Владимир Семенов Студенты – 2

– Исчезни, – сказала мне Татьяна, пробегая мимо. – Видишь, не до тебя.

– Как исчезни? – удивился я. – А зачем тогда вызывали?

Татьяна перешла с бега на ходьбу, а еще через секунду остановилась.

– Кто тебя вызвал? – несколько раздраженно спросила она.

– Ну, вероятно, кто-то из вас. Староста нашей группы сказал, что меня вызывают в деканат к 14.00. Я, как видишь, не опоздал.

– Кто у вас староста?

– Да ты его знаешь… Такой коренастенький паренек… У него всегда вид, будто он только что пять рублей потерял…

– Давай, еще ты расскажи нам про старост. Мне уже по ночам снится, как я их убиваю тупым зазубренным ножом… Кудряшов что-ли?

– Точно.

Татьяна поднесла к глазам тетрадку и стала там что-то вычитывать.

– Вот же полено этот ваш Кудряшов, – в сердцах сказала она. – Вызвали Сафонова из вашей раздолбайской группы, а не тебя.

Я ничего не успел ей ответить, потому что дверь в кабинет замдекана по старшим курсам открылась, и оттуда выглянул сам Гнездов Евгений Николаевич, который собственно и был замдекана по старшим курсам. Его мы пока знали не так хорошо, как замдекана по младшим курсам Шингарева Марка Романовича, опыт общения с которым убеждал нас, что замдеканами назначаются люди только с киллерским прошлым. Марк был виртуозом – потрошителем, особенно студентов первых курсов. Да и вторые-третьи курсы Марк тоже подстригал, будь здоров. Когда поблизости звучал его добрый голос, у половины из нас начинался нервный тик…

– Собрались? – произнес Гнездов поверх голов.

– Да, – ответила Светлана. – Тут все, согласно списку.

– Ну, заходите, товарищи светлое будущее советской науки, – со смешком сказал замдекана и отступил вглубь кабинета.

Я судорожно глотнул сухим горлом и в панике посмотрел на Татьяну.

– Заходи вместе со всеми, – прошипела Татьяна и пихнула меня своим крошечным кулачком в направлении кабинета замдекана.

Пока я размышлял, какие неведомые силы приобщили меня к светлому будущему советской науки, приглашенные лица принялись рассаживаться в небольшом по размерам кабинете Гнездова. Он был примерно таким же, как кабинет Марка, но светлее из-за двух окон. У Марка окно было только одно, и оно всегда было завешено шторой.

Сидячих мест всем не хватило, но пока светлое будущее озиралось по сторонам, я упал на стул у входа. Несколько ребят, разглядев стулья сквозь толстые стекла очков, последовали моему примеру, но половина так и осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу.

– Не знаешь, зачем нас сюда загнали? – шепотом спросил я соседа справа. Но мой вопрос предсказуемо остался без ответного шепота, поскольку соседом справа оказалась Лужина, которая сделала вид, будто меня не существует.

– Не будем терять времени, – объявил замдекана по старшим курсам. – И начнем наше небольшое совещание. Возражений нет?

Я всегда думал, что этот вопрос ответа не требует, но я ошибался.

– Нет, – сказал голос Васи Беляева и все, включая меня, посмотрели на него.

– Как вы уже поняли, в этом кабинете присутствуют студенты – старшекурсники, имеющие наиболее твердые знания в области изучаемых предметов. У многих из вас есть самостоятельно проведенные исследования, научные работы, публикации и даже монографии, – скучным голосом сказал замдекана. Впрочем, веселым голосом эту хрень и не скажешь.

Я бегло оглядел присутствующих, пытаясь по внешним признакам определить, кто тот гений, что успел даже монографию тиснуть. Гений выдал себя сам.

– Опубликована только одна монография, – сказал скромняга Вася. – Вторая еще в печати.

Вася Беляев был единственным из присутствующих здесь одаренностей, кто поддерживал беседу с Евгением Николаевичем Гнездовым. Остальные молчали, как и я. Но мне-то можно молчать, у меня из вклада в науку в активе всего пара списанных с «рыбы» курсачей, а эти ребята, все, как один, с головами шире плеч. Впрочем, вскоре замолчал и Вася, и в дальнейшем говорил только замдекана.

Говорил он минут пятнадцать, но поскольку его речь я не стенографировал, воспроизвести ее дословно не смогу. Озвучу только общий смысл. Замдекана рассказал нам о том, что нескольким из нас, кто добьется наибольших успехов в научной деятельности, по получении диплома об окончании института будут предложены вакансии при кафедрах. Поэтому наша судьба в наших руках.

