Владимир Семенов Студенты – 2

© Владимир Семенов, 2026

ISBN 978-5-0069-6393-1 (т. 2)

ISBN 978-5-0069-6394-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Заводи мотоцикл

– Остановка Райский Уголок, передаем за проезд, – сказал Паша Балин, когда наша 12-я группа повыпрыгивала из кузова машины и принялась озираться по сторонам.

Окружающий ландшафт глаз не баловал, но если Паша рассчитывал на то, что мы хотя бы улыбнемся на его репризу, то он ошибался. Знали мы, в какой Райский Уголок приехали, чего уж там, и вид этой деревни в точности соответствовал нашим ожиданиям. Серые дома, серые заборы. Лес, до которого, казалось, можно дотянуться рукой, тоже был серым. С серого неба, как через распылитель, сыпался на землю холодный дождь. Или даже не дождь, а хренти что: вытянешь ладонь – кажется, ни капли на нее не упало, а ладонь мокрая. Все сырое и серое. Даже трава, которая в начале октября должна быть все еще зеленой – была серой. Когда мы выезжали из Иванова, трава там была зеленой – сам видел. А тут серая.

Отчасти, конечно, доминирующую серость можно объяснить тем, что к нашей высадке на твердую землю закончилось действие анальгетика, который мы перед выездом приняли внутрь организмов. Но только отчасти, потому что две бутылки водки на дивизию из 16 студентов – несерьезно.

– Это вы настоящих глухоманей не видели, – счел необходимым уточнить Федор Закиев, новый студент нашей группы. – Нормальная деревня.

Не все же вылетать из группы, иногда она и пополнялась. Федор восстановил свое членство в студенческом сословии после 2-х лет отсутствия по не вполне зависящим от него причинам. Ровно столько времени в те годы отнимала служба в армии. По прошествии двух лет Федор вернулся в наш славный институт и, поскольку до службы притворялся, что овладевает знаниями именно в 12-й группе, то в нее же и влился. Причина, по которой Федор сходил в армию, объяснялась просто – на одном из жизненных этапов они с Марком Романовичем Шингаревым, заместителем декана факультета по младшим курсам, не сошлись характерами. Настолько, что кто-то из них должен был уйти. Ввиду того, что Марк Романович уходить из института отказался, пришлось это сделать Федору. Впрочем, Федор признавал, что расставание с Марком у них было вполне цивилизованным. Замдекана разрешил Федору сдать сессию за 3-й курс и только после этого помахал ему на прощание белым платочком…

…Деревня, куда нас привезли, называлась Затеиха. Милое, где-то даже домашнее название. Дорога к Затеихе у нас получилась непростой. Затейливой. Для начала нас автобусом доставили в город Пучеж, а потом, когда автобус тут же, пока мы не очухались и не полезли в него обратно, развернулся и уехал, мы прятались от мелкого дождика под каким-то навесом. Часа через два, дождавшись, когда от холода мы начали стучать зубами, как кастаньетами, подъехал бортовой кабриолет ГАЗ-53 и всем на свете недовольный мужик, оказавшийся впоследствии бригадиром колхоза «Путь к Ленину», не выходя из кабины, приказал нам лезть в кузов. Груздями нас назвал. Мне подумалось, что если это шутка, то с юмором у них тут совсем беда. Но это была не шутка. Шуткой было название колхоза от Сереги Груздева, потому что на самом деле колхоз назывался нормально – «Ленинский путь», но Сереге хотелось как-то ответить за груздей.

– Ничего, не растаете, – пообещал нам бригадир, когда грузди, ругаясь, полезли в кузов. Хорошо хоть вдоль бортов были скамейки.

– Тут ехать-то всего километров 15, – добавил бригадир, которого звали Николай Иванович. Наверняка какая-то фамилия у бригадира была, но до самого конца нашего пребывания в Затеихе мы ее так и не узнали. Правда, и не стремились.

