Владимир Семенов Студенты – 2

Нет, об одном эпизоде той поры я все-таки расскажу. Эпизод, относящийся именно к самому кувыркальному времени – зачетной неделе. Ничего особенного, но как фрагмент студенческого бытия, он получился забавным. 28 декабря я вместе со своей 12-й группой сдавал зачет по предмету, который назывался «Экономика энергетики». Это был последний зачет, остальные уже были собраны в зачетке и услаждали мою душу, как мед. Но давно известно – если есть мед, значит, найдется и деготь.

Впрочем, я знал, что легко с экономикой энергетики не будет. И вот почему. Сильно невзлюбил меня преподаватель этой важной дисциплины кандидат экономических наук Левичев Павел Иванович. Просто со страшной силой. А я с той же силой невзлюбил его. Так бывает, ребята. Поройтесь в своей памяти, и вы вспомните, что тоже кого-то не любили безо всякой причины, а кто-то по тем же мотивам не любил вас.

Не было ни одной причины для нашего взаимного невзлюба, но когда взгляд Павла Ивановича натыкался на меня, его начинало корежить. Меня так не выгибало, потому что я старался на него не смотреть. А если не смотреть было нельзя, то смотрел искоса, под углом. А Левичева просто распирало. Еще больше его распирало, если он меня в аудитории не находил. Это было, когда пару раз я давал себе выходной и на его лекцию не ходил. В этих случаях Павел Иванович выдувал из ноздрей пламя, а из ушей дым. Он требовал меня отыскать и принудительно доставить в аудиторию, потому что он лично пять минут назад видел меня в коридоре, и я был жив и здоров. Посылал нашего старосту Кудряшова в деканат, чтобы там снарядили экспедицию по мою душу. Минут пятнадцать бесновался, что студентам очень нравилось – можно было отвлечься от той нудятины, которой он нас пичкал. Хорошо еще, что Левичев не вел в нашей группе семинары, а то я бы сверкал двойками, как маршал орденами. Федор, смеясь, говорил, что Павел Иванович нервничает только в двух случаях, когда меня видит и когда меня не видит. Это слишком сильно сказано, но я знал, что моя фамилия не только входила в список людей, вызывавших у Левичева антипатию, она его возглавляла. Мне отплатить Левичеву было нечем, кроме как фигой в кармане, но уж фигами я накормил его по кадык.

Я, конечно, по отношению к Левичеву человек предвзятый, но даже те, кто относился к нему объективно, находили, что это довольно вспыльчивый, импульсивный препод с энергией трехфазного генератора. Маленький, с зачесанными назад длинными волнистыми волосами, в костюме сложной цветовой гаммы, который делал Левичева узнаваемым в любой дали. Из того немногого хорошего, что я о нем слышал, была невероятная чистоплотность Левичева. Хотя, возможно, это как-то по-другому называется. Каждые пятнадцать минут пребывания в аудитории, он протирал руки какой-то жидкостью из бутылочки, и эту процедуру повторял после каждого общения с нами, если студент находился ближе метра до его очков. На зачет он принес, по меньшей мере, три таких бутылочки, если я все их видел.

Итак, зачет по экономике энергетике. Левичев при всей своей экспансивности студентов валил редко, это правда, и наша группа постепенно освобождала аудиторию в А-корпусе в хорошем настроении. Даже Витька, который отважно глядя в глаза Павлу Ивановичу, назвал его Иваном Павловичем, а сдаваемый предмет «экономика энергетики» – энергетикой экономики, даже он ушел с записью в зачетке – «зачтено». До нас с Ольгой Перфильевой отличился только мой сосед по комнате Федор, который решил завершить зачетную неделю суперменским фортелем. Взяв с преподавательского стола билет, Федор, даже толком не глянув, что там, в билете написано, заявил Левичеву, что будет отвечать без подготовки. Расчет его был виден и слепому – получить за этот подвиг оценку на балл выше. Ему бы глянуть, как зловеще блеснули очки Левичева, но Федор, устраиваясь на стуле рядом со стулом Павла Ивановича, на очки его не глянул, за что и был наказан. Левичев за две минуты доказал, что Федор в предмете ни в зуб протезом, при том, что полторы из этих двух минут Федор зачитывал вопросы билета. Федор, обескуражено ухмыляясь, вышел из аудитории первым и долгое время оставался единственным, кто покинул ее без зачета. А так, Павел Иванович был вполне доброжелателен к студенческой массе и расписывался в зачетках напротив слова «зачтено» без задержек.

