- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Владимир Сергеевич Березин Небудущее
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Его друзья, так же как он, тайно экспериментировали с кофейным зерном – работать приходилось ювелирно, чтобы обмануть телекамеры, моргавшие из каждого угла. Друзья сублимировали воду из коричневого порошка, меняя давление и температурный режим. Это нарушало его картину мира – кофе должен был дорожать, а не дешеветь.
Поэтому он как бы случайно проговорился знакомой на вечеринке – шестерёнки невидимого механизма лязгнули, встали в новое положение и снова начали движение.
Мальчик Гриша внезапно поменял тему работы. Ушёл к биологам в другой экспериментальный корпус, а вскоре снял для экспериментов маленький домик рядом с университетом.
* * *Осведомитель переминался на крыльце – его положение было незавидным. Информация оказалась ложной, дом был чист, не было в нём решительно ничего, кроме мебели, пыли и продавленных диванов. И сомневаться не приходилось. Ахмет-хан сам вёл зачистку. Дом был пуст, но брошен недавно – даже кресло хранило отпечаток чьего-то тощего полукружия.
В подвале было подозрительно пусто – пахло помётом, по виду кошачьим. Но кошки разбежались, покинув клетки, сорвав занавески и исцарапав подоконник. На газоанализаторе мигал зелёный огонёк, мерно и неторопливо.
Ахмет-хан привалился к стене. Дело в том, что в доме тут и там гроздьями висел чеснок. Гирлянды чеснока струились по рамам, колыхались на нитках, свисавших с потолка.
Это было подозрительно – чесноком часто отбивали кофейный запах. Чеснок сбивал с толку служебных собак, да и газоанализатор в присутствии чеснока работал нечётко. Только пристанешь к хозяевам, ткнёшь пальцем в гирлянды и связки – тебе скажут, что боятся комаров. Комары – это был известный миф о существах, сосущих кровь по ночам. Комары приходили в сумерках и успевали до утра свести с ума укушенных и лишённых крови людей.
Никто не верил в комаров до конца, никто не мог понять, есть ли они на самом деле. В комиксах их представляли то как людей с крыльями, то как страшных зубастых монстров. Внутри телевизионного ящика то и дело появлялись люди, видевшие комаров, – но они показывались, как и сами комары, только после полуночи, в передачах сомнительных и недостоверных. Некоторые демонстрировали следы укусов по всему телу – но Ахмет-хан не верил никому.
Он верил только в одно – что чеснок в Городе используется для того, чтобы отбить запах. Это знает всякий. И чаще всего он используется, чтобы отбить запах кофе.
Кофе – вот что искала его группа социального обеспечения. Но подвал был чист.
За окном нареза́ла круги большая птица, нет, не птица – это вертолёт-газоанализатор барражировал над кварталом. И всё равно – не было никакого толка от техники.
Оставалось только взять пробы и нести нюхачам в Собес. Там несколько пожилых ветеранов, помнящих ещё довоенные времена свободной продажи кофе, на запах определяли примеси – ходили слухи, что лейтенант Пепперштейн мог отличить по запаху арабику от робусты. Но никто, впрочем, не доверял этой легенде.
* * *Всё дело было в том, что Ахмет-хану было действительно нечего искать в подвале – потому что всё самое ценное оттуда вынес мальчик Гриша.
Гриша прошёл по улице до угла спокойным шагом вразвалочку. Он издавна усвоил правило, гласившее: если сделал что-то незаконное, иди медленно, иди не торопясь, иначе кинутся на тебя добропорядочные граждане и сдадут куда надо.
Но, пройдя так два квартала, он не выдержал – и побежал стремглав, кутая что-то краем куртки.
Мальчик Хейфец бежал по улице не оглядываясь. Не спасёт ничто – ни вера, ни прошлые заслуги отца, первого члена Верховного совета, потому что он работал на ставших притчей во языцех хозяев кофемафии.
А на груди у него, будто спартанский лисёнок, копошился пушистый зверок.
Этого зверка искали араби и робусты и дали бы за него столько, что Грише не потратить ни за пять лет, ни за десять, – да только Гриша знал, что не успеет он потратить и сотой доли, как его найдут с дыркой в животе, с кофейной гущей в глотке. Так казнили предателей, а предателем Гриша не был.