– Будет приниматься во внимание личный вклад каждого в научные разработки, количество публикаций в научно-технических изданиях, монографий…

Евгений Николаевич сделал поклон в сторону Васи Беляева, который на поклон ответил небрежным кивком. Можно было уже сейчас не сомневаться в том, что одно место при кафедре забронировано за ним. Васе осталось только выбрать, на какую кафедру обратить свой взор.

– А если кому-нибудь из вас удастся совершить открытие и вписать тем самым свое имя в летопись научно-технического прогресса, тому место научного сотрудника будет предложено немедленно. Не говоря уж о премии, которой будет поощрен изобретатель.

Ко мне ничего из сказанного не относилось, поэтому я больше разглядывал обстановку кабинета, нежели слушал байку про ковку судьбы своим собственным молотом. Так себе обстановка, на мой взгляд. На стене висел стенд с прозрачными кармашками, в которых торчали листы бумаги, стоял шкаф со стеклянными дверцами, до отказа набитый толстыми папками и пачками исписанных листов. Такие же пачки кучей лежали на подоконниках окон, выходивших во внутренний двор института. Меня всегда беспокоило, как они находят в этих кучах то, что вдруг понадобилось?

Пожелав нам успехов и здоровья, Евгений Николаевич выбрался из-за стола и, двигаясь вдоль стены, стал пожимать нам руки. Мне тоже досталось его рукопожатие, хотя при взгляде на меня, лицо Гнездова выразило некоторое недоумение. Было заметно, как что-то булькало в его памяти, но что именно, он так и не вспомнил, а помогать ему я не собирался. Дело в том, что недели две назад мы с ним повздорили в общаге, когда он, будучи ответственным по нашей клоаке встретил меня на входе в эту самую общагу. И встретил не хлебом-солью, а утверждением, будто я нахожусь в нетрезвом состоянии. Нас было трое: я, Федор и Андрей, который Германсон, и все мы были в одинаковом состоянии, но наехал он только на меня…

…Что-то во мне, видимо есть. Что-то, что заставляет людей отдавать мне предпочтение, когда надо кого-нибудь для чего-нибудь выбрать…

Мы немного поспорили с Гнездовым насчет моей харизмы, но все козыри были у него и мне пришлось развернуться и спешно покинуть общагу. Бежать за мной замдекана не рискнул, все-таки конец октября на улице, простудиться недолго. Поэтому он переключился на Федора и Андрея, пытаясь выбить из них показания, кто я такой. Но поскольку Федор и Андрей никогда меня раньше не видели, то и сказать ему, кто я такой, не смогли. Точку в этом эпизоде поставила вахтерша баба Нюра, которая всегда зорко следит за развитием событий на подконтрольной территории, и мимо которой без пропуска и мышь не проскользнет:

– Не наш, – веско сказала она, закрыв тем самым прения по моему вопросу…

Выйдя из кабинета замдекана вместе со всеми студентами, я притормозил возле Татьяниного стола. Не добровольно, конечно, делать мне больше нечего, а исключительно потому, что она махала мне руками, как матрос-сигнальщик.

– Передай все, что слышал в кабинете Евгения Николаевича вашему Сафонову, – приказала Татьяна, глядя на меня холодными глазами.

Красивая девушка, ничего не скажешь, но только пока она на тебя не смотрит. А как взглянет… вы когда-нибудь Медузу-Горгону видели? Нет? И не надо.

– Или скажи ему, чтобы зашел ко мне, – добавила она.

– Не передам и не скажу, – отказался я.

– Почему? – нахмурилась она.

– В нашей группе нет Сафонова, – злорадно ответил я.

Несколько секунд она кисло меня разглядывала, как разглядывают просроченный кефир, потом достала толстый журнал и одним движением открыла его на нашей группе. Не найдя там Сафонова, Татьяна вновь неодобрительно взглянула на меня, словно отсутствие в списках нашей группы Сафонова – мои фокусы.

– Как вы меня все достали, – поведала она мне. – А в какой он группе?

– Вообще такого не знаю.

Татьяна некоторое время размышляла над этой проблемой, глядя, как последние отличники покидают деканат, потом захлопнула журнал и бросила его в ящик стола. Потом вспомнила, что я все еще тут и не по своей вине и чуть мягче, чем до этого, сказала:

– Сам видишь, какая у нас запара. Сафонов случайно попал в этот список.