Да, забыл сказать, хотя, наверное, с этого надо было начать – это был понедельник 1 октября 1984 года, это была наша 12-я группа 4 курса ПТЭ факультета Ивановского Энергетического Института и это была картошка. В этот день мы должны были сесть, что называется, за парты, но не сели, потому что в подшефных нашему институту колхозах сложилась напряженная обстановка по сбору корнеплодов с полей. Декан ПТЭ факультета Пыжов Валерий Константинович даже назвал эту обстановку критической. Декана мы сами не видели, но из уст в уста передавали, что он использовал именно это выражение. Ну а раз так, то делать нечего, пришлось нам ехать, спасать урожай. Тем паче, что мнения студентов по этому поводу никто не запрашивал.

Растаять, как и обещал бригадир, мы и, правда, не растаяли, но промокли до костей. Увидев, что мы высыпались из кузова примерно в том же количестве, в котором были при посадке, Николай Иванович сказал нам – щас и ушел в колхозную контору, самое большое здание во всей деревне. Тоже серое.

Мы посмотрели бригадиру вслед и, не сговариваясь, подхватили синими ручонками свои рюкзаки и сумки и пошли за ним в контору. Там было темно и накурено, но, по крайней мере, чуть теплей. И не так дождливо. Вдоль стены стояли трехсекционные стулья с откидными сиденьями, какие обычно устанавливают в недорогих кинотеатрах. Толкаясь, мы к ним и устремились. Их, стульев, было всего ничего, к тому одно место занимал мужик в старой куртке и синей шапочке с надписью Adidas.

– Приехали? – спросил мужик. – Ну, добро пожаловать в Российскую глубинку.

И голос, и лицо были мне знакомы, да и не только мне. Группа тоже не успела вычеркнуть его из памяти. Это был Ширшов, препод с кафедры АУТП.

– Здравствуйте, Виталий Сергеевич, – первой поздоровалась с ним Ленка Ванина, хотя и остальные тоже прошелестели в том смысле, что не против, чтобы он еще немного пожил.

– И вам не кашлять, – ответил Ширшов и достал из кармана куртки школьную тетрадку.

– Преподавателей тоже не пощадили? – спросил я.

Ширшов перевел взгляд на меня и широко улыбнулся.

– А, футболер! – воскликнул он. – Мячик взял с собой? Нет? Ну и зря. А насчет преподавателей… Нравится вам это или нет, но я буду вашим куратором на период полевых работ. Приехал я вчера, чтобы вы уже сегодня смогли внести свою лепту в дело спасения небывало высокого в этих краях урожая картофеля и свеклы.

– А на сколько нас сюда… захрена… направили? – спросил Витька.

– Не успели приехать, уже такими вопросами задаетесь, – ухмыльнулся Ширшов.

– А все-таки?

– До победного конца, – объявил Ширшов. – Пока в земле не останется ни одной пригодной в пищу картофелины. А теперь слушайте и запоминайте.

И Ширшов стал зачитывать, кто и где будет жить, с указанием местных адресов. Адреса он мог бы и опустить без утраты информативности, да и распределение по персоналиям было условным. Все равно мы перераспределимся по своему усмотрению.

Поселили нас в домах местных жителей. У них, жителей, был какой-то договор с правлением колхоза, который предусматривал размещение носителей шефской помощи в их апартаментах. Деньги какие-то правление им платило, так что отбрыкнуться хозяева домов от нас не могли. Но и радоваться нашему нашествию они не радовались. Разбилась наша группа на три составные части, четыре девчонки в доме у озерца и две команды ребят по шесть человек в одинаковых домиках в разных концах деревни. Затеиха была довольно большой деревней, улиц, наверное, с десяток, причем приличные улицы, не в три дома. Возле дома, где заселили нас, тоже был приличный водоем, но кому он интересен, в октябре?