Он бежал по улице и радовался, что дождь смывает все запахи – дождь падает стеной, соединяя небо и землю. Шлёпая по водяному потоку, водопадом падающему в переход, Хейфец пробежал тёмным кафельным путём, нырнул в техническую дверцу и пошёл уже медленно. Над головой гудели кабели, помаргивали тусклые лампы.
Зверок копошился, царапал грудь коготком.
Хейфец остановился у металлической лесенки, перевёл дух и начал подниматься. Там его уже ждали, подали руку (он отказался, боясь выронить зверка), провели куда нужно, посадили на диван.
И вот к нему вышел Вася Робуста:
– Спас кошку?
Хейфец вместо ответа расстегнул куртку и пустил зверка на стол. Зверок чихнул и нагадил прямо на пепельницу.
Вася Робуста сделал лёгкое движение, и рядом вырос подтянутый человек в костюме:
– Владимир Павлович, принесите кошке ягод… Свежих, конечно. И поглядите – что там.
Подтянутый человек ловким движением достал очень тонкий и очень длинный нож и поковырялся им в кучке. Наконец он подцепил что-то ножом и подал хозяину уже в салфетке.
Вася Робуста кивнул, и перед зверком насыпали горку красных ягод.
Зверок, которого называли кошкой, покрутил хвостом, принюхался и принялся жрать кофейные ягоды.
В этот момент Хейфец понял, что материальные проблемы его жизни решены навсегда.
* * *Ахмет-хан сидел в лаборатории Собеса и стаканами пил воду высокой очистки. Старик Пепперштейн ушёл, и пробы для анализа принимал его сверстник Бугров.
Он звал его по-прежнему – Рашидом, и Ахмет-хан не обижался. У них обоих была схожая судьба: недавняя натурализация, ни семьи, ни денег – один Собес с его государственной службой.
У Бугрова в витринах, опоясывающих комнату, были собраны во множестве кофейные реликвии – старинные медные ковшики, на которых кофе готовился на открытом огне и в песочных ящиках, удивительной красоты сосуды из термостойкого цветного стекла, фильтрационные аппараты, конусы на ножках или фильтр, что ставили когда-то непосредственно на чашку, электрические кофеварки, в которые непонятно было, что и куда заливать и засыпать.
Чудной аппарат блистал в углу хромированным боком. Этот аппарат состоял из двух частей, и водяной пар путешествовал по нему снизу вверх – через молотый кофе. Набравшись запаха и кофейной силы, этот пар транспортировал их в верхнюю часть.
Старик Пепперштейн рассказывал сослуживцам, что по цвету кофейной шапки из этого аппарата он может определить стоимость и состав кофе до первого знака после запятой.
Но кто теперь смотрит на эти шапки – в эпоху растворимых кристаллов и суррогатного порошка.
– Ты слышал про легалайс? – спросил Бугров, наливая ещё воды.
– Про это дело много кто слышал, да только непонятно, что с этим будет. Вчера на совещании говорили, решён вопрос со слабокофейными коктейлями. Это всё, конечно, отвратительно.
– Знаешь, я иногда думаю, что кофе нам ниспослан сверху – чтобы регулировать здоровье нации. – Бугров был циничен, проработав судмедэкспертом десять лет. – Я вскрывал настоящих кофеманов, а ты только на переподготовке слышал, какая у них сердечно-сосудистая, а я вот своими руками щупал. Всех, у кого постоянная экстрасистолия, можно сажать.
Иногда я думаю, что наше общество напоминает котелок на огне: вскипит супчик, зальёт огонь и снова кипит. Я бы кофеманов разводил – если бы их не было. Да ты не крути головой, тут не прослушивается; а хоть бы и прослушивали – куда без нас?
Мы состаримся, и над нами юнцы жахнут в небо, как и положено на кладбище ветеранов, и всё – потому что нас некуда разжаловать. А вернее, никто не пойдёт на наше место.
Ахмет-хан соглашался с Бугровым внутри, но не хотел выпускать этого согласия наружу. Он был честным солдатом армии, которая воевала с кофеманами. Общество постановило считать кофеманов врагами, и надо было согнуть кофеманов под ярмо закона.
Это было справедливо – потому что общество, измученное переходным периодом и ещё не забывшее ужас Южной войны, нуждалось в порядке. Оно нуждалось в законе, каким бы абсурдным он ни казался.
Сам Ахмет-хан мог бы привести десяток аргументов, но главным был этот – невысказанный.