– Бывает, – неопределенно ответил я. – А кто он такой?

– Не забивай себе голову вещами, к которым ты никаким боком…

В этом наставлении был здравый смысл, поэтому я последовал ему с максимально возможной точностью. Вышел и вытряхнул из головы все то, чем меня тут сегодня грузили. Правда, как оказалось, вытряхнулось не все. Кое-какие Гнездовские фразы осели в мозговых извилинах.

Прибыв в общагу, которая по-прежнему находилась на проспекте Фридриха Энгельса, я поздоровался с вахтершей Полиной Сергеевной и протянул руку к щиту с ключами. Ключа с номером на бирке – 23 на щите не было, что означало, что Федор меня опередил.

Полина Сергеевна, с которой, чем старше мы становились, тем меньше враждовали, оторвалась от докладной декану на какую-то свежую жертву из числа первачков и подтвердила мою догадку:

– Двадцать третья? Закиев ключи забрал.

…Да, многое изменилось в моем жизненном укладе. Андрей Германсон и его тезка Мирнов с началом 4-го курса в нашей общаге не жили, а переехали вместе со своими подругами куда-то на съемные квартиры в городе. При очередном распределении комнат Федор выковырял себе 23-ю комнату, которая удобно располагалась в закрытом отсеке общаги на первом этаже. Чем удобно? Да тем, что меньше шума сюда проникало с других отсеков, те же плюсы были, когда шумели мы. Выбил Федор эту комнату для себя любимого, но потом, отдавая себе отчет, что он не шах персидский, и одному жить в комнате ему никто не позволит, позвал меня. В 104-й комнате меня ничто не держало, поэтому я согласился. Когда мы оккупировали эту 23-ю комнату, то стали думать, кого взять третьим жильцом. Федор предложил Серегу Калакина, я Женьку Ефремова. Оба варианта были приемлемыми, ребята были свои, прошедшие горнило многочисленных испытаний, поэтому решили бросить жребий. Нашли монетку достоинством в 10 копеек, Федор ее подбросил, и она лихо покатилась под стол. Я сказал Федору, что его культяпками только в цирке жонглировать, после чего мы оба нырнули под стол. Конечно, мы слышали звук открывающейся двери, но были слишком удивлены поведением монетки, которая стояла ребром меж двух половиц, и не сразу отреагировали на чей-то приход.

– Можете не прятаться, – сказал нам голос Андрея Германсона. – Я все равно вас вижу.

– Германсона возьмем третьим, – сказал я Федору.

Федор, там же под столом, пожал мне руку и мы с ним, отряхивая с себя паутину, крошки и остальной мусор, вылезли из-под стола. Вписать Андрея третьим в 23-ю комнату оказалось лучшим решением, благодаря которому мы с Федором получали возможность пребывать в более комфортных условиях, нежели остальные аборигены общаги. Андрей не возражал, правда, поставил условием, что в любой момент его койка в комнате может быть им востребована исходя из складывающейся обстановки в отношениях с подругой. И не только востребована, но и предоставлена. Это было справедливо, поэтому мы ударили по рукам…

…Это было в октябре, после того, как мы вернулись из колхоза «Ленинский путь», в котором добывали из земли картошку. Октябрь прошел, календарь показывал середину ноября, и на улице была скользина и холодина, что, впрочем, для наших мест вполне привычно.

В этот вечер я был страшно зол, потому что пока добирался до общаги, замерз как снеговик. Мне пришлось провожать девушку по имени Ирина на край Иваново, куда автобусы ходили только раз в год 29 февраля. Я был уверен, что она прекрасно доберется до своего дома и без моего участия, но Ирина скорчила такую гримасу, что пришлось ехать. Кроме этого, я перед самым входом в общагу поскользнулся на ледяной корке и грохнулся оземь. Так что, настроение было на тройку с минусом. В общаге, стащив зубами перчатки, я первым делом прижал руки к горячей батарее. У меня, когда наступают холода, быстрей всего почему-то руки мерзнут.

– Здоров, дядя Вова, – сказал кто-то за спиной.

– Здоров, – ответил я, не оборачиваясь. Не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть Серегу Керенкера. Когда натыкаешься на него по пять раз за день, то на шестой уже хочется, чтобы он провалился куда-нибудь.

– Чего ты к батарее прилип? – участливо спросил Керенкер. – На улице настолько холодно?