Нас было шестеро, я, Витька, Юра Кулешов, Паша Балин, Серега Калакин. Шестым был Федор, который, в отличие от нас, устроившихся в большой комнате, захватил тамбур на входе в дом. Хозяйка называла этот тамбур – сенцы. По моим базовым понятиям, в сенцах жить нельзя, поскольку в октябре там довольно прохладно, особенно по ночам, но Федор в этой каморке прижился. В комнате, где обитали остальные пятеро постояльцев, стояли две кровати и лежали на полу три матраса. Кровать поначалу мы предоставили двум аристократам, Паше и Юре Кулешову, но Юра в первое же утро после ночевки сказал, что из-за горошины в кровати он всю ночь не мог глаз сомкнуть и попросил Калакина поменяться плацкартой. Не думаю, что горошина действительно была причиной тяжелого сна Кулешова, учитывая, как мы провели вечер накануне, но Серега Калакин согласился.

Калакин умел спать в шторм, под духовой оркестр и на гвоздях.

Хозяйку дома звали Зоя Кирилловна. Внешне ей было в районе 70 лет, плюс-минус десяток лет в обе стороны. Высокая, сухая, в одном и том же темном платке без узоров. Сильная, как лошадь. Глухая на одно из ушей, которое было ближе к нам, если ее о чем-либо попросить. Нас она невзлюбила с первой минуты и не меняла своего отношения к нам до последнего дня. Только за полчаса до нашего отъезда, когда мы подарили ей клеенку, Зоя Кирилловна слегка подобрела. Клеенку мы стащили в первый же день из колхозной столовой, а зачем, потом расскажу. Зоя Кирилловна растрогалась и сказала:

– Будете гулять мимо— заглядывайте.

На что Витька, выражая общее мнение, ответил, что уж лучше вы к нам. И продиктовал ей адрес нашей общаги, который Зоя Кирилловна аккуратно записала в блокнот. В общем, расстались на позитиве. А до этого, всю неделю, что мы провели у Крокодиловны, как окрестил ее Паша Балин, виртуоз художественного слова, она неустанно воевала с нами, без пауз и перемирий.

Чтобы не нанести грязи в дом, мы были обязаны разуваться за километр до ее крыльца. Остальной путь надо было парить в воздухе. То же касалось и верхней одежды, в которой мы возились на картофельных полях. Одежда по ее замыслу должна была оставаться на поле и дожидаться нас там. Телевизор включать было запрещено. Она была убеждена, что Пучежская электростанция ее телевизор не потянет, а если и потянет, то специально для нее установлен такой тариф, что ее пенсии хватает только на пять минут работы первой программы. Зоя Кирилловна включала телевизор только на Новый год, за минуту до боя курантов и выключала его сразу после.

Что еще… В доме не выражаться, в 21.00 наступал комендантский час – режим тишины. Никакой водки, никаких сигарет, никаких баб. Режим апартеида в чистом виде. Хотя, насчет баб… В этом пункте нам пришлось с Зоей Кирилловной согласиться. Те бабы, что проживали в Затеихе в одно время с нашим пребыванием, в основном были ровесницы Зои Кирилловны, так что этот пункт ограничительных мер мы соблюдали. Девчонок нашей группы мы к себе не звали, да и они к нам не рвались, насмотрелись мы друг на друга за последние годы. Нет, наши девчонки были в порядке, просто, повторюсь, не соскучились мы по ним.

Изучив остальные пункты внутреннего распорядка Крокодиловны, мы взбунтовались, и эти драконовские ограничения никогда не выполняли. Телевизор, мы включали ровно с наступлением комендантского часа в девять вечера, смотрели программу «Время», но не только чтобы позлить нашу хозяйку, а еще и потому что Федор непременно хотел знать, что творится в мире. От нечего делать, мы тоже смотрели «Время», но лично меня интересовали только новости спорта. Поначалу пару раз дотянуть до новостей спорта не удавалось, потому что Зоя Крокодиловна врывалась в комнату, осыпала нас упреками и вытаскивала шнур из розетки. Серега Калакин придумал, как отучить ее врываться к мужчинам по вечерам. Он разделся до трусов и в таком виде улегся на кровать. Казалось бы что такого, но Крокодиловна не смогла преодолеть этот психологический барьер и врываться к нам перестала. Только кричала из-за двери, чтобы мы прекратили беспорядки.

