Владимир Семенов Студенты – 2

– Все пять с нашего потока? – уточнил Федор.

– Нет, конечно, – помотал носом Керенкер. – Откуда у вас столько красавиц? Две соискательницы были с вашего потока, остальные… Ну, это неважно. И стал я за ними наблюдать. Вскоре из трех выпала еще одна. Я выяснил, что она не играет на рояле…

– Постой, – окликнул его Федор. – А что, игра на рояле – это обязательное условие для союза с тобой?

– Разумеется, – оскорблено ответил Керенкер. – Нафига мне жена, которая не умеет играть на рояле? Что мне с ней делать?

– Тоже верно, – задумчиво согласился Федор.

– Две оставшихся в списке девушки на рояле играли…

– А петь им необязательно? – спросил я, натягивая спортивный костюм.

– Тебе бы все фиглярничать, – скорчил свою знаменитую гримасу Керенкер. – Не переживай, я сам и спою и спляшу.

– И что же было дальше? – вернул его в тему Федор. – На ком ты остановил выбор?

– Сейчас дойдем и до этого. Дальнейшее изучение кандидаток выявило, что одна из них по ночам храпит.

– Что делает по ночам? – поразился Федор.

– Храпит. Скажите, вам нужна жена, которая храпит по ночам?

– Ты нас в эти дела не впутывай, – посоветовал я Керенкеру. – И вообще, если тебе приспичило жениться, иди и женись на комендантше Белкиной, говорят, она сейчас как раз свободна. Не знаю насчет храпа, но спать будешь на чистых наволочках.

– Очень остроумно, – кивнул Керенкер. – Буду ржать до вечера. Теперь, если не возражаете, перейдем к той, которую я выбрал…

– Постой, – попросил Федор. – А другие качества претенденток не оценивались?

– Какие другие качества?

– Ну, например, умение готовить, внешний вид, особенности характера.

– Это были стартовые критерии, – отмахнулся Керенкер. – Без этих характеристик ни одна из них не была бы допущена к отбору.

– Понятно. И кто выиграл забег?

– Ольга Лужина, – сказал Керенкер и впился глазами в нас с Федором, ожидая нашей реакции.

Федор молчал, перебирая, видимо, в своей памяти людей, подходящих под это имя и эту фамилию, и никого там не находя, а я не удержался и хмыкнул.

– Что означает это твое – хм? – окрысился Керенкер.

– Ровным счетом – ничего, – поспешил успокоить я его. – Запершило в горле.

– Постой, это не отличница с 17-й группы, которую наш деканат вечно ставит нам в пример? – вдруг вспомнил Федор и почему-то посмотрел на меня. – Беленькая такая, с маленьким носиком…

– Она, – подтвердил я. – А насчет маленького носика, так Серегиного клюва на двоих хватит. Лишь бы счастливы были.

Керенкер переводил жгучий взгляд с меня на Федора и с Федора на меня и определял для себя, есть ли в наших словах издевка или нет. Чтобы убедить его в чистоте наших помыслов, Федор встал и протянул Керенкеру свою лапищу.

– Желаю вам всего, – сказал он и несколько раз встряхнул Серегину ладошку. Серега встряхивался вместе с ней и менял свои гримасы с поразительной быстротой. Когда Керенкер получил обратно свою руку, то, судя по его живой мимике, он поклялся, что бы ни происходило в его биографии, впредь воздерживаться от рукопожатий с Федором.

– Когда у вас… это самое… бракосочетание? – полюбопытствовал Федор.

– Ну, пока об этом говорить рано, – ответил Керенкер, разминая слипшиеся пальцы правой руки. – Надо еще с невестой познакомиться.

Мы с Федором все еще смеялись, когда в комнату зашел Андрей Мирнов. Серега Керенкер уже минут пять, как, обидевшись, ушел, но я знал, что еще никто не придумал такую обиду, которая помешала бы Керенкеру вернуться через полчаса.