Но ко мне это не относилось. Я бы давно свалил отсюда, да вот беда, к нему нельзя было подходить по собственному хотению, и хотя я знал ответы на все вопросы билета и давно был готов отвечать, сидел в углу кабинета и смотрел в окно. Павел Иванович вызывал на рандеву сам, и меня он оставил на сладкое. Учитывая, что для Левичева знание мной билета на зачете было не главное, я, кроме разглядывания пейзажа за окном, обдумывал, к кому завтра сунуться на пересдачу. Левичев посматривал на меня и тихо искрил от удовольствия, предвкушая, как он сейчас нарежет из меня лоскутков.

Наконец, нас осталось только трое: Павел Иванович Левичев, я и Ольга Перфильева. Ольга сама виновата, что попала в это трио. Она по какой-то своей причине на зачет опоздала, и Левичев сначала вообще не хотел ее допускать до взятия билета, но потом милосердие в нем на короткий срок взяло верх, и Павел Иванович Ольгу амнистировал. Билет она взяла, но осталась им недовольна и всячески выражала свое недовольство, причем не всегда тихо. Пару раз Павел Иванович кидал на нее грозные взгляды, пару раз голосом требовал тишину в аудитории, а однажды даже пригрозил Ольге выставить ее вон.

– Вы Семенов? – наконец спросил меня Левичев.

Понимая, что Павел Иванович знает меня, как родного и этим вопросом начал нарезку лоскутков, я, не счел нужным отвечать, а сгреб свои листки бумаги, на которых между формулами нарисовал римских воинов в шлемах с гребнями и пошел к его столу. Он выделил мне целых пять минут на изложение моих соображений, навеянных вопросами билета, и ни разу не перебил. Зато, когда я умолк, Павел Иванович легко, где-то даже элегантно, доказал мне, что формула, которую я вывел для расчета топливной статьи годовых эксплуатационных издержек в энергетике неверна в принципе, потому что энергогенерирующие предприятия не работают на разных видах топлива одновременно.

– Согласитесь, что это элементарно, не правда ли? – мягко прошелестел Павел Иванович. – Просто включите логику.

Павел Иванович мне так надоел, что я даже не стал с ним спорить, хотя мог бы возразить, что эту ересь он нам сам давал под запись на своих лекциях.

– Придете на пересдачу завтра, – злодейски улыбаясь, промурлыкал Левичев. И протянул мне зачетку.

Я безучастно взял зачетку и пошел в коридор. Дверь в аудиторию была открыта, поэтому я вышел на свободу без препятствий и подошел к ближайшему окну. Свалил на подоконник свои пожитки, вынесенные с зачета, и стал их укладывать в чемоданчик типа «дипломат». Не уложил только карандаш, который задумчиво вертел в руке.

– Сдал? – спросил меня Витькин голос и я, обернувшись, увидел, как они с Федором подходят ко мне со стороны коридора.

Я мотнул головой слева направо, потом продублировал жест отрицания справа налево.

– Не сдал? – на всякий случай уточнил Витька, мало ли чего люди мотают головой.

– Нет, – буркнул я. – У меня не было даже шанса.

– Тогда пошли пить пиво?

– Какое пиво, Витя, завтра пересдача, – огрызнулся я.

– Раньше тебя это не останавливало, – упрекнул меня Витька.

Федор, который все это время молчал, вдруг встрепенулся и жестом попросил тишину в студии. Мы с Витькой замолчали и услышали нарастающий шум, доносившийся из аудитории, в которой для таких децибелов было слишком мало народа, только Левичев, да Перфильева. Дерутся они там, что-ли?

Я подошел к открытой в аудиторию двери и осторожно заглянул внутрь. А там, ребята, происходила сцена не для слабонервных: Левичев и Перфильева орали друг на друга, используя все свои вокальные данные. Аргументы, судя по накалу страстей, с обеих сторон к этому моменту были исчерпаны, и правота определялась исключительно громкостью голосов. Это только кажется, что у Левичева было преимущество в силу разницы в социальном положении. У Ольги были свои козыри. Взять хотя бы размеры; она была в два раза крупнее Левичева. Если бы ей удалось левой рукой захватить тощую шею Павла Ивановича, а правой провести апперкот, то я бы, пожалуй, поставил на нее.