Пришлось все-таки обернуться и глянуть на человека, от которого в общаге нет никакого спасения.

– На улице, как на улице, – буркнул я.

Чтобы избежать обсуждения климатических отличий Иваново от тех мест, откуда он был родом, я отодрал руки от батареи и пошел в свой отсек. Была небольшая надежда, что Керенкер туда не пойдет, но она не сбылась. Серега побрел за мной, спрашивая у стен, отчего общага кишит людьми, равнодушными к человечеству вообще и к человеку с фамилией Керенкер в частности. Его стенания привели к тому, что я остановился, достал из кармана рубль и, молча, протянул ему. Я был убежден, что Керенкер выхватит рубль быстрей, чем смерч сдувает бумажку, и даже спасибо не скажет. Только буркнет, что завтра отдаст и побежит обратно. Нет, правда, обычно он так всегда и делал. Долги Керенкер отдавал без особых проблем, редко после напоминания. Кроме одного случая, с Витькой…

…Витька был одержим игрой в лотерею. Кажется, сейчас это называют лудоманией, но тогда я этого слова не знал и Витьку называл просто лотерейщиком. Да если бы и знал, сомневаюсь, что Витьке от этого бы полегчало. Он с каждой стипендии, с каждого заработанного в ночных фабричных трудах пятерика покупал лотерею и ничего не выигрывал. Никогда и ничего. Другой бы от такого фарта давно сошел бы с дистанции, но Витька верил в свою звезду и считал, что каждый проигрыш увеличивает его шансы на джек-пот. Джек-потом он признавал выигрыш, которого хватит на стаканчик мороженого. И вот, как-то разглядывая жадными глазами барабан, в котором крутились лотерейные билеты под названием «Спринт», и, мучаясь сомнениями какой билетик цапнуть, Витька почувствовал прикосновение чужой руки на своей. Сдвинув глаза набок, Витька узрел рядом с собой Серегу Керенкера.

– Вон тот билет возьми, – сказал Керенкер Витьке. – Тот, что торчит под углом.

Уверенно сказал, так, что Витька собиравшийся послать Керенкера на хутор, посылать его не стал, а призадумался. Имеющийся негативный опыт его взаимоотношений с лотереями подсказывал, что если взять случайный билет, он гарантированно обеднеет на пятьдесят копеек, так почему бы не последовать совету профессионального прохиндея Керенкера? В крайнем случае, если результат будет таким же, как он обычно и бывает, можно будет свалить неудачу на непрошенного советчика. А то и дать ему щелчок по длинному носу. И Витька запустил свою лапу в барабан.

– Не тот, – регулировал его действия Керенкер. – Левее. Еще левее. Куда ты полез своими граблями, слепой, что-ли? Стоп. Да, этот.

Барабанщик равнодушно следил за Витькиными манипуляциями. Он знал, что в его барабане никогда выигрышей не водилось, хоть левей бери, хоть правей. Витька вытащил билет, на который откладывал от обедов пять дней подряд, медленно развернул его и обратился в камень. Лотерея «Спринт» хороша была тем, что в ней сразу указывалось – «без выигрыша». Поговаривали, что кто-то в «спринт» поднимал три, пять и даже десять рублей. И даже двадцать пять рублей. Я до случая с Витькой был убежден, что это вранье, обычная замануха.

И вот Витька, окаменев всем телом, кроме глаз, таращился этими самыми глазами на клочок бумажки, на котором посреди витиеватой вязи было написано русскими буквами – пять рублей. Керенкер осторожно вынул из негнущихся Витькиных пальцев билет, тоже прочитал, и протянул его барабанщику.

– Гони бабки, – сказал он барабанщику, у которого с тихим щелчком отвалилась челюсть.

– Лучше рублями, – добавил Керенкер.

Барабанщик пристегнул челюсть на штатное место и попытался уйти от выплаты выигрыша. Мол, никогда таких деньжищ при себе не держит, мол, приходите в банк с ротой охраны, там и получите. Но Серегу Керенкера такими финтами не пройдешь. Он ответил, что выигрыш до ста рублей должен вручаться победителю немедленно и пообещал, что если пять рублей пятью бумажками не перейдут немедленно в руки вон того высокого парня, который сейчас проснется, он такое барабанщику устроит, что тот станет энурезом, а по ночам будет страдать от заикания. На этом месте Серега Керенкер кашлянул и внес поправку: барабанщик станет заикой, а по ночам страдать от энуреза. Витька к этому времени уже ожил и с интересом переводил взгляд с барабанщика на Керенкера и обратно, чья возьмет? Победил, конечно, профессионал. Барабанщик, подавленный напором Керенкера, который может убедить человека, умирающего от жажды, отдать ему воду простирнуть носки, вынул из кармана пять рублей и вручил их Витьке. Пять рублей были одной бумажкой, что очевидно не входило в планы Керенкера, поэтому с новой силой обругав барабанщика, он потащил Витьку к киоску союзпечати. Витька, оглушенный свалившимся на него богатством, послушно шел за ним.