– Веселитесь? – спросил Мирнов, стаскивая с себя куртку с капюшоном. Сняв куртку, он оказался в кожаном пиджаке ядовито-желтого цвета, которым дорожил больше, чем он того стоил.

– Когда я жил в общаге, веселье как-то мимо меня шло, – посетовал Мирнов. – А сейчас тут, кого ни встречу, рот до ушей. Это не Нос проскакал мимо меня на вороном коне?

– Он самый, Керенкер, – заверил его Федор. – Жениться побежал.

И мы с Федором снова залились смехом. Узнав в кратком изложении причины нашего веселья, Мирнов улыбнулся. Но хоть Андрей и нарисовал улыбку, было видно, как что-то мешает ему проникнуться чужими заботами. Так обычно бывает, когда свои проблемы зашкаливают.

– Я тут у вас поживу пару дней, – поделился он своими планами. – Пока неспокойно в мире.

– Если всего пару, то поживи, – сказал Федор, перестав смеяться. – Но вот смотрю я на вас и думаю, а стоит ли оно того, чтобы потом…

– От силы недельку, – не слушая его, продолжил размышлять Мирнов. – На больше, наверное, мне не скрыться.

Не угадал Андрей Мирнов. Ни недельку, ни пару дней ему не обломилось. Уже спустя три часа, к концу этого трудного дня, за ним в нашу комнату пришла Наташа, и восстание было подавлено. Но это будет через три часа, а пока мы трое: Федор, Андрей и я, ухмыляясь, разглядывали Керенкера, который стоял посреди комнаты и деловито осматривался по сторонам. Конечно, Керенкер вернулся, он всегда возвращается.

– Я чего заходил-то, – сказал Керенкер, закрепив свой взгляд на желтом пиджаке Мирнова. – Собираюсь делать предложение своей невесте, а сам вижу – не хватает мне лоска.

– На сколько он вас разводит? – спросил нас Мирнов, который всегда считал, что Керенкер открывает рот только для того, чтобы выманить из собеседника рубль.

– Лоска мне не хватает, – повторил Керенкер. – Блеска, глянца, понимаете?

– Да не проблема, – сказал я. – Федор, где наш тюбик с лаком? Сейчас покроем тебя тонким слоем и иди, предлагай руку и сердце.

– Это лишнее, – отказался Керенкер. – Достаточно, если ты отдашь мне на часок свои джинсы Riorda. Не надо делать такого лица. Поймите, я сейчас пойду к девушке, которую попрошу стать моей женой, и должен выглядеть в ее глазах максимально привлекательным. Если я пойду в моих старых брюках и стоптанных ботинках, девушка мне откажет и будет права. Я бы и сам отказал, приди ко мне такое чучело. Поэтому, от тебя, Вова, джинсы, от тебя, Федор, этот новый галстук и туфли, которые торчат у тебя под кроватью, а от тебя Андрей…

Мы все посмотрели на Мирнова и поняли, почему Керенкер не сводит глаз с его желтого кожаного пиджака. Понял это и сам Мирнов.

– Бери, – сказал Андрей, снимая с себя пиджак. – Раз такое дело.

Когда Серега Керенкер надел все перечисленное на себя… Нет, ребята, это надо видеть, словами не опишешь. Маленький, щуплый человечек в одежде от великанов Мирнова и Федора, да и я не лилипут… Невеста, конечно, согласится, если только раньше не помрет от смеха.

Только галстук более-менее соответствовал серьезности предстоящего события, он был Керенкеру всего только по колено, остальные предметы одежды и обуви могли превратить торжество в водевиль.

– Тебе шарик на нос и… Весь вечер на манеже клоун Бим-Бом, – сказал ему Мирнов.

– Иди, Серега, так, – посоветовал Федор. – В стоптанных ботинках и старых брюках. Если она тебя полюбит, полюбит и такого. Замуж она не за джинсы с пиджаком пойдет.