Красные глаза кофеманов, их инфаркты, воровство в поисках дозы – всё это было.
Но главным был общественный запрет. Нет – значит нет.
– Бугров, я сегодня видел странное место. Ни запаха, ни звука. Нет кофе в доме. А по всем наводкам это самое охраняемое место Васи Робусты.
– Бывает, – ответил Бугров, прихлебывая воду. – Может, запасная нора.
– Да нет, у меня чутьё на это. И подвал весь загажен. Клетки, правда, пустые. – Тут Ахмет-хан поднял глаза на Бугрова и удивился произошедшей в нём перемене.
– Клетка, говоришь… А большая клетка?
– Метр на метр. Их там две было – обе пустые, загажено всё…
Бугров поднялся и включил экран в полстены:
– Вот кто жил в твоём подвале.
Мохнатые звери копошились на экране, дёргали полосатыми хвостами, совали нос в камеру.
– Это виверра, дружок. С этой виверрой Вася Робуста делает половину своего бизнеса – она жрёт кофейные плоды и ими гадит. Их желудочный сок выщелачивает белки из кофейных зёрен, а само зерно остаётся целым. Цепочки белков становятся короче… А впрочем, это спорно. Главное, что одно зёрнышко, пропущенное через виверру, стоит больше, чем мы с тобой заработаем за год. Я тебе скажу: если бы ты поймал виверру, то был бы завтра майором.
– Ты думаешь, мне хочется быть майором?
Бугров посмотрел на него серьёзно:
– Если бы я думал, что хочется, не стал бы тебя расстраивать. Наша с тобой служба – что рассветы встречать: вечная. А человечество несовершенно – всё в рот тянет. Да много ли съест наша виверра, а?
Ахмет-хан вздохнул – жизнь почти прожита. Он помнил, как работал под прикрытием и в низких сводчатых залах сам молол кофе для посетителей. Он помнил старых гадателей, которые ходили между столами и предсказывали будущее по гуще. Гущи было много, и хотя глотать её не принято, но для вкуса настоящего кофе, густого и терпкого, плотного и похожего на сметану, она была необходима.
Тогда гуща текла из фарфоровой чашки, чародей отшатывался, смотрел на Ахмет-хана безумными глазами – а в подпольную кофейню уже вбегали десантники Собеса, кладя посетителей на пол…
И вот жизнь ему показывала снова, что все логические конструкции искусственны, а люди ищут только способ обмануться.
Он посмотрел ещё раз в глаза виверре, что кривлялась и прыгала на экране, и решил, что оставит её живого собрата в покое.
* * *Хейфец смотрел на старика за соседним столиком, ожидая официантку. Известно было, что старик приходит в кофейню каждое утро. В этот раз он заказал коньяк, – видимо, день рождения или кто-то умер. У таких людей одинаковы и праздники, и похороны.
Хейфец всегда точно опознавал таких – тоска в глазах, свойственная всем не-нативам Третьего Рима. Но у этого была прямая спина: видимо, бывший военный, пенсия невелика, но на утреннюю чашечку чёрного густого кофе хватает.
(сайт без урла)
Владимиру КамаевуРаевский добирался на церемонию долго и теперь дремал в капсуле, летевшей в тоннеле. По прозрачному колпаку бежали отсветы букв. В самой капсуле он отключил рекламу, хотя тариф от этого возрастал чуть не вдвое. Но Раевский мог себе это позволить. Однако жизнь большого города не отключишь, и по его лицу плыли чужие буквы, будто мухи. Вспыхнула красная строка: «Соамо, Соамо, Соамо…» Это, как он помнил, был какой-то знаменитый художник. Потом стало светло, капсула уже летела через искусственный лес, огней стало меньше, и он открыл глаза.
Похороны были модные – с превращением в дерево. Вдова сама посадила саженец, отчасти состоявший из покойного мужа. Это было недорого – сублимированный прах, модифицированный росток… Подробности Раевского не интересовали – до поры до времени, конечно.
Работники лесного кладбища стояли с лейками наготове. Раевскому тоже дали лейку, и он покорно полил саженец, в который превратился его профессор. Вместе всё выглядело довольно мило: целая роща на краю кладбищенского поля теперь шелестела листьями. Раевский, вернувшись назад и переминаясь во втором ряду, старался не думать, что происходит в случае второй смерти – естественного умирания дерева. Хотя сейчас повсюду такие технологии, что, кажется, и дерево может быть бессмертным.
