Владимир Черепкин Близь и даль

— Пойдёт одна, — сказал он, возвратившись с небольшой иконой в руке и, махнув рукой Сашке, быстро направился через двор на улицу. Сашка стремглав проследовал за ним.

— Шеф такую с руками оторвёт, — сиял Игорь, когда они рассматривали добычу за стеной бани, — для тебя это пока — тёмный лес. Ну ничего, со временем наблатыкаешься, — подбадривал он, ещё больше оробевшего, приятеля.

— Принеси-ка быстрей какую-нибудь тряпицу, чтобы завернуть, — послал он домой Сашку…

Они спрятали икону в бурьяне за баней, и пошли продолжать празднование…

На другой день Сашка проснулся рано. Голова болела и кружилась. Ко всему вспомнилось содеянное, и на душе ужасающе заскребло. — Чёрт бы побрал, связался тоже с этим городом, — думал расстроенный парень, — лучше бы уж оставаться здесь… Да тоже и здесь не сладко, — утешал он себя — ну, что будет, то и будет, чему быть — не миновать.

Вскоре проснулся и Игорь, и мать стала накрывать стол.

— Садитесь гости завтракать, — ласково говорила, чай, болят? Вино ведь надвое растворено: на веселье и на похмелье.

Игорь с Сашкой быстро натянули штаны, пополоскались у рукомойника и, довершив прочие утренние обязанности, сели за стол.

После двух опрокинутых в рот заветных стопок и обильной закуски Сашка немного успокоился, слегка повеселел.

Скрипнула дверь, в комнату вошла соседка, тётка Марья и Сашку внутри здорово передёрнуло, но он взял себя в руки и вида не показал.

— А, Марья, садись за стол, я ведь тебя ещё вчера ждала, ты же званая была. Чего рожу-то воротишь, долго не заходишь, или обидела тебя чем?

Марья села на край поданного стула, несколько призадумавшись, заговорила:

— Так ведь, хорош гость, если редко ходит.

— А ты давай почаще ходи, ты мне всегда хороша, а уж в праздники, — тем более.

— Так ведь, горький в миру не годится на пиру. Я вчерась-то не пошла со своими делами, а сегодня, вроде как праздник к концу, так вот и зашла.

— А что за горе случилось-то? Давай рассказывай?

— Да обокрали меня, Танюшка милая. Вечером, пока к Васильевым ходила за молоком. Прихожу домой, а иконы одной нет. Что за зараза взяла, руки бы оторвать. И подумать не знаю на кого, — гостей целая деревня. Из озорства ли, или ещё для чего, — не знаю, но иконы одной нет.

Мать строго взглянула на Сашку, повысила голос: — Это не вы озоруете?

— Нет, что ты, совсем что ли? — не показывал вида сынок.

— Да нет! — убедительно вторил приятель.

— Конечно, нет, Сашка-то этого не сделает, — уверенно заступилась тётка Марья, — я вить его с пелёнок, почитай, знаю. Это уж чьи-нибудь пьяницы, понаехали тут на нашу голову. А так-то, кому она нужна, иконы-то старые…

Ну, да ладно, хоть всё вздыхай. Хорошо ещё тех, что поновей не взяли. Особенно за самую хорошую я рада, за Николая Угодника. Почти новая у меня, — совсем недавно её купила.

Игорь незаметно подмигнул Сашке, мол, всё в порядке, считай, что повезло…

С хорошим настроением они покинули деревню и прибыли в город.

Но дальше дело приняло совсем невесёлый поворот. Когда Игорь уже сбыл икону и рассчитался за неё с приятелем, перекупщика арестовали, и ребята с тревогой стали ожидать последствий.

Они не замедлили появиться. Вскоре арестовали и Игоря. Тот товарища не выдал, — взял всю вину на себя. Но вскоре допросили и Сашку, и он, как говорится, «раскололся» и рассказал всё, как было.

До суда его отпустили. И быть бы ему это время на свободе, но устроил парень сразу после допроса пьяный скандал в питейном заведении и попал в милицию. После этого на свободе его оставлять уже не решились и поместили за решётку.