Керенкер с надрывом вздохнул и ушел, не прощаясь. Примерно через неделю, когда весть о том, что Керенкер встречается с Ольгой Лужиной, облетела уже всю общагу, мы с Федором случайно узнали, что Серега все-таки не пошел тогда к невесте в стоптанных брюках и всем таком, а нашел ребят, соответствующей ему комплекции и обрел-таки тот лоск, в котором нуждался.

Обаяние Серегиной личности оказалось столь велико, что Ольга Лужина стала Ольгой Керенкер уже в декабре этого года. Все как-то стремительно у них завертелось. Про ночь не знаю, а днем они не расставались, куда она, туда и он. Нет, расставались, конечно, в институте, но и там, как перерыв, так видим – Керенкер пасется у нашей аудитории.

В столовой кто-то видел, как Ольга уже платит за двоих. В библиотеке я их видел сам. Кстати, там же в библиотеке прояснилась причина неприязни (назовем это так) Лужиной ко мне. Мне для курсача по тепломассообмену и холодильным установкам понадобилась брошюра, за которой я зашел в институтскую библиотеку. Мельком глянул на пустой читательский зал и, разбудив библиотекаршу, я стал объяснять ей, что мне нужно. Когда библиотекарша со скоростью садовой улитки бросилась искать мою брошюру, я от скуки пошел через зал к окну, глянуть, как там обстановка на улице. Иду и вижу, что читальный зал не такой уж и пустой. В углу сидела Ольга пока еще Лужина и что-то тихо втолковывала сидевшему рядом Сереге Керенкеру, который зевал так, будто примеривался откусить ей голову.

– Привет, – сказал я этой парочке и продолжил свой путь к окну. Впрочем, ничего интересного там не обнаружилось, замерзшие лужи, да мелкий снег. Бывает, удается увидеть, как какой-нибудь спешащий препод поскальзывается и шлепается на лед, но чтобы поймать этот греющий душу миг, нужно долго дежурить у окна. А так, чтобы ты выглянул в окно, а он в это время, как по щучьему велению, грохнулся, так не бывает.

Ольга на мое приветствие ответила тем, что поджала губы и отвернулась, а Керенкер обрадовался.

– Привет-привет, – откликнулся он. – А мы тут занимаемся теоретическими изысканиями. Ты не поверишь, как это увлекательно.

И скорчил одну из своих уморительных рож. Не засмеяться было нельзя, и я засмеялся. Мой смех показался Ольге признаком неверия в то, что они действительно занимаются научной деятельностью, и она насупилась еще сильней. Да мне-то что?..

Я вернулся к столу библиотекарши и стал поджидать ее, посматривая на стеллажи с фолиантами, которые перенести с места на место можно только подъемным краном. Минут через пять библиотекарша принесла мне искомую брошюру, вписала ее в карточку выданных мне книг и сказала, чтобы я не держал это сокровище у себя слишком долго. Брошюра настолько популярна среди студентов, что они дерутся за эту брошюру, и рвут на себе волосы, когда она им не достается. В благодарность за то, что такая ценная вещь досталась мне без боя, я рассказал библиотекарше случай из своего школьного детства.

– Прихожу я в школьную библиотеку и прошу выдать мне пять книжек потоньше. Тетенька, которая там сидела, спрашивает, какие книжки? Я ей отвечаю, что без разницы, только потоньше. Она стала допытываться, на какую тему книжки, да кто автор, и так меня вывела, что я честно ей сказал, хотя не собирался, что книжки мне нужны для теннисного стола, а то у нас сетки не было.

– Ну и как, выдала вам тетенька книжки? – поинтересовалась библиотекарша.

– Не только не выдала, – пожаловался я, – но и наябедничала на меня директору школы.

Библиотекарша с сомнением посмотрела на брошюру, но я крепко держал ее в руках. На выходе из библиотеки меня догнал Керенкер. В руке он нес коробку с карандашами.

