Ночью

Владимир Короленко
Ночью

– Ну врешь… ну вот и врешь! – горячо вступалась за Васю Маша. – Я сама слышала, папа говорил в гостиной, что мама – краденая и что ее хотели отнять.

– Нет, не краденая… нет, не краденая! – упрямо твердил Мордик.

– Значит, по-твоему, папа солгал, скажи: солгал? – наступала горячо Маша.

– Папа смеялся, а вы, дураки, верите!.. Что взяла?.. И козла не было, – все это одни выдумки и враки и не может быть…

– Нет, не враки, нет не «не может быть», а ты – противный спорщик, гадкий Мордик!..

– Враки, враки, враки!.. – твердил Марк с холодным озлоблением.

– Не враки, не враки, не враки!.. – старалась переспорить его Маша, а маленькая Шура, всегдашняя сторонница сестры, начинала плакать.

Шум будил няньку… Но если даже этого не случалось, беседа все же была совершенно испорчена. Дети в эту минуту ненавидели Мордика, как и тогда, когда они с трудом возводили карточные домики, а он упрямо стрелял в них каждый раз из угла бумажными шариками.

Фантастические домики Голована тоже рушились от скептического прикосновения, и дети расходились от свечки в кислом и охлажденном настроении. Вася огорчался до слез, тем более, что он понимал, в сущности, что Мордик, пожалуй, прав. Но только дело-то не в этом. И Вася тоже прав, и он вовсе не лгун. И потом: как же не было козла, когда козел был наверное, и мама сама говорила?..

V

Подойдя теперь к свече, Марк первым делом изловчился и щелкнул одного из тараканов так ловко, что тот несколько раз перевернулся в воздухе и, как шальной, побежал в угол.

Марк держался смело и свободно. Не особенно красивые черты производили впечатление уверенности и некоторой положительности. Вася был любимцем матери, Марк – отца, который любил его за положительность и храбрость. Он не боялся темной комнаты, не боялся холодной воды, кидался в реку так же свободно, как и взбирался на полок жарко натопленной бани. Между тем воображение у Васи настраивалось уже заранее; заранее он пожимался от холода, и от этого, казалось, самая кожа делалась у него чувствительнее; он дрожал от холода там, где Марку было только прохладно, и обжигался тогда, когда Марк утверждал, стоя во весь рост на полке, что ему «ничего не жарко». Впрочем, исключая случаи, вроде вышеприведенного, братья были очень дружны и понимали друг друга с полуслова, а иногда и без слов.

– Ну, что, видел опять? – спросил Мордик.

– Зеленого? – видел.

– Врешь, я думаю.

– Ей-богу, видел.

– Ну?

– Ничего не лгу! Видел, больше ничего… Без лица.

– Из бумаги?

– Как будто… не надо говорить.

– Вот глупости! Я не боюсь. Чего же бояться, если он из картона? Ну, ты, зеленый, выходи! – храбрился он, повернувшись к дверям. Однако вид черной темноты подействовал и на него; он отвернулся и добавил уже тише: – Я бы его разодрал, больше ничего.

Вася поспешил переменить разговор.

– А тебе кажется странно? – спросил он.

Мордик подумал.

– В самом деле, кажется. А тебе?

– И мне кажется. Отчего бы это?

– Оттого, что… на дворе ветер, – сказал Мордик, прислушиваясь к шелесту листьев.

– И дождь шел большой. И теперь еще идет, но поменьше. Но это не оттого. А кажется тебе, – живо прибавил он, – что это шелестят листом бумаги… о-о-ог-ромным?

Мордик прислушался и сказал:

– Нет, не кажется.

– А кажется тебе, что это сыплют зерно в бочку?

Мордик опять послушал.

– Вовсе не кажется, потому что это ветер.

– А мне иногда кажется. Но, все-таки, сегодня странно не от этого.

– А отчего?

– Не знаю. Знал, да забыл. Теперь не знаю.

– И я не знаю.