Милицейскую камеру, где он оказался, Сашка запомнил в больших подробностях и надолго, — уж очень впечатляющи там были условия и контингент. Сказать, что было тесно, так это, как говорится, ничего не сказать, — тесно было настолько, что если бы все встали и сошли с общих деревянных нар, то большинство не смогло бы найти для своего стояния места.

В камере было человек пятнадцать. Большинство лежало на этих нарах, подстелив под себя верхнюю одежду, остальные прохаживались, задевая, и придерживая друг друга, между нарами и камерной стеной.

— Курить есть? — спросили из тёмного угла.

Сашка нащупал в кармане помятую пачку, бросил в тот угол. Сгрудившись над ней, задержанные достали несколько сигарет и пачку вернули. Стали раскуривать добычу.

— На всех. Курево надо беречь, и ты береги, старайся курить чинарики — сказал, повернувшись к Сашке лицом, смачно вдыхающий долгожданный дым и приостановившийся от ходьбы, парень в красном свитере.

— Ты за что здесь? — обратился он снова к Сашке, сделав несколько затяжек и передав окурок соседу.

— Да икону в деревне у бабки стащили.

Парень понимающе кивнул.

— А ты за что?

— Я за убийство.

— Серьёзно?

— Какие тут могут быть шутки…

— Случайность, — продолжал он, подумав, — на поезде, сопровождающим грузов работал. После смены пистолет не сдал. А тут приятель ко мне заявился. Я в шутку навёл на него. И на курок-то не хотел нажимать, но как-то получилось, — и «бах». И всё. Теперь уж назад не отыграешь. Как взвёл, как патрон там оказался? — не пойму. Да что уж теперь! — махнул он в отчаянии рукой.

Затем резко потряс головой, махнул ещё раз рукой и нервно заходил по проходу.

— А ты из наших значит, — из воров? — спросил Сашку с нар большой крепкий смуглолицый человек и, подвинув свёрнутую куртку к самой стене, подпёр её черноволосой головой, — первая ходка, вижу.

Сашка кивнул.

— Ну, ничего, натаскаешься. Сюда только раз попасть — и пошло поехало. Сюда, как говорится, вход широкий, а выход узкий, — и сюда, за решётку и в эту воровскую жизнь…

— Весёлое дело — воровство, — продолжал он через паузу, несколько задумчиво, — и всё же есть в нём какая-то неприятность и подлость. Мы раз спёрли у мужика сумку на вокзале, а он, оказывается, дочь в больницу вёз в Москву, и оставили людей без денег и без билетов. Ну, а нам-то откуда было тогда знать?!…

— Но, что поделаешь, такова наша жизнь, — закончил он, вздохнув, и, закрыв глаза, замолчал, возможно, крепко задумавшись.

В распахнувшемся дверном оконце появилась часть красного, одутловатого лица надзирательницы: — Чай и хлеб получите, уважаемые. Вот хлеб. Давайте кружки сюда, — сейчас я вам написаю.

Камера загудела: — Мы тебе написаем, тварь мордастая, — до дома не доползёшь!

— Да я так, — улыбнулась надзирательница, — вам уж и пошутить нельзя.

— Шути, да знай меру, — примирительно проворчали в камере.

От окошечка потянулись по рукам, дымящиеся паром кружки и серёдки чёрного хлеба.

— Ну, на здоровье! — подмигнул Сашке смуглолицый, неторопливо прихлёбывая из кружки, — один декабрист писал, как их гнали в Сибирь. Так вот, жаловался: дают, говорит, нам на день всего по буханке хлеба да по паре фунтов колбасы. Вот истинный крест. Сам читал. А тут по кусочку хлеба, да кружке чая чуть сладкого. Эх, и времечко пошло, прогресс, мать его!..

Перекусив, люди несколько ободрились, слегка повеселели, стали вспоминать зоны, где им пришлось «отсидки» проводить. Вспоминали начальников, общих знакомых, многие из которых ещё там «торчат», ну а некоторые и на свободе уже «дрягаются».

— А интересно, убегают с зоны, бывают случаи? — поинтересовался, молодой парень, — шофёр, день назад совершивший со смертельным исходом аварию.

