Он здесь! – В средину цепи горной Вступил, и, дав ему простор, Вокруг почтительно, покорно Раздвинулись громады гор. Своим величьем им неравный, Он стал – один и, в небосклон Вперя свой взор полудержавный, Сановник гор – из Крыма он, Как из роскошного чертога, Оставив мир дремать в пыли, Приподнялся – и в царство бога Пошел посланником земли. Зеленый плащ вкруг плеч расправил И, выся темя наголо, Под гром и молнию подставил Свое открытое чело. И там, воинственный, могучий, За Крым он растет с грозой, Под мышцы схватывает тучи И блещет светлой головой.
И вот я стою на холодной вершине. Все тихо, все глухо и темно в долине. Лежит подо мною во мраке земля, А с солнцем давно переведался я, — Мне первому луч его утренний выпал, И выказал пурпур, и злато рассыпал.
Таврида-красавица вся предо мной. Стыдливо крадется к ней луч золотой И гонит слегка ее сон чародейный, Завесу тумана, как полог кисейный, Отдернул и перлы восточные ей Роняет на пряди зеленых кудрей.
Вздохнула, проснулась прелестница мира, Свой стан опоясала лентой Салгира, Цветами украсилась, грудь подняла И в зеркало моря глядится: мила! Роскошна! Полна красотою и благом! И смотрит невестой!.. А мы с Чатырдагом Глядим на красу из отчизны громов И держим над нею венец облаков.
Чатырдагские ледники
Разом здесь из жаркой сферы В резкий холод я вошел. Здесь на дне полупещеры — Снега вечного престол; А над ним немые стены, Плотно затканные мхом, Вечной стражею без смены Возвышаются кругом. Чрез отвёрстый зев утёсов Сверху в сей заклеп земной Робко входит свет дневной, Будто он лишь для расспросов: Что творится над землёй? — Послан твердью световой. Будто ринувшись с разбега По стенам на бездну снега, Мох развесился над ней Целой рощей нисходящей, Опрокинутою чащей Нитей, прядей и кистей. Что ж? До сердца ль здесь расколот Чатырдаг? – Сказать ли: вот Это сердце – снег и лёд? Нет бесстрастный этот холод Сдержан крымскою горой Под наружной лишь корой. Но и здесь не без участья К вам природа, и бесстрастья В ней законченного нет: Здесь на тяжкий стон не счастья Эхо стонет нам в ответ; Словно другом быть вам хочет, С вашим смехом захохочет, С вашим криком закричит, Вместе с вами замолчит, Сердцу в муках злополучья Шлёт созвучья и отзвучья: Вздох ваш скажет – ох, беда! — И оно вам скажет – да! Так глубоко, так сердечно! Этот воздух ледяной Прохладит так человечно Жгучий жар в груди больной; Он дыханье ваше схватит И над этим ледником Тихо, бережно покатит Пара дымчатым клубком. Этот мох цвести не станет, До цветов ему – куда? До зато он и не вянет И не блекнет никогда.
А к тому ж в иные годы Здесь, под солнечным огнём, Бал таврической природы Слишком жарок: чтоб на нём Сладко грудь свежилась ваша, Здесь мороженного чаша Для гостей припасена И природой подана. И запас другого блага Скрыт здесь – в рёбрах Чатырдага: Тех ключей, потоков, рек Не отсюда ль прыщет влага? Пей во здравье, человек! В этой груде снежных складов Лишь во времени тверда Тех клокочущих каскадов Серебристая руда; Но тепло её затронет, Перетрёт между теснин, Умягчит, и со стремнин Подтолкнёт её, уронит И струистую погонит В область дремлющих долин.
Степи
Долго шёл между горами И с раската на раскат… Горы! тесно между вами; Между вами смертный сжат;
Тесно, сердце воли просит, И от гор, от их цепей, Лёгкий конь меня уносит В необъятный мир степей. Зеленеет бархат дерна — Чисто; гладко; ровен путь; Вдоволь воздуха; просторно: Есть, где мчаться, чем дохнуть. Грудь свободна – сердце шире! Есть, где горе разнести! Здесь не то, что в душном мире: Есть, чем вздох перевести!
Бездна пажитей пространных Мелким стелется ковром; Море трав благоуханных Блещет радужно кругом. Удалой бурно – крылатый Вер летит: куда лететь? Вольный носит ароматы: Не найдёт, куда их деть. Вот он. Вот он – полн веселья — Прах взвивает и бурлит И, кочуя, от безделья Свадьбу чёртову крутит.
Не жалеет конской мочи Добрый конь мой: исполать! О, как весело скакать Вдаль, куда смотрят очи, И пространство поглощать!
Ветер вольный! брат! – поспорим! Кто достойнее венка? Полетим безводным морем! Нам арена широка. Виден холм из – за тумана, На безхолмьи великан; Видишь ветер – вон курган — И орёл летит с кургана: Там ристалищу конец; Там узнаем, чей венец: Конь иль ветр – кто обгонит?