– Пятерик рублями разменяете? – спросил Керенкер киоскера. Тот кивнул.

– Зачем? – Витька почуял неладное, но сразу просечь замысел Керенкера не смог. Ну, его можно понять, он не так часто имел с Керенкером дело, как, допустим, я.

Серега Керенкер отвечать не стал, а получив из рук киоскера пять рублевых бумажек, пересчитал их два раза и спрятал в карман. Потом вздохнул, вынул из кармана рубль и протянул его стоявшему с выпученными глазами Витьке.

– Держи Витюха, он твой, – такими великодушными словами Керенкер сопроводил передачу рубля. И сам растрогался от собственной доброты.

Витька издал глухой рык, одной рукой приподнял Керенкера за шиворот, а другой за пояс и вытряс из него остальные четыре рубля. После этого подобрал деньги, пнул прохиндея в то место, которое предназначено для пинков и пошел на трамвайную остановку.

– Я пошутил, Вить, – Керенкер, прихрамывая, побежал за ним. – Ну, займи хоть рубль. Если бы не я, тебе этот выигрыш, как ушей…

Витька хотел было повторить то упражнение, которое отработал у киоска, но на них уже смотрел народ, поэтому Витька остановился, вынул рубль и отдал его Сереге. В конце концов, правда, без его подсказки он бы не разбогател.

– Отдашь со стипухи, – предупредил этого жука Витька.

Вот этот-то рубль Керенкер и не вернул заемщику. Некоторое время Витька напоминал ему о задолженности, но в ответ Керенкер обнародовал в студенческой массе историю с лотереей «Спринт» и объявил, что тот рубль, который взыскивает с него Витька, им, Керенкером, честно заработан. И Витьке, который к тому времени потратил выигрыш на пустые билеты, пришлось отстать…

…Не взял мой рубль Керенкер, вот какая штука. Предскажи Нострадамус, что Керенкер не возьмет протянутый ему рубль, я бы хохотал до коликов, но это произошло на моих глазах. Нет, ребята, не только не взял, но и с укором посмотрел на меня, как миссионер на зулуса. Я пожал плечами, спрятал рубль обратно в карман и пошел в 23-ю комнату. Проблемы Керенкера меня не волновали.

Федор стоял у зеркала и завязывал на шее галстук. У нашего зеркала был всего один недостаток, но болезненный. Зеркало висело рядом с дверью, и если кто-то открывал дверь, то тому, кто в этот момент любовался своим отражением, дверь прилетала в левый бок. Пока счет был два-один в пользу Федора, но в этот раз, открыв дверь, я счет сравнял.

– Ты галстуки завязывать умеешь? – потирая плечо, спросил Федор.

– Нет, – ответил я, расстегивая куртку. – У меня селедка.

Селедкой в наших кругах назывался галстук на резинке, который завязывания не требовал, зацепил его за шею и готово.

– А не знаешь, кто умеет?

– Слышал, что Белкина их ловко вяжет.

– Команданте?

– Да.

– Может, сходить к ней, попросить?

– Сходи, попроси, – Я повесил куртку на плечики в платяной шкаф. – Но учти, шепчут, что она только что развелась, так что будь осторожен.

Федор ухмыльнулся.

– Тогда, пожалуй, попробую сам освоить это устройство, – сказал он и вернулся к зеркалу.

– По общаге бродит один маленький человек с большим носом, который только что отказался от моего рубля, – предупредил я Федора. – Это означает, что ему нужно нечто большее, чем рубль. Он очень скоро будет тут, скажите, как его зовут?

– Керенкер, – негромко ответил Федор.

Громко – негромко, это не имеет значения, произнести эту фамилию – все равно, что потереть лампу с джином.

– Я здесь, – материализовался Керенкер в нашей комнате.

На этот раз Федор успел отскочить от двери.