Была и другая мода: мёртвое тело отправляли в космос, и там оно превращалось в звёздную пыль. Как вариант рассматривался и метеор, и родственники в назначенный час, вернее, в назначенную секунду смотрели, как их дедушка входит в плотные слои атмосферы.
Раевский, чтобы убыстрить время, думал: «Забавно, если бы похороны проходили как раньше, когда на них мог прийти кто угодно. Вот семья рыдает, всё идёт чинно и торжественно, как у приличных людей. И тут на гроб бросается молодая незнакомка: „Витя, куда ж я без тебя!“ Её уводят, а через три минуты появляется другая – и снова на гроб: „Витя! Витя!“ За ней – третья, четвёртая… На шестой родственники начинают скучать. У некоторых появляются мысли бросить всё и устроить поминки на Мальцевском фудкорте. Сколько стоит сейчас столик на Мальцевском фудкорте? Непонятно. За поминки в антикварных интерьерах сейчас можно умереть. Впрочем, среди этой публики такое невозможно». Раевский посмотрел на очередь с лейками и продолжил: «Вот ещё интересная тема – представление об удачной смерти. Сейчас это чистая больничная палата и множество родственников с одухотворёнными лицами (две трети на экранах). Нет, есть ещё тип смерти в бою, за други своя – так обычно герой второго плана направляет свой космический истребитель в центр инопланетного звездолёта.
Или смерть на природе. Где-то читал про старика, что переходит в иное измерение в саду под кустом».
Очередь заканчивалась, и скоро можно будет уйти. Но нет, со стороны появилась группа коллег, кажется, это начальство – судя по тому, как вытянулись приглашённые рядом. Распрямился и он, но продолжил думать о своём.
Раевскому всегда был сомнителен пафос мужского мифа «умер на женщине – настоящий мужик». Он понимал, что известное напряжение сил провоцирует такой исход, но не все так стильно, как может показаться. У этого пафоса, имеющего давние корни (например, легендарная история о каком-то генерале, скончавшемся у веселой дамы в гостинице, а, понятное дело, сам миф о красоте такой смерти куда древнее), есть и оборотная сторона – с престарелым мертвецом разберутся высшие силы, но вот каково женщине в объятиях коченеющего любовника? Понятно, правда, что в прежние времена с мнением женщины по этому поводу никто не считался. Раевский наблюдал след этого образа в застольях, в каких-то архаичных горских тостах, вообще в представлениях о «хорошей смерти».
Нет уж, прочь-прочь, мужские радости. Да здравствует грядка с огурцами и тихая смерть грибника в лесу! В идеале нужно, чтобы тело съели ежи, но это уж не всякому повезёт. Где сейчас взять невиртуальный лес – непонятно.
Друг его говорил, что единственный выход – одиночное подводное плавание с аквалангом.
В результате от человека не остаётся вообще ничего. Какой-то юрист Корпорации так нырнул, и не поймёшь – то ли он теперь живёт в безлюдных землях, то ли его давно съела морская живность.
Так или иначе, для мёртвых вокруг было мало места, а людей расплодилось много. И из этого множества вышло изрядное количество людей изобретательных. С их помощью и мёртвые, и живые занимали немного места в своих человейниках.
Даже не скажешь, с кем проще – с живыми или с мёртвыми. Сам Раевский работал в Корпорации на месте покойного профессора и заведовал группой топографических разработок. Он знал, что живые подчиняются приказам точно так же, как мёртвое тело – силе носильщиков. Не нужно запрещать перемещения, проще сделать так, чтобы они стали неудобными. Вот как сейчас – на похороны пришло немного людей, потому что просто дорого ехать. Проще посмотреть ролик, произнести в микрофон печальную речь, которую услышат все на кладбище, при этом оратор продолжит сидеть на своём диване. Потом встанет и примется за домашние дела.
К Раевскому подошла вдова. Пока он кланялся ей, она вдруг взяла его за руку и быстро сказала:
– Виктор Петрович очень хорошо отзывался о вас. Он вас любил, вы единственный, кто был с ним на «ты». Виктор Петрович отправит вам отложенное послание на сороковой день.
– Отложенное послание? Да-да, конечно.