Мчимся: степь дрожит и стонет; Тот и этот, как огонь, И лишь ветр у кургана Зашумел в листах бурьяна — У кургана фыркнул конь.
Коса
Я видел: бережно, за рамой, под стеклом, Хранились древности остатки дорогие — Венцы блестящие, запястья золотые И вазы чудные уставлены кругом, И всё, что отдали курганы и гробницы — Амфоры пирные и скорбные слезницы, И всё была свежа их редкая краса; Но средь венцов и чаш, в роскошном их собранье, Влекла к себе моё несытое вниманье От женской головы отъятая коса, Достойная любви, восторгов и стенаний, Густая, чёрная, сплетённая в три грани, Из страшной тьмы могил исшедшая на свет И неизмятая под тысячами лет, Меж тем как столько кос и с царственной красою Иссеклось времени нещадною косою. Нетленный блеск венцов меня не изумлял; Не диво было мне, что эти диадимы Прошли ряды веков, все в целости хранимы. В них рдело золото – прельстительный металл! Он время соблазнит, и вечность он подкупит, И та ему удел нетления уступит. Но эта прядь волос… Ужели и она Всевластной прелестью над временем сильна? И вечность жадная на этот дар прекрасной Глядела издали с улыбкой сладострастной? Где ж светлые глаза той дивной головы, С которой волосы остались нам?.. Увы! Глаза… они весь мир, быть может, обольщали, Диктаторов, царей и консулов смущали, Огни кровавых войн вздувая и туша, Глаза, где было всё: свет, жизнь, любовь, душа, Где лик небес сверкал, бессмертье пировало, — О, дайте мне узреть хоть их волшебный след! И тихо высказал осклабленный скелет На жёлтом черепе два страшные провала.
Прости
Прости, волшебный край, прости! На кратком жизненном пути Едва ль тебя я снова встречу, Да и зачем?.. я не замечу И не найду в тебе тогда Того, что видел ныне – да! Ты будешь цвесть, ты вечно молод, А мне вторично – не цвести: Тогда в тебя вознёс бы холод… Прости, волшебный край, прости!
Южная ночь (писано в Одессе)
Лёгкий сумрак. Сень акаций. Берег моря, плеск волны; И с лазурной вышины Свет лампады муз и граций — Упоительной луны.
Там, чернея над заливом, Мачт подъемлются леса; На земли ж – земли ж краса — Тополь ростом горделивым Измеряет небеса.
Горячей дыханья девы, Меж землёй и небом сжат, Сладкий воздух; в нём дрожат Итальянские напевы; В нём трепещет аромат.
А луна? – Луна здесь греет, Хочет солнцем быть луна; Соблазнительно – пышна Грудь томит и чары деет Блеском сладостным она.
Злая ночь златого юга! Блещешь лютой ты красой: Ты сменила холод мой Жаром страшного недуга — Одиночества тоской.
Сердце, вспомнив сон заветной, Жаждешь вновь – кого-нибудь… Тщетно! Не о ком вздохнуть! И любовью беспредметной Высоко взметалась грудь.
Прочь, томительная нега! Там – целебный север мой Возвратит душе больной В лоне вьюг, на глыбах снега Силу мыслей и покой.
К А-е П-е Г-г (по возвращении из Крыма)
В стране, где ясными лучами Живее плещут небеса, Есть между морем и горами Земли роскошной полоса. Я там бродил, и дум порывы Невольно к вам я устремлял, Когда под лавры и оливы Главу тревожную склонял. Там, часто я в разгуле диком, Широко плавая в мечтах, Вас призывал безумным криком, — И эхо вторило в горах. О вас я думах там, где влага Фонтанов сладостных шумит, Там, где гиганта – Чатырдага Глава над тучами парит, Там, где по яхонту эфира Гуляют вольные орлы, Где путь себе хрусталь Салгира Прошиб из мраморной скалы; — Там, средь природы колоссальной, На высях гор, на рёбрах скал, Оставил я свой след печальной И ваше имя начертал; И после – из долин метались Мои глаза на высоты, Где мною врезаны остались Те драгоценные черты: Они в лазури утопали, А я смотрел издалека, Как солнца там лучи играли Или свивались облака.
Блеснёт весна иного года, И может быть в счастливый час Тавриды смелая природа В свои объятья примет вас. Привычный к высям и оврагам, Над дольней бездной, в свой черёд, Татарский конь надёжным шагом Вас в область молний вознесёт — И вы найдёте те скрижали, Где, проясняя свой удел И сердца тайные печали, Я ваше имя впечатлел. Быть может, это начертанье — Скалам мной вверенный залог — Пробудит в вас воспоминанье О том, кто вас забыть не мог…
Но я боюсь: тех высей темя Обвалом в бездну упадёт, Или завистливое время Черты заветные сотрёт, Иль, кроя мраком свет лазури И раздирая облака, Изгладит их ревнивой бури Неотразимая рука, — И не избегну я забвенья, И, скрыта в прахе разрушенья, Заветной надписи лишась, Порой под вашими стопами Мелькнёт не узнанная вами Могила дум моих об вас.