– Ты галстук можешь завязать? – поинтересовался Федор, хотя я как-то говорил ему, что у Керенкера все услуги платные.

– Умею ли я завязывать галстук? – воскликнул Керенкер. – Да вы смеетесь, что-ли? Я чемпион мира по завязыванию галстуков в легком весе. Все 87 способов завязывания галстуков я выполняю с закрытыми глазами. Сейчас я разрабатываю 88-й способ, но работа еще не закончена, поэтому прошу на нем не настаивать.

– Просто завяжи этот галстук, – попросил Федор. – И лучше с открытыми глазами.

Керенкер взял полосу ткани, несколько секунд вдумчиво ее рассматривал, потом накинул эту ленту на шею Федору и несколькими ловкими движениями превратил его в галстук. После чего скромно отошел в сторону, чтобы Федор смог оценить у зеркала его мастерство.

– Здорово, – признал Федор, разглядывая себя.

– К вашим услугам, – поклонился маленький человек с большим носом. – Надеюсь, что и вы придете мне на помощь, когда она понадобится.

– Сейчас он объявит, что помощь уже надобится, – высказал предположение я. – Так что-ли, Серега?

Керенкер поморщился.

– Ну, зачем ты так? – грустно спросил он. – Ты же не знаешь ничего.

– Я тебя знаю, – возразил я, хотя и насторожился. И вроде бы тот же Керенкер, чемпион мира среди шельм в легком весе, а все-таки не тот.

– Да не знаешь ты меня, – тихо сказал Керенкер.

Если бы я только вчера познакомился с Керенкером, то я бы клюнул, я бы подумал, что он, и правда, стоит на пороге каких-то перемен. Выразил бы как-то сочувствие и готовность прийти на помощь. Но ведь я знаком с ним чуть дольше, чем хотелось бы, и глубине души был уверен, что Керенкер сейчас отрабатывает на нас с Федором новый трюк из своего и без того богатого трюкового арсенала. Потому и лицо у Керенкера, как у новорожденного птенчика – трогательно милое.

– Нужна помощь? – простодушно спросил Федор, который пока еще не попадал в капкан, приготовленный этим милягой. – Если сможем – поможем.

– Присядьте ребята, – попросил Керенкер. – Такие новости на ногах не встречают.

Мы с Федором послушно присели на своих кроватях и с максимальным вниманием уставились на открытое, бесхитростное лицо Сереги Керенкера. Вот три года знаю эту носатую мартышку, четвертый пошел, но из раза в раз ведусь на его штучки и ничего поделать с этим не могу. Что он теперь придумал? Какой фокус?

Керенкер достал носовой платок, протрубил в него несколько раз, спрятал платок обратно и вперил свои черные бусинки в нас с Федором.

– Я женюсь! – торжественно объявил он.

Мы с Федором не шелохнулись, стараясь не пропустить момент, когда Керенкер вытащит из кармана белку или пачку денег, поэтому слова о том, что он женится, пропустили мимо ушей. Тем более что, если он извлечет из себя пачку денег, нужно будет сразу проверить свои карманы.

– Алло, гараж, – обратился к нам Керенкер. – С этого места не слышно, что-ли? Повторяю, я женюсь!

– Он женится, – перевел мне Федор, по-прежнему не отрывая глаз от Керенкера.

– Совет да любовь, – ответил я, стараясь понять, почему я не могу встать и вышвырнуть из комнаты этого упыря так, чтобы его штаны догнали задницу только на втором витке вокруг земли.

– Я женюсь, – в третий раз провозгласил Серега. – Да, мучачос, пришел и мой черед. Отговорила роща золотая… Чего надулись, как мыши на крупу, расстроились, что-ли? Не расстраивайтесь и не отговаривайте – это бесполезно. Надо принимать жизнь такой, какая она есть. И открою вам еще один секрет – никого не минует чаша сия.

– Если тебе надо мое благословение, то считай, ты его получил, – проворчал я и поднялся на ноги. Переоденусь-ка я в домашнее, хватит изображать тут публику бродячему факиру.

– Грасиас, амиго, – сказал Керенкер. – Теперь спросите меня, кто та счастливица.

– Кто та несчастная? – спросил я.

– Мы ее знаем? – дополнил мой вопрос Федор.

– Она с вашего потока.

– А, – сказал я. – Ну, этих не жалко.

– Сначала мне нравились аж пять девушек, – продолжил свое повествование Керенкер. – Потом методом научного отбора из пяти я оставил трех претенденток. И стал наблюдать.