Оба помолчали.

В это время на другой половине дома, отделенной длинным коридором, скрипнула быстро отворенная дверь.

Ей отозвалась в детской оконная рама, пламя свечи колыхнулось, и дверь опять захлопнулась.

– Слышал? – спросил Вася.

– Да, слышал… Постой-ка.

Действительно, в несколько мгновений, пока дверь открывалась и закрывалась, с другой половины донеслись каким-то комком смешанные звуки. Очевидно, там не спали и, пожалуй, не ложились всю ночь. Чей-то голос требовал воды, кто-то даже голосил и плакал, кто-то стонал… При последнем звуке у мальчиков сердца забились тревожно.

– Знаешь, что это там? – живо спросил Вася.

– Знаю. У мамы скоро родится девочка.

– А может, мальчик.

– Н-ну… может и мальчик.

Мордик помнил два случая рождения, и оба раза это были девочки. Потому ему и теперь казалось, что должна родиться непременно девочка. Впрочем, так как он помнил рождение девочек, а своего и Васина не помнил, то порой ему приходила в голову неосновательная идея, что рождались только девочки, потому было время, когда их вовсе не было. А они, мальчики, никогда не родились и всегда были. Он не особенно верил сам в эту теорию, но она возвышала его в собственном мнении и давала преимущество перед девочками, которые тоже хотели бы «всегда быть», но должны были смириться перед недавностью факта рождения Шуры.

– Вот отчего и кажется странно… – сказал опять Вася.

– Вре-ешь… – протянул было Мордик, но потом согласился: – а пожалуй, твоя правда.

– Конечно, от этого. Видишь, там никто не ложился. И потом ведь это всегда бывает странно…

Оба задумались.

– Вдруг не было девочки, вдруг есть… – сказал Голован.

– Да, – повторил и Мордик, – вдруг не было, вдруг есть… Странно: откуда берутся?.. Постой, я знаю, – поторопился он с открытием: – подкидывают!

Объяснение было просто, но не удовлетворительно.

– Нет, – сказал Голован.

– Отчего это нет?

– Оттого что… оттого… вот отчего нет: потому что откуда же тот человек возьмет, который подкинет?

– Он у другого.

– А другой?

– Еще у кого-нибудь.

– А еще кто-нибудь где возьмет?

– Н-не знаю… Няня говорит: меня под лопухом нашли. Пустяки, я думаю.

– Конечно, глупости. Кто туда положит ребенка? И насчет золотой нитки… будто на золотой нитке спускают, – тоже глупости.

– Уж эта старая скажет!.. Ну, а как по-твоему: откуда?

– Конечно, с того света.

Мордик задумался. Мысль показалась ему очень простой и ясной… Понятно: на этот свет попадают с того света.

– Ну, а как?

– Может быть, приносят ангелы.

– Ангелов, может, еще и нет.

– Ну, уж это ты не говори. Это грех. Уж это все знают, что есть.

– А дядя Михаил…

– Мало ли что. Когда люди видели…

– Кто видел?

– Многие видели. Я тоже видел… во сне…

– Какой он?

– Белый-белый. Летел от сада Выговских, все с дерева на дерево, а потом перелетел через огород, через площадь. А я смотрю, где он сядет. Сел на крышу на лавчонке Мошка и стал трепыхать крыльями. Потом снялся и полетел далеко-далеко.

– Хорошо летает?

– Отлично. Я потом говорю Мошку: я видел во сне, что на твоей крыше сидел ангел.

– А Мошко что?

– А Мошко говорит: ай-вай, какая важность! У меня каждый шабаш бывают в доме ангелы, а черти насядут на крышу, все равно как галки на старую тополю…

– Хвастает.

– Н-нет, едва ли. У евреев многое бывает. А помнишь Юдка?