— Бывают, — кивнул смуглолицый. — У нас одному собрали летательный аппарат из бензопилы. Ну, пропеллер, лямки к аппарату приделали. Он, значит, его на спину и попёр. Через ограждение перелетел и свалился. Тут его и взяли с переломанной ногой. А то один добежал аж до Архангельска и чуть за границу не утёк. Забрался в порту на теплоход. Его там лесом при погрузке завалили. И до отправки минуты какие-то оставались, когда мусора нагрянули. Ну и что, значит, — стали искать, по надстройкам не нашли, пошли брёвна паром ошпаривать. Ну, он там и заорал благим матом — нашёлся.

А то убежали раз, — но я этому не свидетель — менты сказывали. Свалили, значит, трое, а побег организовал эстонец — националист. Ушли куда-то далеко, и он там им говорит: я вас вывел, а теперь, мол, давайте сами, — а я своей дорогой пойду. Ну и что?! — тех двоих через неделю привезли, а этого и след простыл. Всё у него было рассчитано. Умный мужик, — добрался до своих, а там попробуй — достань у лесных братьев… Вот так-то у них, — подытожил он после короткой паузы, и, вздохнув, добавил, — ну, давайте, корешки, поспим, — и тяжело повернулся к стене.

В камере повисла тишина.

Когда Сашка проснулся, там уже никто не спал, — курили, вполголоса разговаривали.

После продолжительного ночного забвения, где ему снилась нормальная человеческая жизнь с обычными повседневными заботами, вдруг явилась суровая реальность. Под горло подкатил ком.

— Ну, ты и дрыхнуть! — сказал, взглянув на него, лежавший по соседству, шофёр, — я так почти и не спал, только чуть задремлю — сразу кровь вижу, мертвецов, — аж передёрнет всего!

— Ну, а ты хоть чего видел во сне, вижу: что-то недоброе, осунулся-то вдруг весь? — спросил, посмотрев на Сашку, смуглолицый.

Сашке вдруг вспомнился ещё один короткий предутренний сон: — Да снилось, что выкрал я у милиции все на меня бумаги и сжёг, — чуть повеселев, сказал он.

— Сон, вообще-то неплохой, — коротко кивая, сказал смуглолицый, — не переживай, много не дадут. А вообще-то у нас самым счастливым ночным видением церковь считается. Это к скорому освобождению.

Но Сашке снова стало дурно и не до разговоров, — опять на сердце тяжко навалилась его беда. Он стрельнул у кого-то чинарик, и, опустив голову и жадно вдыхая дым, стал ходить по, свободному пока ещё, узкому камерному проходу.

На какое-то время организм давал отдохнуть, притупляя чувство горечи. Тогда парень обдумывал, как вести себя на суде. Но перерыв длился не долго, — душевный груз возвращался, сдавливая разум тупой, тяжёлой тоской.

Вскоре шофёра и Сашку вызвали к дежурному. Там были ещё двое арестованных. Вооруженный сержант объявил им, что повезёт их в тюрьму, строго и громко предупредив, что шаг в сторону будет считать побегом и стрелять начнёт сразу и без предупреждения, на что один из арестованных усмехнулся.

— Я серьёзно говорю! — ещё больше повысив голос, сказал конвоир, — шутки и веселье здесь неуместны. На выход, вперёд!..

Их доставили «воронком» в тюрьму. Потом строем повели уже за закрытыми её воротами. Зловеще скрипели многочисленные внутренние замки, двери. Со стен, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, двор озирали автоматические телекамеры.

Арестованных завели в тамбур, состоящий из четырёх мрачных, шероховатых бетонных стен и металлической сетки вместо крыши.

Сержант кивнул принимающему офицеру на того, усмехнувшегося парня:

— Весёлый, — на всё ему смешно.

— А мы его здесь научим родину любить, — подмигнул сержанту офицер, на что арестованный опять улыбнулся.

— Ах ты, сынок! — вскипел офицер, двинув вперёд корпус, — здесь не у тёщи на блинах, быстро порядку научим! Ну, что глаза-то пялишь? — Быстро в наручники его! — резко повернул он в сторону раскрытой двери голову…

Вскоре парень был в наручниках. Охранники, заперев дверь, ушли.

— Я знаю эту штуку, — сказал закованный, заинтересовавшимся его наручниками, друзьям по несчастью, — главное — поменьше их дёргать да шевелить, они самозатягивающиеся. Вообще-то, уже крепко жмут. Ну, ничего, снимут — куда денутся.