До этого не дошло, потому что в какой-то момент Левичев глянул в сторону входной двери. Если бы я успел отпрянуть, то ничего бы не было, но я не успел и Левичев меня запеленговал.

– Вы Семенов? – крикнул он.

На этот раз мне пришлось признаться, что это я, хотя по-прежнему не допускал и мысли, что Павел Иванович мог вычеркнуть меня из памяти.

– Давайте вашу зачетку! – заорал Павел Иванович.

Лихорадочно доставая зачетку из дипломата, я вспоминал, успел ли я написать там карандашом «Левичев – козел», как хотел, когда стоял у подоконника, или не успел. Слава Богу – не успел.

Пока я шел к столу, установилась тишина. Ольга взяла паузу перевести дыхание, а Левичев искоса посматривал на нее и мефистофельски улыбался. Схватив мою зачетку, он вывел в ней заветное слово «зачтено» и победно глянул на Перфильеву. Видимо появление в моей зачетке этой записи было последним доводом Павла Ивановича, по предъявлению которого спор с Перфильевой заканчивался в его пользу по очкам.

Я потом спросил Ольгу, о чем они с таким энтузиазмом митинговали с Левичевым. Она почему-то не сразу вспомнила, о чем идет речь.

– Ах это, – сказала Ольга, когда я напомнил ей некоторые детали того дня. – Да я по ошибке надела туфли своей соседки по комнате, а они мне на два размера меньше. Из-за этого я немного нервно отвечала Левичеву билет.

– Так он тебя не зарезал? – удивился я.

– С чего бы он меня резал? – в свою очередь удивилась Ольга. – Поставил зачет, как миленький.

Но тогда, выходя из аудитории, я этого не знал, думал, что Ольге кирдык, но как не жаль ее было, я чувствовал себя превосходно, с трудом удерживая себя от исполнения матросского танца «Яблочко».

Витька смотрел на меня, как он бы смотрел на человека, который в «Спринт» выиграл автомашину «Волга», а Федор, на ходу пожав мне руку, стал выдвигать в дверной проем свою физиономию. Потом решил, что этого недостаточно и переместил туда всего себя, но добился лишь того, что Левичев рявкнул:

– Дверь закройте!

На том эпизод завершился, если не считать того, что я спросил Витьку, какого хрена он все еще тут, а не в очереди в пивном баре «Славянка». Витька ухмыльнулся и ответил, что таким я ему больше нравлюсь. И мы отправились туда. С Федором, конечно…

…Теперь перенесемся в конец января 1985 года и посмотрим, что в это время у нас происходило. Если брать во внимание общемировую обстановку, то она была стабильна. У нас правил страной Константин Устинович Черненко, в США Рональд Рейган. А вот в нашем институте было повеселей. И даже не в самом институте, а вокруг личности по фамилии Керенкер.

Самая главная и обсуждаемая в наших кругах новость – Керенкер развелся со своей женой Ольгой. Официальная причина развода – несходство характеров. Для установления этого непреодолимого препятствия в супружеской жизни им понадобилось поразительно мало времени, всего полтора месяца. Неофициальных версий о причинах такого решения в нашей общаге ходило много. Только от самого Сереги Керенкера я слышал их несколько.

– У Сталина характер был мягче, чем у нее, – говорил он нам с Федором буквально сразу после развода. – Не характер, а трубогиб.

На следующий день Керенкер под подписку о неразглашении поведал мне, что основной причиной их с Ольгой развода явилось ее неумение вести домашнее хозяйство. Бог его знает, что он имел в виду, говоря «домашнее хозяйство».

– За все годы (!) совместной жизни я ни разу, как следует, ни поел, ни поспал, ни это самое…

– Ладно, про это самое можешь не рассказывать, – остановил я его. – А то я расплачусь.

Я думаю, что Серега Керенкер врал нам, рассказывая о том, какие недоделки в Ольгином характере сделали недолговечным их брак. На эти размышления меня натолкнул старый рояль, стоявший в углу актового зала общаги, на котором бренчали все, кто хоть раз туда заходил. Но никто ни разу не видел, чтобы к нему подходила Ольга. Мне почему-то кажется, что основная причина развода – Ольга не умела играть на рояле!

Со стороны Ольги по поводу развода никаких комментариев не было, во всяком случае, до меня они не доходили.