Это было неприятно. Даже очень неприятно. Кажется, Раевского хотели назначить сетевым помощником-распорядителем. Чем-то вроде душеприказчика, только не касавшегося денег и прочего имущества. Распорядитель ходил по Сети и помечал аккаунты покойного в социальных сетях. Он был своего рода вестником смерти. Ничего мистического, это делалось только для того, чтобы люди знали, что Виктор Петрович скончался, и изменили форму комментариев на день рождения. И отказаться от такого нельзя, от посмертных просьб не отказываются.
– Там много работы?
– Что вы, – отвечала жена, – теперь почти всё делается автоматически. Но вы – любимый ученик, и, может, вам будет приятно…
«Ну да, приятно! – подумал Раевский с раздражением. – Убьёшь полдня, и ведь половину выходного дня. На работе этим заниматься не дадут».
Впрочем, на это дело пришлось потратить гораздо больше времени. Когда минул месяц, Раевский совсем забыл о своей обязанности. Жизнь закрутила его своими заботами, как юлу. Более того, когда он вдруг обнаружил анонимное сообщение в почте, то удивился, что оно не стирается. Не стирались спаморезкой только правительственные сообщения, а тут аноним.
Он вспомнил давнюю программистскую страшилку про сайт без урла. Тот сайт, на который невозможно попасть, потому что у него нет адреса, а уж если попадёшь, невозможно выбраться. Но в сообщении была ссылка со словом «in memoriam», и он тут же вспомнил, что это означает. Посмертные распоряжения учителя.
Было утро воскресенья – чистое, промытое весенним дождём утро.
Но Раевский с тоской вспомнил про саженец на краю леса. Сто лет назад жили проще: едва отбежав от дома, человек норовил что-то написать на окружающем его мироздании. Пронзённое сердце на дереве в парке, «Астела и Висса были здесь», выстраданное «Хрен вам в грызло, дошли, победили!» – всё это были естественные проявления человеческой природы. Затем потомки радостно приколачивали на доме мраморную доску: «Здесь жил и от этого скончался».
Появились именные скамейки, и эта идея Раевскому нравилась. Раевский как-то летал на север и попал в заброшенный монастырь. Там он видел дорожку, мощённую двести лет назад могильными плитами. Сперва он думал, что перед ним след утилитарной борьбы с религией, традиция прошлых веков, когда камень был в цене. Но нет, ему объяснили, что это обряд более древний. Небедные люди (у бедных дело обходилось скромными крестами) завещали положить свою плиту буквами наверх, и чем быстрее они сотрутся под чужими сапогами, тем лучше.
А когда они сотрутся совсем, то человек будет наверняка в раю – всяк человек грешен и по грехам своим умаляется, это путь покаяния, а покаяние ведет к спасению.
Потом Раевский узнал, что такое есть и в иных местах, и восхитился. Ему понравилась не сама диковина, а дух времени, медленное исчезновение из мира.
В своих путешествиях, когда ещё находилось время на перемещения тела в пространстве, он то и дело добирался до обезлюдевших окраин земли, обязательно заходя на пустынные, заросшие травой кладбища, где на крестах не было фамилий и имён. Родственники знали, а как они уехали или исчезли, и прах перешёл в ведение Бога. А мусульманские могилы были уставлены камнями, которые стояли криво, и даже если камень падал, его не выправляли, чтобы не потревожить мертвеца. Но такое можно увидеть только вдали от городов, в тех краях, откуда люди ушли век или два назад, собравшись в гигантских городах.
* * *Раевский позавтракал, оттягивая неизбежное, но потом лёг и натянул на себя Шлем Ужаса, как его называл в своё время Виктор Петрович.
Вмешиваться в аккаунты позволяли только в строго разрешённых пределах. Всё то, что человек сочинял, снимал, писал и наговаривал в социальной сети, становилось собственностью Компании, и она решала, как распоряжаться этой посмертной плесенью. Все подписывали этот документ, а вернее, ставили галочку в квадратике «Согласен». Можно не читать длинный список условий, всё равно ты окажешься согласен. Можно быть несогласным, но тогда нужно отказаться от аккаунта, а значит, от общения с живыми людьми. Общественный институт распорядителей придавал человеческой жизни завершённость. Но максимум, что им позволялось, – информировать непосвящённых о смерти друга или родственника. Искусственный интеллект отчего-то считал, что живые уместнее для этой услуги.