Минут через тридцать за ними пришли, с закованного сняли наручники, повели всех в баню. После неё завели в большое помещение, где они из кучи старого постельного хлама выбрали себе боле — менее подходящие матрасы, подушки, одеяла. Навьюченных тем добром, провели их по длинным металлическим, огороженным металлическими же сетками и арматурой лестницам через несколько этажей и, наконец, доставили в камеру.

Там стояли четыре койки в два яруса. На них они сбросили свои постельные принадлежности и одновременно с лязгом закрываемой двери и скрипом замка плюхнулись рядом со свёрнутым тряпьём на сетки коек.

Переведя дух, осмотрели своё новое жилище. На подоконнике, нашли, заботливо оставленную кем-то, коробку с длинными, рассчитанными на докуривание, чинариками и с наслаждением закурили.

Из вмонтированного в стену динамика вдруг грянула песня «У меня сегодня день такой счастливый», чем вызвала у парней дружный, впервые за эти дни исторгаемый, громкий смех.

Сашка расположился на нижней койке. Лежать не хотелось, а сидеть было неудобно, — голова упиралась в верхний ярус.

— Ну, и сделают же, — никакого удобства, — возмутился он, переходя к, едва пропускающему уличный свет, оборудованному жалюзями, окну.

— Удобства тоже захотел! — усмехнулся тот, которому надевали наручники, развалившийся в крайней от окна, нижней койке, — ты видел какие стены в том тамбуре, какими шляпками обмазаны? Это, чтоб нам жизнь раем не казалась.

— А интересно: какой толщины стены? — поинтересовался шофёр.

— Да, наверное около метра, — отозвался тот.

— Между прочим, в Хиросиме, в районе взрыва, только заключённые не пострадали, — добавил верхний Сашкин сосед. После чего предложил познакомиться.

Сокамерники встали, сгрудились, обменялись рукопожатьями, назвали свои имена.

Сашкин верхний сосед оказался начальником ОКСа завода и находился под следствием за «денежные махинации в особо крупных размерах». Звали его Сергей. Парень, на которого надевали наручники, обвинялся по той же статье. Он был студентом и где-то на Севере, во время студенческих летних работ, вместе с руководителем их отряда — преподавателем и местным начальством занимался приписками. Он представился Андреем.

Шофёра Сашка уже боле — менее знал по бывшей камере. Звали его Колькой.

— А тебе хоть воровать-то было на что? На пропой? — спросил у Сашки, когда все улеглись, свесив с верхнего яруса голову, Сергей.

— А на что же ещё? Да и так, на житьё — бытьё, — буркнул снизу тот.

— А пьёшь-то, поди, красноту дешёвую? — продолжал допытывать сосед.

— Конечно, а что же ещё. Ну, и водку.

— Ну, не знаю. Я, например, пью в ресторане, и хорошие вина. Я пью, что бы снять напряжение. Что бы просто отдохнуть. Понимаешь?! А чтоб: нажраться, да ходить с пьяной рожей, с посоловевшими глазами — вещь не по мне. Я такое дело совсем не принимаю.

— А если не пьянеть, так зачем тогда и пить? — удивлённо возражал Сашка, — это тогда лучше лимонад употреблять, — и вкуснее, и дешевле и пьяным не будешь.

— Ах, вон, — у тебя своя правда, — произнёс начальник и отступился. Но несколько помолчав, продолжил речь, обращаясь уже ко всем присутствующим: — Я слышал, в зонах, так называемые, «повязочники» есть. Срок им могут убавить. И боле — менее престижно. Надо бы получше узнать про то.

— Да их, говорят, не любят там, — откликнулся с другой верхней койки Андрей.

— Надо всё же уточнить, — не унимался Сергей, — хочется повеселей срок-то отбыть.

— Да уж веселья-то вряд ли мы здесь найдём, — ответил Андрей, опять по привычке ухмыльнувшись.

Радио то ненадолго включалось, то вновь замолкало, наконец, к исходу вечера замолкло совсем. Скоро все погрузились в сон.

Сашка на этот раз спал хорошо, без каких-либо запоминающихся сновидений и по просыпу сразу же вспомнил свою ситуацию. Но особых переживаний теперь не было, — организм принял всё как есть.

