволжье за это время. И вот новый невидимый страх стал вползать в дома и души людей, и уже негде было от него затаиться.

Василий тряхнул головой, пытаясь освободиться от нахлынувших воспоминаний, но всё-таки что-то тяжёлое, засевшее где-то глубоко внутри, ещё давило и не отпускало, словно упрекая его в том, что сделал он нехорошее и даже постыдное дело. Он не знал, как будет объяснять старому отцу необходимость содеянной работы, и ему заранее было стыдно.

На противоположном берегу реки показалась Дарья. Она спустилась по земляным ступеням к реке, волоча за собой тяжёлую, замотанную в шабала, длинную связку. Развернув на мостках лохмоть, жена достала винтовку, припрятанную ещё с Гражданской; широко размахнувшись, закинула её в самую середину реки. Туда же – вслед – полетели две шашки в обтянутых чёрной кожей ножнах. Один из клинков, вероятно, выскользнул из ножен – они медленно всплыли и едва покачивались на мелкой водной ряби, уносимые течением.

Василий молча наблюдал за действиями жены, отрешённо застыв в неподвижной позе, не имея сил возразить и не испытывая желания сожалеть об утраченном оружии.

– Уж всё сразу – заодно! – объявила мужу Дарья, махнув рукой вслед уплывающим ножнам. – Айда обедать!

Казаки

Казачий род Полыниных, по семейным преданиям, вёл своё начало от казака Ярёмы, служившего в середине семнадцатого века в Запорожском войске, в Чигиринском полку, в Медведовской сотне, о чём имеется запись в реестровой переписи от 1648 года. С тех пор уже три века потомки чубатого казака Ярёмы служили России верой и правдой. Но ещё раньше Ярёмы в 1581 году в полковых списках казачьего войска под такой же фамилией значился некий Андрий из Турова.

По Андрусовскому перемирию 1667 года между Московским государством и Речью Посполитой, разделившему запорожские земли по Днепру, на левый берег перешли казаки, пожелавшие служить московскому православному царю. Западное, правобережное казачество оставалось подконтрольным Польше, пока через пять лет поляки не отдали казаков крымскому хану.

Левобережные казаки, с разрешения царя Алексея Михайловича, стали осваивать, заселять земли южных границ Московского государства, ставшие впоследствии территорией Харьковской, и Екатеринославской губерний. Возникали новые поселения и слободы, давшие через десятилетия начало многим городам и местечкам. Оживилась широкая, доселе безлюдная, дикая степь, раскинувшаяся между Днепром и Азовским морем, а Запорожское казачье войско стало именоваться слободским, то есть набранным из свободных поселян. Слободские казачьи полки надёжно охраняли границы России от набегов крымских и ногайских татар.

От века так повелось: передавали отцы сынам науку казацкую.

Сто лет ещё слободские казаки вместе с русской армией принимали участие в сражениях с турками под Чигирином и под Азовом, штурмовали Очаков и бились с пруссаками при Гросс-Егерсдорфе в Семилетней войне, пока царицынским указом слободское казачье войско не было упразднено, и светлейшим князем Потёмкиным не переформировано в регулярную кавалерию.

Стали Запорожские казаки российскими гусарами, уланами и драгунами. Кавалерийские полки: Ахтырский, Харьковский, Сумской, Изюмский и Чугуевский – покрыли себя славой в многочисленных битвах и сражениях Суворовских и Наполеоновских войн.

Крепостного права и помещиков казаки не знали, обрабатывали свои наделы, а кому приходил черёд, шли на военную службу. Семьи на Руси всегда были большие, многодетные. Рожали казачки детей – не считали, а сколько Бог посылал, без оглядки на то: всех ли прокормят, оденут, на ноги поставят.

История знает много примеров гибели великих государств и империй, рассыпавшихся в прах под натиском диких орд. Все они, достигнув пика своего могущества, погружались в праздность и удовольствия. Тяжёлая работа отдавалась рабам. Томясь в развлечениях, молодёжь не стремилась создавать семьи и рожать детей, и не замечала, что защищать и обеспечивать такое беззаботное существование становилось некому. Жизнь казалась прекрасным и бесконечным наслаждением, пока однажды у ворот города не появлялся враг – дикий и сильный…

Жеребец

Большое торговое село Жеребец Александровского уезда, Екатеринославской губернии, возникло на месте запорожского зимовья, располагавшегося на правом берегу реки Конка при впадении в неё тонкой и извилистой речки Жеребец. Дальше на юг, до самого моря, степь была пуста и безлюдна из-за частых набегов крымских татар. В 1770 году на месте зимовья началось строительство Кряжевой крепости, входившей в состав Днепровской укреплённой линии. Следы тех редутов ещё угадываются в контурах полей, окружённых густыми рощами, что растут на высоких холмах западной окраины Юрковки – соседнего села, бывшего аула, прилепившегося к Жеребцу по левому берегу Конки. С тех холмов на многие километры открываются необозримые зелёные дали, обильно поросшие высоким кустарником. Строители крепости, а так же отставные солдаты обустраивались и селились тут же, возле крепости. Так возникла военная слободка Жеребец, где на средства государства было сооружено 47 хат. Отставные солдаты получали земельные наделы и правительственную ссуду для приобретения лошадей и инвентаря. С 1798 года слободка была преобразована в село, а жители переведены в разряд военных поселенцев. В сорока верстах к востоку, где речка Жеребец брала своё начало, таким же незатейливым образом и в то же самое время возникло другое, прославившее себя в истории, село Гуляйполе.