VI

Юдка был огромный жид, с громадною бородой и страшными полупомешанными глазами. Он разносил по домам лучшие сорта муки и продавал ее в розницу. Отмерив муку гарнцами, он потом прикидывал еще по щепотке – «для деток, для кухарки, для няньки, для кошки, для мышки». При этом его борода тряслась, а глаза вращались в орбитах. Как только его громадная фигура с мешком на согнутой спине являлась в воротах, детьми овладевало ощущение ужаса и любопытства. Они дрожали перед Юдкой, но не могли себе отказать в удовольствии посмотреть, как Юдка будет прикидывать «на кошку, на мышку». Он ходил каждую неделю и каждый раз производил на детей чрезвычайно сильное впечатление.

Как-то однажды Юдка вдруг исчез и не являлся несколько недель И мать, и дети сильно недоумевали и думали, что старый жид умер. Оказалось другое, а именно в судный день Юдку схватил жидовский чорт, известный в народе под именем Хапуна. На кухне рассказывали историю со всеми подробностями. В судный день евреи собираются к вечеру в синагогу, оставляя «патынки» (туфли) у входа. Потом зажигают множество свечей, закрывают глаза и начинают жалобно кричать от страха. В это время Хапун на них налетает, как коршун, и хватает одного. Потом, когда выходят из синагоги, все разбирают свои патынки, но одна пара всегда остается. В этот раз остались громадные патынки старого Юдки, а потому все узнали, что Юдку схватил Хапун.

Потом Юдка вдруг опять появился, но он хромал и казался разбитым, а дети его стали бояться еще больше. Оказалось, что Юдку спас его приятель мельник из Кодни. Мельник этот вышел вечером на свою греблю и стоял спокойно, почесывая брюхо и слушая, как вода шумит в потоках и бугай бухает в очеретах. А вечер был ясный. Вдруг видит: летит «какое-то» по небу. Присмотрелся, а это Хапун тащит огромного жида. «Ну, – думает мельник, – другого такого крупного жида не найти. Не иначе только Хапун моего покупателя, старого Юдку, на этот раз сцапал». Конечно, если бы не то, что Юдка всегда брал у мельника муку, никогда мельник не стал бы вмешиваться в это дело. Но тут он-таки пожалел старого знакомого.

Поэтому, затопав ногами, он крикнул вдруг во весь голос: «Кинь, это мое!» Хапун выпустил ношу и взвился кверху, трепыхая крыльями, как молодой шуляк, по которому выстрелили из ружья (голос у коднинского мельника-таки мое почтение!). А бедный жид со всего размаху шлепнулся на греблю и сильно расшибся.

Юдка был налицо, и все видели, что он действительно хромал после этого происшествия. Поэтому и Мордик не стал спорить: действительно, у евреев многое бывает. Кроме того, напоминание об Юдке и вообще рассеяло в нем зачатки скептического упрямства.

– Да, так вот тогда Мошко много мне рассказывал… и то, как родятся дети.

 

– Ну?

– Он говорит, у бога есть два ангела: один вынимает из людей душу, а другой приносит новые души с того света. Вот когда надо у кого-нибудь родиться ребенку, та женщина делается больна.

– Отчего?

– А оттого, что бог посылает обоих ангелов: марш оба на землю к таким-то людям и ждите моего приказа. Если на тех людей бог не сердится, то говорит: положите ребенка около матери и ступайте оба назад. Тогда мать опять выздоравливает. А иногда говорит: возьми ты, смерть, душу у матери. И тогда мать умирает. А иногда говорит: возьми и мать, и ребенка, – тогда оба умирают.

– А знаешь что, – добавил Голован, – может, это и правда, потому что всегда боятся, когда надо ребенку родиться, и мама недавно говорила: а может, я умру.

– А тетя Катя и умерла.

– Ну, вот видишь.

– Должно быть, этот ангел страшный?

– Нет, зачем… я думаю, не очень страшный. Ведь он не по своей воле. Думаешь, ему очень приятно, когда через него все плачут? Да что ж ему делать? Бог велит, – он должен слушаться. Он ведь не от себя.

Рейтинг@Mail.ru