После утренних процедур и завтрака, а был он на этот раз довольно сносным, окошечко в двери открыла местная библиотекарша и предложила список доставляемых книг.

Сокамерники с огромными энтузиазмом и радостью окунулись в просунутые им листы и выбрали себе сразу по нескольку произведений. Сашке приглянулись три приключенческих книги о путешествиях в южных землях и морях. Особенно заинтересовало его произведение «Таинственный остров», в которое он и погрузился всем своим вниманием.

В камере стало заметно тише, только шелест листов, да иногда включавшееся на короткое время радио в основном нарушало эту тишину.

Пробыл Сашка в той камере недолго. Через три дня его увели с вещами, усадили в машину, и, как он сразу же догадался, повезли на суд.

Там он встретился с довольно бодрым, улыбнувшимся и хитро подмигнувшим ему, приятелем и со средних лет человеком, кому сбывались, как ему стало понятно, ворованные иконы.

Суд длился недолго, Сашка во всём раскаялся, получил два года условного срока с направлением на стройки страны. Двое его подельников, тоже особо не отпиравшихся, получили реальные сроки и были выведены из зала суда в первую очередь.

Затем конвоиры пришли за Сашкой и увезли парня обратно в тюрьму.

Но камера его ждала уже другая, — большая и многолюдная.

И народ там был в другом настроении, — довольно бодрый и весёлый. Эти люди уже прошли свой суд, получили условные сроки и ждали направления на строительные объекты, можно сказать, на свободу, хотя и условную.

Заключённые играли в шашки, шахматы, с упоением рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Молодые люди, которых было здесь большинство, резвясь, и задирая друг друга, создавали иногда такой хаос, что надзиратели с грохотом распахивали дверное окошечко и грозно призывали их к немедленному порядку.

Иногда заключённых ненадолго вывозили на работы в город, где требовалась какая-либо погрузка или разгрузка вещей или, например, сборка мебели, приобретённой какой-нибудь организацией в магазине. Это вносило приятное разнообразие в их закрепощённый быт, позволяло немного окунуться в атмосферу вольной жизни.

Вскоре же и вовсе их встретила почти вольная жизнь. Однажды с утра в камере появился вместе с охранником весёлый конвоир. В руках он держал бумагу со списком и стал бодро зачитывать фамилии заключённых. Назвал он к массовому одобрению почти всех, включая и Сашку, и призвал быстренько со всеми своими вещами готовиться и одеваться.

Их повезли в автобусе в один из небольших районных городков, где проводились бурные строительные работы.

Дорога была весьма долгой и Сашка, вообще любящий дорогу и езду, наслаждался ею после долгого перерыва особенно радостно. И счастливо думалось о наступающей, почти вольной жизни. Мечталось о будущем полном освобождении. — Вот тогда-то, — думал увлечённый дорогой и мечтаниями парень, — и наступит настоящая, полноценная и счастливая жизнь…

Привезли их в довольно привлекательный, по-современному устроенный, городок, поселили в новое общежитие. В общем, всё было, как на свободе, за исключением наличия спецкомендатуры прямо тут в общежитии и некоторого присмотра за ними со стороны, милицейских работников.

Расселили по комнатам. Сашке в соседи достались весьма покладистые люди. Двое, зрелого уже возраста мужчины, вчерашние шофера, оба получившие срока из- за автомобильных аварий, и один, примерно одного с Сашкой возраста, молодой человек, попавший сюда «по хулиганке». Или, конкретнее, — за драку.

С работой, на которую его определили на следующий день, скажем, тоже повезло. Он был направлен на разгрузку вагонов, что доставляли щебень, песок и гравий для строительного предприятия. Работа была посменная, чередовалась дневная смена с ночной. Но ночью вагоны поступали не часто, поэтому получалось в такие смены много отдыха.

Парень вёл себя поначалу очень разумно, осторожно. Ему виделось, что только так, без малейших провинностей, можно миновать сей непростой, его жизненный этап. И, когда видел в общежитии круто выпивших, а то и скандалящих меж собой, людей, немало удивлялся тому, что те пока ещё остаются на той хрупкой, казалось бы, свободе.

Но постепенно ко всему привык и сам стал понемногу шалить своим поведением.