Но даже не развод Керенкера с Ольгой стал у нас главным событием января – начала февраля. Нет, ребята, развод супругов дело достаточно обыденное. До сих пор, говорят, разводится пар больше, чем женится. Так что разводом никого не удивишь. Мы через неделю забыли бы, что Керенкер вообще был когда-то женат, если бы не одна штука, которую Серега устроил как раз через неделю. Он сделал предложение другой нашей сокурснице – Татьяне Рыжовой из 15-й группы. И она, несмотря на некоторую одиозность личности Керенкера, это предложение приняла…

– Женюсь, мучачос, – объявил нам с Федором Керенкер, появившись в 23-й комнате в первых числах февраля.

Заканчивались двухнедельные каникулы, и мы вот-вот должны были вернуться в аудитории института. Так уж получилось, что ни я, ни Федор никуда в эти каникулы не выезжали, а провели их в общаге, перемежая прогулки по Иванову с походами в кино, а визиты в пивбар скрашивая посещением театра. Нет, честное слово, один раз мы с Федором купились на красочную афишу возле драмтеатра, который тогда был на проспекте Фридриха Энгельса у моста, и взяли билеты на спектакль. И не только взяли билеты, но и пошли на этот спектакль, в котором было все, что интересует молодых людей. Палаточный городок в тайге, мужественные бородатые люди в унтах и комсомольский вожак, который на раз-два убедил мужиков отказаться от водки. Федор ушел с середины, а я храбро дождался финала вместе с остальными тремя зрителями и узнал, что если кто-нибудь сломает в тайге ногу, за ним обязательно прилетит вертолет и доставит его в кремлевскую клинику. Когда я рассказал Федору, чем там кончилось дело, Федор пробурчал, что когда он служил в тех местах, где кедры рвутся в небо, лучше бы ничего себе не ломать. Прилетят комары размером с вертолет, а вертолеты – нет.

А насчет пивных точек, скажу так, знали бы мы, что уже в марте страну возглавит новый лидер – Михаил Сергеевич Горбачев, мы бы захаживали туда почаще. А может, и нет. Для таких походов нужны деньги, а у нас их всегда в обрез было…

– Мучачос, я женюсь, – с порога возвестил Керенкер.

– Опять? – удивился Федор. – Что-то ты зачастил.

– Первая попытка была разминочная, – объяснил нам ход событий Серега. – Но теперь все будет по-другому. Все будет серьезно.

– А Лужина согласна на вторую попытку? – уточнил я. – Или она еще ничего не знает?

– Во-первых, никто про Лужину не говорит. Во-вторых, чтоб вы знали, Ольга оставила себе мою красивую фамилию и откликается только на Керенкер. А в-третьих, мою невесту зовут Татьяна Рыжова.

– Ты что-нибудь понял? – спросил я Федора.

– Он женится на Татьяне Рыжовой, – ответил Федор. – А Лужина по-прежнему Керенкер. Эта Рыжова часом не с нашего потока?

– Если это та, про которую я подумал, то она из 15-й группы, – кивнул я. – С Германсоном учится.

– Очевидно, Сергей решил всех девчонок нашего потока сделать Керенкерами, – философски заметил Федор.

– Не успеет, – с сомнением ответил я. – Раньше надо было браться за них, с первых курсов.

– Вы закончили обсуждение моих невест? – поинтересовался Керенкер. – Я могу продолжить? Спасибо. Значит, так, вечером я сделаю формальное предложение Татьяне…

– Если ты про галстук, – сказал Федор, – то я чем-то его испачкал и для формальных предложений он выглядит не очень…

– …и завтра мы подаем заявление…

– Погоди-ка Серега, – припомнил я один нюанс. – А она была в первоначальном списке кандидаток в твои невесты?

– А что?

– Так была или нет?

– Ну, была. А тебе то что?

– Да мне-то ничего. А вот ты что будешь делать с женой, которая храпит?