– Чего не подошел? – спросил он, оглядываясь и посылая туда, куда обернулся, метровую улыбку.

– Твою будущую жену боюсь, – ответил я.

Мы вышли из библиотеки, и пошли по коридору А-корпуса.

– Правильно делаешь, – посмеиваясь, сказал Керенкер. – Не любит она тебя, Вальдемар. А знаешь, почему?

– Теряюсь в догадках. Может, я в трамвае ей на ногу наступил?

– Нет, все гораздо серьезнее.

– Ну, и почему же? Расскажи, чтобы в следующий раз я так не делал.

– Эта неприязнь уходит корнями в далекое прошлое. Как-то, когда вы были на первом курсе, была в нашей общаге дискотека. Она стояла с подругой у стены, как вдруг подходишь ты и приглашаешь ее подругу на медляк…

– Ну и что?

– Ну, как что… Подругу пригласил, а ее нет. Такое не забывается.

– Сам придумал? – я покосился на Серегу, ожидая увидеть знакомую ухмылку. Ухмылка была, но не слишком веселая.

– Оля мне рассказала, почему ее перекашивает, когда она видит тебя, – ответил Керенкер. – Ладно, я ведь отпущен карандаши поточить…

…Свадьба Керенкера и Лужиной состоялась в ресторане гостиницы «Россия» в середине декабря. К сожалению, ничего не могу о ней рассказать, меня там не было. Федор был, Мирнов с Германсоном были, а меня невеста лично вычеркнула из списка гостей. Федор сказал, что все было настолько чинно, что даже никто не напился в стельку, как оно обычно бывает. Гости были в основном со стороны невесты. Вот и все, что я знаю о той свадьбе. Это, да еще то, что Керенкер пресекая возможные дурацкие вопросы, типа – «что вам подарить?», предупредил Федора и обоих Андреев, что свадебные подарки принимаются только в виде денежных купюр…

…Жизнь продолжалась, а поскольку это жизнь – студенческая, то надо хотя бы несколько слов написать и про учебу. Ближе к концу декабря, перед самой зачетной неделей, случился в нашей 12-й группе коллоквиум по тепловым двигателям. Коллоквиум это такая форма занятий, которую в институте даже не с чем сравнить. Хуже, чем экзамен. На экзамене ты отвечаешь на билет и свободен, или не отвечаешь и тоже свободен. Ну, может, если ты завис между двумя этажами, препод задаст тебе пару вопросов и все. А коллоквиум: ты сидишь рядом с преподом и беседуешь с ним на темы, которые он считает относящимися к своему предмету. Вопрос – ответ и стон: Как! Вы и этого не знаете?!

На этот раз наш преподаватель Яблоков Лев Дмитриевич, который не только читал нам лекции по тепловым двигателям, но и вел семинары, устроил нашей группе засаду. Для начала он раздал каждому студенту по листочку и приказал за пятнадцать минут ответить на вопросы, которые там содержались. Потом собрал урожай из этих листочков, спрятал их в ящик стола и приступил к допросу. И ладно бы пытал только того, кого усаживал рядом с собой, так нет. Стоило его собеседнику замолчать, как Яблоков поднимал с тем же вопросом другую жертву. Вымотал он нас за эти два часа, как боцман матросов по субботам, или когда у них там аврал. Я за это время процедил сквозь зубы все ругательства, которые знал и даже придумал парочку новых.

В перерыве, после первого часа коллоквиума, он проверил наши сочинения на вольную тему и в начале второй половины занятия не отказал себе в удовольствии покуражиться над нами еще немного.

– А вот что изобрел студент по фамилии Кулешов. – Лев Дмитриевич надел очки с бронебойными стеклами и оглядел группу. – Если такой студент действительно существует, прошу его отозваться.

Это он, конечно, сарказил. К этому времени Яблоков нашу группу знал уже и в профиль и анфас, поэтому Юра Кулешов и не пытался прикинуться шлангом.