Сперва Раевский пошёл на школьный сайт.
Там уже стояла скорбная галочка, и аватар Виктора Петровича пересекала в углу чёрная полоска. Несколько старух пролили скупую комментаторскую слезу.
Раевский побродил между фигур одноклассников и бездарно анимированной первой учительницы. Очевидно, что её образ склеен из плохо сделанных старых фотографий, теперь получивших объём – и довольно топорно. Понятно, что Виктор Петрович был школьником в доисторические времена, но эти старики могли бы не скупиться на графику.
Раевский сладострастно отчитал затесавшегося среди них рекламщика, пытавшегося продать мёртвому Виктору Петровичу спортивный тренажёр.
Затем распорядитель отправился туда, откуда и надо начинать, – на государственный портал. Он убедился, что и там всё уже сделано. Фотография. Даты жизни. Захоронение. Картинка захоронения (шевеление листьев саженца, он даже почувствовал дуновение ветерка на опушке). Наконец код счёта, который можно пополнить, и у могилы будут появляться виртуальные цветы.
В прежние времена кое-кто пытался в завещании оговорить отсутствие рекламы в своём аккаунте. После знаменитого процесса «Стивенсон против Компании» жаловаться запретили. Проигравший Стивенсон, кстати, покончил с собой и после смерти вёл психотерапевтические беседы с подростками, ненавязчиво советуя антидепрессанты.
Оставшиеся среди живых продолжали общение с родными – за рекламу.
Но тут ему пришел комментарий от неугомонного продавца спортивных тренажёров. «Если, – волновался продавец, – ваш друг и учитель умер, то, может быть, вы вместо него заинтересуетесь нашим предложением». Невообразимая наглость, но… и Раевский остановился, как может остановиться человек, лежащий на кровати в трусах и шлеме на голове. Откуда эта дрянь знает, что он ученик покойного?
«…Нашим предложением, – ворковал коммивояжёр, – и вы почувствуете себя как на курорте в Подосинках».
В Подосинках Раевский был один раз, лет сорок назад, ничего связанного со спортом там не было, а был у него там роман с дочерью Виктора Петровича, и были у неё ноги как… А потом, в берёзовой роще, когда учитель увлёкся присланной задачей объёмного изображения… Тут Раевский разволновался так, что чуть не сдёрнул шлем, но не сдёрнул, а даже кликнул мысленно на ссылку, чтобы написать жалобу.
Ссылка привела его на скромный сайт, где, как насекомые в банке, перебирали стальными лапками и щупальцами крайне неприятные приборы для улучшения тела и поправления здоровья. Что-то тут не так.
Какой-то неправильный сайт. Нет, даже просто личный сайт – со всеми признаками не магазина, а частной работы на заказ.
Там был и адрес, правда написанный с ошибкой. Под нормальным сетевым адресом обнаружился и архаический почтовый адрес этой конторы. Раевский из любопытства решил посмотреть, где она находится.
Он влез в системные карты и обнаружил, что это самый центр города – впрочем, место далёкое от богатства и шика. Бывшая промзона, старая железная дорога, улицы, разбавленные кое-где человейниками. Раевский взглядом надавил на оранжевого человечка в углу карты и тут же оказался на улице, полной машин. Они проезжали сквозь него, но Раевский инстинктивно отскочил на тротуар.
Он пошёл по этому городу, страдая от стыков визуализации.
Да, вот эта улица, вот этот дом. Дом оказался жилым, без всякой вывески магазина, но к этому-то он привык – кто теперь покупает вещи в магазинах.
Он двинулся через палисадник и, насколько позволяла это трёхмерная модель стандартных карт, стал изучать таблички у подъезда. Три оказались предупредительными – об утилизации солнечных батарей, про лимиты на воду и что-то ещё.
На двух оставшихся значились услуги стоматолога и игровая комната. На вывеске игровой комнаты кто-то приписал фломастером: «Клоун без шариков». Где-то он слышал эти слова.
И тут голос Виктора Петровича гаркнул ему в ухо:
– Саша, если вы проспите, то будете плясать на отчёте, как клоун без яиц!
Точно.
И Раевский двинулся к дверям подъезда. Внутри была гулкая лестница и дурно пахло. Стандартная модель карт не передавала запахов, но Раевский физически ощутил этот запах нечистоты на своей коже.