– Информация о ее храпе распространялась конкурентками и не соответствует действительности, – сказав эту фразу, Керенкер пошел к выходу. На пороге он остановился и сказал:

– Через три дня я уеду на практику на месяц в Петрозаводск, потом вернусь и мы отпразднуем мое вступление в брак должным образом. Ты, Вальдемар, можешь не беспокоиться, больше я не позволю вычеркивать тебя из списков… награжденных…

Все так и произошло. Или, вернее, почти все так. Серега Керенкер уехал на преддипломную практику, в марте вернулся, и в нашем институте увеличилось количество людей по фамилии Керенкер. У мужской части курса появление в аудитории сразу двух Керенкерш, кроме сдержанных усмешек, других эмоций не вызвало, зато женская община с любопытством наблюдала за женами Керенкера, гадая, вцепятся они друг дружке в волосы или мирно обсудят, что Серега предпочитает есть на завтрак – яйца всмятку или кашу геркулес.

Ничего такого не произошло. Керенкершы, к разочарованию наших девчонок, в упор одна другую не видели. Во всяком случае, в первые дни, а потом, как это всегда происходит, другие события снизили интерес к двум студенткам с одной фамилией, так что их взаимоотношения очень быстро перестали быть обсуждаемой темой.

Как это ни смешно, но на свадьбу Сереги с Татьяной, которая по традиции прошла в ресторане гостиницы «Россия», меня опять не пригласили. На этот раз меня не вычеркнули из списков, а просто забыли туда внести. А Федор был и принес мне оттуда в качестве утешения ромовую бабу. Я отложил ее на утро, но съесть так и не успел, потому что утром в нашу комнату пришел новобрачный, опознал ромовую бабу, и конфисковал ее в свою пользу. После того как Керенкер спрятал конфискат в пакет, у него хватило наглости спросить, почему меня не было на его свадьбе…

С началом весны наша жизнь понемногу успокоилась, волнения, связанные с женитьбами Керенкера постепенно сошли на нет. Не унялся только один человек – сам Керенкер. Он закидал управление по патентованию изобретений торгово-промышленной палаты СССР заявками на свои изобретения. Первое время палата отвечала Керенкеру вежливыми отказами в выдаче патентов, потом, когда он их завалил этими заявками по шпиль над зданием, перестала отвечать совсем.

Кроме торгово-промышленной палаты пострадала и кафедра промышленной энергетики, которой наш изобретатель уделил достаточно много внимания. Он спроектировал несколько типов электростанций, способных по заверению самого Керенкера обеспечить электроэнергией весь земной шар, но в каждом из этих проектов чего-то не хватало. Самой малости, вроде материала под названием платина, из которого должны были, по замыслу Керенкера, состоять основные узлы электростанции. Кафедра промышленной энергетики выразила сомнение, что в нашей стране найдется столько платины.

Единственным изобретением, которое Керенкер довел до ума, был колокольчик, который он повесил на веревочке над дверью в своей комнате. Колокольчик звенел, когда в комнату кто-то входил. Сейчас такие колокольчики висят в мелких лавках и аптеках, а тогда их Керенкер еще только изобрел. Но распространения даже в нашей общаге они не получили по одной простой причине: двери наших комнат при открывании издавали такой страшный скрип, что в дополнительных звуках не было никакой нужды.

Тем не менее работоспособность Керенкера вызывала уважение. Не то чтобы остальные были лентяями, нет, когда было нужно мы тоже могли сутками корпеть над курсовым проектом или играть в преферанс и никто не жаловался. Но так настойчиво, день за днем, разрабатывать свои фантастические задумки, которые к тому же были, как правило, разной тематики, кроме Сереги Керенкера не мог никто. Очень уж довлело над ним желание зацепиться за одну из кафедр института. Честно говоря, я так и не понял первопричину такого всепожирающего стремления любой ценой стать сотрудником учебного заведения, хоть и высшего. Какими-то серьезными преимуществами в моих глазах, эта работа не обладала. Я бы еще понял, если бы Керенкер был местным уроженцем, и ему просто не хотелось уезжать от родных мест, но насколько я знал, родом он был из Белоруссии. С другой стороны это были всего лишь мои взгляды на мировую гармонию, и давно известно: то, что одному представляется истиной, другому кажется абсурдом. У Сереги Керенкера был свой жизненный план и он следовал ему. По своему, конечно.

Можно претворять мечты в реальность неспешно, шаг за шагом, оглядываясь и уточняя координаты, чтобы не сбиться с пути. А можно, как Керенкер, который на поприще изобретательства работал с чудовищными перегрузками, что рано или поздно должно было отразиться на его здоровье. Отразилось в конце апреля, и утвердило для нас вывод, что наука – ремесло коварное.