– Это я, – отозвался Юра.

Группа дружно глянула на Юрку и тем самым подтвердила, что да, это Кулешов собственной персоной.

– Студенту Кулешову достался вопрос, проще которого я просто не смог бы придумать, даже если бы думал целый день – начертить схему паровой турбины. Все равно какой, осевой, радиальной или радиально-осевой. Но студент Кулешов не стал искать легких путей и изобрел свою собственную турбину. Сначала, увидев, что на схеме отсутствуют лопасти, я подумал, что это турбина Тесла, но нет, тут и дисков нет. Очень вас прошу, студент Кулешов, объясните принцип действия вашего изобретения и гарантирую вам, что если это действительно будет работать, Нобелевская премия в области физики у вас в кармане.

– А Нобелевка в рублях – это сколько? – спросил Яблокова Витька.

– В рублях не знаю, а в шведских кронах около двух миллионов, – улыбаясь, ответил Яблоков. – Так что, студент Кулешов, это схема турбины или собачьей будки?

Группа сдержанно похихикала, надеясь в душе, что Яблоков, потоптавшись на Юрке, утолит охотничий инстинкт и остальных не тронет. Какое там! Лев Дмитриевич на Юрке только размялся, и вскоре выяснилось, что претендентов на Нобелевскую премию в нашей группе гораздо больше, чем можно было ожидать.

Но вот что удивительно, когда Лев Дмитриевич признался, что никогда не видел столько собранных в одном месте одаренных людей, он всем выставил по три балла. Ни одной двойки, а мне даже удалось отбить себе четверку. Это при том, что Яблоков с тех пор, как застукал меня играющим с Серегой Калакиным в морской бой, просто так четверок мне не ставил. Вылупится на меня своими рентгенами и, если я начинал лить воду, тут же крантик мне перекрывал.

Вообще, как ученый, доктор технических наук Лев Дмитриевич Яблоков был, конечно, элитного уровня. Да и преподавал неплохо, но уж больно был обидчив. Ладно, морской бой, он даже журнал «Футбол» не разрешал на своих лекциях читать. И сильно нервничал, когда кто-то из студентов спал. Трудным он был преподом, трудным…

…Вечером того же дня, когда случился коллоквиум, в нашу 23-ю комнату с торжественно – печальным лицом зашел Серега Керенкер. Он иногда и раньше напускал на себя вид, будто спас человечество от какой-то беды, только не пришло еще время об этом знать миру. Но в этот раз в его глазах не было обычной шкодливости, искорки жуликоватой не хватало.

Скорбно кивнул нам с Федором своим огромным носом, молча, пожал нам руки и уселся на стул. Вообще, надо сказать, за короткий срок он так изменился, что от того Керенкера, которого мы знали, только нос и остался. И вы знаете, какая штука, прежний Керенкер, которого мы всячески третировали, издевали и временами побаивались, нам нравился больше, чем этот, сидящий на стуле с понурым лицом. Сидеть на стуле с убитым видом мы и сами умеем, а вот ворваться в комнату без стука и заорать:

– Хола, мучачос, буэнос диас! – так мог только Керенкер.

Вопреки ожиданиям, женитьба не заставила их с Ольгой покинуть общагу и перебраться в более подходящее для молодой семьи жилье. Что тому было причиной, я не знал, может, пока не нашли то, что им подходило, может, что другое. Отдельную комнату в нашей общаге им тоже никто не предложил, поэтому Серега Керенкер по-прежнему обитал в 6-й комнате. Это я мигрировал по общаге с этажа на этаж, а Керенкер с первого дня пребывания в ней гнездился в 6-й. Ольга жила в одной из комнат женских этажей.

– Что Иванушка не весел, что головушку повесил? – спросил Федор, когда ему надоело молчание.