Е. Н. Ш…ой (при доставлении засохших крымских растений)
Пируя праздник возвращенья, Обет мой выполнить спешу, И юга светлого растенья Я вам сердечно приношу. Там флора пышная предстала Мне в блеске новой красоты; Я рвал цветы – рука дрожала И их застенчиво срывала: Я не привык срывать цветы. Они пред вами, где ж приветный, Чудесный запах южных роз? Увы! Безжизненный, безцветный Я только прах их вам привез: Отрыв от почвы им смертелен, И вот из скудных сих даров Лишь мох остался свеж и зелен От чатырдагских ледников — Затем, что с ним не зналась нега; Где солнца луч не забегал, Он там над бездной льдов и снега Утёсов рёбра пеленал; Да моря чудные растенья, Как вживе, странный образ свой Хранят – затем, что с дня рожденья Они средь влаги и волненья Знакомы с мрачной глубиной.
Ещё чёрные
О, как быстра твоих очей Огнём напитанная влага! В них всё – и тысячи смертей И море жизненного блага. Они, одетые черно, Горят во мраке сей одежды; Сей траур им носить дано По тем, которым суждено От их погибнуть без надежды. Быть может, в сумраке земном Их пламя для того явилось, Чтоб небо звёзд твоих огнём Перед землёю не гордилось, Или оттоль, где звёзд ряды Крестят эфир лучей браздами, Упали белых две звезды И стали чёрными звездами. Порой, в таинственной тени, Слегка склонённые, они, Роняя трепетные взгляды, Сияньем теплятся святым, Как две глубокие лампады, Елеем полные густым, — И укротив желаний битву И бурю помыслов земных, Поклонник в трепете при них Становит сердце на молитву. Порой в них страсть: ограждены Двойными иглами ресницы, Они на мир наведены И смотрят ужасом темницы, Где через эти два окна Чернеет страшно глубина, — И поглотить мир целый хочет Та всеобъемлющая мгла, И там кипящая клокочет Густая, чёрная смола; Там ад; – но муки роковые Рад каждый взять себе на часть, Чтоб только этот ад попасть, Проникнуть в бездны огневые, Отдаться демонам во власть, Истратить разом жизни силы, Перекипеть, перегореть, Кончаясь, трепетать и млеть, И, как в бездонных две могилы, Всё в те глаза смотреть – смотреть.
Вот как это было (посвящено Майковым)
Летом протёкшим, при всходе румяного солнца, Я удалился к холмам благодатным. Селенье Мирно, гляжу, почиваю над озером ясным. Дай, посещу рыбарей простодушных обитель! Вижу, пуста одинокая хижина. – «Где же, Жильцы этой хаты пустынной?» — Там, – отвечали мне, – там! – И рукой указали Путь к светловодному озеру. Тихо спустился К берегу злачному я и узрел там Николая — Рыбаря мирного: в мокрой одежде у брега Плот он сколачивал, тяжкие брёвна ворочал; Ветром власы его были размётаны; лёсы, Крючья и гибкие трости – орудия ловли — Возле покоились. Тут его юные чада Одаль недвижно стояли и удили рыбу, Оком прилежным судя, в созерцаньи глубоком, Лёгкий, живой поплавок и движение зыби. Знал я их: все они в старое время, бывало, С высшим художеством знались, талантливы были, Ведали книжное дело и всякую мудрость, — Бросили всё – и забавы, и жизнь городскую, Утро и полдень и вечер проводят на ловле. Странное дело! – помыслил я – что за причина? Только помыслил – челнок, погляжу, уж, отчалил, Влажным лобзанием целуются с озеров вёсла: Сам я не ведаю, как в челноке очутился. Стали на якоре; дали мне уду; закинул: Бич власяной расхлестнул рябоватые струйки, Груз побежал в глубину, поплавок закачался, Словно малютка в люльке хрустальной; невольно Я загляделся на влагу струистую: сверху Искры, а глубже – так тёмно, таинственно, чудно, Точно, как в очи красавицы смотришь, и взору Взором любви глубина отвечает, скрывая Уды зубристое жало в загадочных персях. Вдруг – задрожала рука – поплавок окунулся, Стукнуло сердце и замерло… Выдернул: окунь! Бьётся, трепещет на верном крючке и, сверкая, Брызжет мне в лицо студёными перлами влаги. Снова закинул… Уж солнце давно закатилось, Лес потемнел, и затеплились божьи лампады — Звёзды небесные, – ловля ещё продолжалась. «Ваш я отныне, – сказал рыбакам я любезным, — Брошу неверную лиру и деву забуду — Петую мной чернокудрую светлую деву, Или – быть может… опять проглянула надежда!.. Удой поймаю её вероломное сердце — Знаю: она их огня его бросила в воду. Ваш я отныне – смиренный сотрудник – ваш рыбарь».