Серега сам довел себя до ручки. Сам, потому, что Татьяна – вторая жена Керенкера, в отличие от первой жены – Ольги, ни в коей мере не заставляла его шелестеть страницами научных журналов и не тыкала носом в публикации последних открытий ученых всего мира. Совсем нет. Она даже диплом за него писала, стремясь облегчить жизнь мужа. Так что в этом плане от лишнего психологического давления он был избавлен, хотя в то время никто и понятия не имел, что на свете есть психологическое давление.

Основным местом Керенкеровского пребывания была институтская библиотека в А-корпусе. С утра до позднего вечера. Научную библиотеку, что располагалась на проспекте Фридриха Энгельса, между текстильным и химико-технологическим институтами, он тоже стороной не обходил. Саша Романов там его встречал, обеспечивал литературой и даже консультировал в тех вопросах, которые не были связаны с физико-математическими изысканиями. Например, в области музыки, куда Керенкер тоже пытался запустить щупальца, пытаясь изобрести аппарат, который сам бы сочинял кантаты…

…Таким был расклад в один из последних дней апреля, когда вечерней порой в дверь нашей 23-й комнаты кто-то постучал. Мы с Федором сидели на кровати Андрея Германсона и лениво играли в карты на щелбаны и на стук в дверь отреагировали не сразу. Сначала доиграли кон и только потом Федор спросил, кого там принес черт. Ясно было только одно, черт не принес Керенкера, потому тот всегда врывался без стука.

Дверь открылась, и в комнату вошел Женя Ефремов, студент нашего курса, принимавший участие в некоторых предыдущих сериях этого повествования. Хороший парень, которого не испортило даже многолетнее совместное проживание в одной комнате с Серегой Керенкером. Вежливый, тактичный. Одно время, будучи на первых курсах, он увлекся спиртным, вливая в себя все, что могло капать, но к настоящему времени эта детская болезнь под названием «освобождение от родителей» у него прошла, и мы больше не приносили его в 6-ю комнату из ближайшего сквера, где он любил спать, свернувшись калачиком.

– Если ты за сахаром, то он кончился полчаса назад, – сказал Федор. – Если за конспектом по ТМО (ТеплоМассоОбмен), то его забрал Калакин, а если поиграть в карты – присаживайся на тот стул.

– Керенкер сошел с ума! – выпалил Женя Ефремов.

Мы с Федором немного помолчали, обдумывая это известие, потом я ответил:

– Ты с этой новостью опоздал года на три.

– Я серьезно, – накуксился Женька. – Он сошел с ума.

– Ты по каким симптомам ему диагноз поставил? – поинтересовался Федор. – Кидается на людей? Кусается? Как наяву декана видит?

– Ну нет, не настолько все плохо, – твердо ответил Женька. – Просто он качается на стуле, смотрит в одну точку и каждые три минуты, я засекал, речитативом говорит – я сошел с ума.

– И как давно это у него?

– С сегодня. Как пришел вечером из библиотеки, так и началось.

– Переутомился твой Серега, вот и все.

– Вы бы сходили, посмотрели на него, а? – попросил Женька. – А то я боюсь один с ним находиться.

– А где ваш третий квартирант? – спросил я

– Мишка? Он из первачков. Только ночевать приходит, и то не всегда.

И мы гуськом пошли в 6-ю комнату, впереди Ефремов, за ним, стараясь не спешить, мы с Федором. Не знаю, как Федор, а я умалишенных в своей жизни еще не встречал, если не считать Витьку, когда он проходит мимо лотерейного киоска. Но это особый вид сумасшествия. А так, чтобы по-настоящему, иметь с ними дело мне не приходилось, и приобретать опыт такого рода не слишком хотелось. Но и не поддержать Женьку было бы некрасиво.

– К этому давно шло, – поведал нам Женька, пока мы двигались маршем к 6-й комнате. – Как с марта началось, так и идет. Весь день он торчит в библиотеках, а ночью проснешься, Серега за столом над чем-то колдует. Вообще не отдыхает. Любой с катушек слетит…

– Керенкер стал трудягой, – сказал я. – Наверное, все медведи в лесу сдохли.

…Спиртное в рот не берет, – продолжил нас пугать Женька. – Сказал, что от пива его мутит…

– Ты жене его сообщил? – перебил я его. – Или с нас начал?

– Жена в Кинешму уехала, к родителям. Сказала только, чтобы я следил за режимом питания ее мужа и уехала.