Керенкер скорчил гримасу, которая при всей хандре, исходившей от него, заставила нас с Федором улыбнуться. В плане владения мимикой Серега Керенкер человеком был, бесспорно, талантливым. Ему бы в театральном учиться, а не у нас. Или в цирковом.

– Да вот, думаю, – сопроводил гримасу пояснением Серега, – о том, как назвать нашу жизнь.

– И что придумал?

– Жизнь это танцы на граблях, – поведал Керенкер.

– Выбей как-нибудь эти слова на скрижалях, – посоветовал Федор. – А сейчас просто расскажи, что тебя гложет?

– Меня все гложет, – поделился Керенкер. – Но главное – удручает мое ближайшее будущее.

– А что с ним не так?

– Скоро начнется и закончится сессия, потом, не начавшись, закончатся каникулы и мне придется уехать на преддипломную практику.

– Что и говорить, жуткое дело. А куда тебе выпало ехать на практику?

– В столицу Карелии город Петрозаводск…

– Он еще и недоволен, – сказал Федор. – Карелия – живописнейший край в нашей необъятной стране. Если тебя это расстраивает, то тебе трудно угодить.

– Меня не это расстраивает, – возразил Керенкер.

– А что же?

– Узнаете, если дадите мне договорить. После практики диплом, 15-ти минутная защита и все.

– Что все?

– Отъезд в дальние края. В сторону Оймякона.

– Так для того ты и грыз науку пять лет, нет?

– Не знаю, кто из нас кого грыз, но уезжать из этого славного городишки мне не хочется.

– Слышь, Серый, – вступил в разговор я. – Я слыхал, что женатых особей оставляют по месту учебы супруга, если тот еще учится.

– Я тоже так думал, пока не женился, – скорчил другую гримасу Керенкер, смешнее прежней. – Но оказалось, что это не так работает. Меня отправят из института ровно туда, куда распределят и никакая женитьба на этот процесс не влияет. А вот мою жену действительно распределят туда, где я буду ее ждать в качестве начальника котельной у белых медведей.

– Ты не убивайся раньше времени, – порекомендовал ему Федор. – Может, к теплому морю тебя распределят. К дельфинам.

– Не хочу я и к теплому морю, – отказался Керенкер. – Мне бы на кафедру в нашем институте влиться…

Только он выговорил свое пожелание насчет кафедры, как я вспомнил встречу лучших людей факультета у замдекана Гнездова и его замечательные слова о том, что каждый из нас – хозяин своей судьбы.

– Есть один путь к твоей мечте, Серега, – сказал я. – Тернистый, но путь.

– Если ты опять про Белкину, то я лучше к белым медведям…

– Про Белкину забудь, она выходит замуж и уезжает в Анголу.

– Слава Богу!

– А путь такой. Как мне стало известно из достоверных источников, кое-кого из выпускников оставят при кафедрах института для восполнения естественной убыли сотрудников. Это всегда было, есть и будет. Кто-то на пенсию ушел, кто-то на другую работу перешел, понимаешь? Но только для того чтобы тебе предложили должность при кафедре…

– Ты о том, что для этого открытие надо совершить, да? Прорыв в науке осуществить? На худой конец, что-нибудь полезное изобрести? Знаю. Мне Оля рассказывала. В этом, конечно, что-то есть, да разве открытие совершишь по заказу?

– Это как сказать, – не согласился я. – Некоторые довольно близко подходят к открытиям, прямо лбом в них упираются. Вот Юра Кулешов недавно едва не открыл новый тип турбины. А ты чем хуже?

– Это какой Кулешов? Высокий блондин в черном ботинке? Турбину? Никогда бы не поверил.

Керенкер вскочил со стула и забегал по комнате. Безнадегу в его глазах сменило знакомое хитрющее выражение.

– И что, турбину Кулешову вернули на доработку? – уточнил он, вспомнив, что Кулешов едва не открыл открытие.