Подвигала к этому и бурная стремнина молодости, зовущая к свободе и гулянкам, и собственный, немало авантюрный характер, бросающий в приключения и риск, средь молодых в основе людей, негласно, а то и гласно, поощрявших выход за дозволенные рамки.

С тем молодым парнем, что достался ему в соседи по комнате, он вскоре сблизился и подружился: вместе ходили в парк на танцы. Познакомились там с хорошими во всех отношениях девчонками, но те оказались студентками на практике, прибыли сюда на короткое время и с не очень ближнего города и вскоре отбыли, пламенно с нашими ребятами попрощавшись.

Немного посетовав и, малость по тому поводу попечалившись, друзья продолжили свою увеселительную ночную жизнь, а перед выходом к ней, как правило, возливали горячительное.

Постепенно это вошло в привычку, и Сашка стал всё больше и больше хмельной жизни той отдаваться. Не особо стеснялся он своих, привычных теперь состояний и на всём глазу жильцов того заведения и даже своего надзорного начальства. За что от последнего получал всё более и более грозные предупреждения.

Ко всему, если раньше он сносил весьма вызывающе-хамоватое, поведение окружающей уголовной публики, то теперь стал реагировать на него весьма остро. Случилось даже несколько раз подраться с особо буйными представителями на редкость спаянных местных компаний.

Новоиспечённый же приятель его был в тех компаниях своим, надо сказать, парнем и потому от Сашки он постепенно стал отдаляться. К тому же, вскоре нашего героя перевели жить в другую комнату, так что, ещё как надо не окрепшие их дружеские контакты теперь совсем прекратились.

Перевели же его в новую комнату вместе с теми двумя бывшими шоферами, с одним из которых Сашка впоследствии очень сдружился. И хотя тот на десяток лет был старше Сашки, но спокойный его характер, начитанность и увлечение музыкальным сочинительством, тянуло любознательного парня к общению с тем, весьма необычным для данного места человеком.

Евгений, как звали нового товарища, был человеком творческим, — играл на баяне, сочинял музыку, в основном к песням на стихи Сергея Есенина. Причём, к песням уже популярным, но переиначивая мотив их на свой лад. Сашка, конечно, не был специалистом в песенной музыке, но обычно хвалил те песни в исполнении соседа, — они ему нравились. Был у Евгения и ещё один, можно сказать, талант. Но об этом чуть позже.

Евгений тоже не равнодушничал к алкоголю и постепенно парень стал в новой дружбе ещё больше в ту пагубную привычку залезать.

Была у Евгения и ещё одна сомнительная привычка: любил он побаловаться не слабым чаем, то есть по местному сленгу — «чиферить». К счастью Сашка, хоть иногда и потреблял новое зелье за компанию с товарищем, к сей привычке большой тяги не заимел.

Проживал в комнате и ещё один осуждённый. Был он намного старше Сашки и к тому же не очень общительный и потому парень с ним сколь-нибудь тесных отношений не завёл.

На какое-то время приглянулся ему и ещё один кандидат в товарищи, из соседней комнаты — молодой парень Серёга. Получил он свой срок за поджёг деревенского дома. Поступок же тот он совершил, якобы, в отместку хозяину за его оскорбительные в свой адрес высказывания. Этот парень чаще всего проводил время в одиночестве, в прогулках где-нибудь на природе, поодаль от суетных городских мест.

В ту пору как раз подошло грибное время и, имевший с детства к собирательству лесных даров большую любовь, Сашка решил как-то взять этого спокойного по всему человека для такого дела в напарники.

Грибов они тогда хорошо набрали, — и подберёзовики и подосиновики и белые попадались хоть куда, и скоро сумки парней оказались набитыми под завязку. Но перед выходом из леса на поле Сашкиному партнёру вдруг захотелось сделать привал и почему-то он стал готовить для того небольшой костёр. Сашка не возражал и помог собрать дрова товарищу. Скоро огонь заплясал у ног, присевших на отдых, приятелей. Но Сашка, не скрывая удивления, всё же спросил у напарника: — С чего это тебя на костёр вдруг потянуло — ведь вроде совсем не холодно. На что тот к ещё большему удивлению парня сказал: — Огонь всегда мне приятен, даже в жару, и была бы на то моя воля, я бы весь лес этот сейчас спалил.