– Не то чтобы на доработку… Хотя, можно и так сказать. Ему там пару штрихов добавить и страна получит проект…

– Так, мне все ясно, – прервал Серега меня и ринулся из нашей комнаты.

– Ты почему не сказал ему, что турбина Кулешова трансформировалась в собачью будку? – спросил меня Федор.

– А зачем? Человеку импульс нужен был. Видал, как фары у него зажглись? Через час он вернется с изобретением нового типа генератора. Ну а что, собачьи будки тоже нужны.

Серега Керенкер вернулся в нашу комнату через десять минут. Под мышкой он держал стопку журналов, тетрадей и карандашей.

– Буэнос ночес, мучачос, – на этот раз поздоровался он, раскладывая принесенное имущество на столе, небрежно отбросив в сторону то, что там лежало до сих пор: свежий «Советский спорт» и бутылка молока. Федор после армии, как он сам признался, пристрастился к молоку и мог без вреда для здоровья потреблять его целыми коровами. Я так не мог. Я вообще не пил молоко, не убедившись предварительно, что туалет свободен.

– Есть идея, – возвестил Керенкер, закончив раскладку журналов и тетрадей. – Если вы мне поможете, то вариант с кафедрой может и улыбнуться. Создаем консорциум под моим руководством, который будет вырабатывать изобретения. Первых два-три будут за моим авторством, что позволит мне проникнуть и закрепиться на кафедре физики института, а через год, когда я буду завкафедрой, приму вас подсобными рабочими. А сейчас мы должны работать, как никогда. И вот еще что: обязательно привлечем в наш творческий коллектив Кулешова, у него голова варит. Теперь слушайте, что нужно к завтрашнему утру. Вован, ты рассчитай время жизни К-мезона в вакууме, а ты Федор подготовь схему водородной пузырьковой камеры. Даю вам пока простые задачи, чтобы вы втянулись в работу.

– А вы, товарищ директор консорциума, чем займетесь? – без улыбки спросил Федор.

– Себе я поставил наиболее трудную задачу – выспаться и завтра свежей головой собрать ваши поделки в открытие века в области молекулярной физики.

– Понятно, – кивнул Федор. – Серега, не хотелось бы путать тебе карты, но если ты сейчас же не унесешь отсюда свои кости, я К-мезон сделаю из тебя.

– Вот это уже конструктивный разговор, – обрадовался Керенкер. – Я так понимаю, Федор, что ты нашел способ превращения человека в К-мезон? Диктуй формулу, я запатентую, гонорар в равных долях.

– Ну, что ты будешь с ним делать? – сказал мне Федор, разведя руками.

– Серега, изобрети что-нибудь попроще, – посоветовал я. – Что ты привязался к этим мезонам?

– Что например? – поинтересовался Керенкер.

– Например, открывашку консервов. А то 20-й век на исходе, а мы все этим ятаганом открываем, – я кивнул на консервный нож с деревянной ручкой, лежавший рядом с графином с водой. – Или придумай дистанционный выключатель света, чтобы люди не ругались, чья очередь выключать свет.

– Я понял, мучачос, с вами каши не сваришь, – сказал Керенкер и стал собирать со стола журналы и тетради. – Открывашки, выключатели… А веник на батарейках вам не изобрести? С вашим горизонтом мышления мне даже в лаборанты не просочиться.

Серега ушел, а мы с Федором немедленно закрыли дверь на два оборота ключа, чтобы хоть на время обезопасить себя от молекулярной физики. Хватало нам и своих забот, чтобы еще и на Керенкера ишачить. Что ни день, то бег с препятствиями, из которых главной головной болью была начинающаяся с 24 декабря зачетная неделя. Справедливости ради, признаю, что ни зачетная неделя, ни начавшаяся после новогодних праздников зимняя экзаменационная сессия каких-то потрясений в нашей студенческой жизни не вызвали, поэтому перелистнем календарь и окажемся где-то в конце января 1985 года…