– У меня бабка такая же, – объяснил свой трюк Серега. – Я ее так отвадил соваться ко мне по вечерам, когда я изучал эротические фотки. А то тоже норовила нагрянуть с ордером на обыск…

…Вернемся в первый день нашего пребывания в Российской глубинке. Сразу после теплой встречи с хозяйкой дома Крокодиловной, мы свели знакомство с ее соседом по имени Колюня. Заинтересовавшись нашим появлением у дома бабы Зои, он зашел в отведенную нам комнату обутым в кирзовые (!) сапоги и отрекомендовался местным трактористом – комбайнером запредельной квалификации.

– В цирке, ехан-драйзер, могу выступать на тракторе Беларусь, – заявил Колюня. – Не верите?

Юра Кулешов вежливо ответил за нас всех, что мы верим, хотя я ни разу в цирке тракторов не видел. Правда, я и был там один раз в жизни, еще в пионерском возрасте.

– Скучновато у нас, – сообщил нам страшную тайну Колюня. – Из развлечений – один телевизор, ехан-драйзер. Пойти некуда, выпить не с кем, достопримечательностей мало. Достопримечательности есть, но их мало.

Юра Кулешов, продолжая соблюдать дипломатический этикет, попросил перечислить основные достопримечательности Затеихи, чтобы мы смогли их посетить в ближайшее время. Колюня их перечислил, и мы согласились, что на обе достопримечательности нужно обязательно взглянуть. Одной был местный водоем, в котором в прошлом или позапрошлом году чуть не утонул председатель колхоза, другой – местный житель, которому в прошлом или позапрошлом году отрезали одну ногу, и, что удивительно, отрезали именно ту ногу, которая болела.

Вообще, Колюня оказался веселым компанейским парнем лет 30-ти, которого мы ни разу не видели трезвым. У него было два состояния, вполпьяна (его определение) и пьян, но ни одно из этих состояний не делало его агрессивным, а наоборот, чем больше он вливал в себя горючего, тем дружелюбней становился. Весь мир возлюбить он не успевал, потому что к этой стадии любви отключался, но к нам обниматься лез беспрерывно. Очень уважал Крокодиловну, потому что она, ехан-драйзер – человек.

У Колюни в собственности был мотоцикл Урал с коляской, на котором он гонял в Пучеж к жене и дочке. Мотоцикл Колюня во двор не загонял, а оставлял на улице перед воротами. Даже ключ из замка зажигания не вынимал.

– Тут некому угонять мотоциклы, – сказал нам Колюня, когда его кто-то из нас спросил, не боится ли он за сохранность своего транспорта.

Почему его жена и дочка жили отдельно, Колюня объяснял по-разному, в зависимости от текущего состояния, но чаще всего происками тестя с тещей. Дом, в котором Колюня проживал, был родительским, но самих родителей мы не застали, он похоронил их в прошлом году. Или в позапрошлом. Все минувшее в жизни деревни и в его собственной жизни происходило или в прошлом году или в позапрошлом. Не позднее. Про мотоцикл Колюни сказ еще впереди, а пока пойдем дальше…

Не успели мы отделаться от Колюни и растечься по выделенной нам Зоей Кирилловной комнате, как прибежал Ширшов и сказал, чтобы мы направлялись на одно из колхозных полей. Немедленно. Ширшова, надо сказать, колхоз устроил по-царски, отвел ему отдельный домик, из которого он нами и управлял. И ему такой расклад нравился, и нам.

– Так! Соскреблись с пола и за мной на трудовую вахту! – заорал Ширшов. – Не выйдем сегодня, нам не зачтут трудодень.

Если он хотел этими словами воззвать к нашей сознательности, то зря старался.

– Трудодни отменили еще при Хрущеве, – проворчал Кулешов.

– Если не будет трудодня, то кормить в колхозной столовой нас не будут, – продолжал настаивать Ширшов.

Нас это не слишком напугало, потому что в наших сумках еще была кое-какая еда, и позванивали несколько бутылок водки.

– Пока вы тут филоните, – вещал Ширшов, – остальные ваши товарищи на полях уже готовятся к трудовым подвигам.

Пришлось переодеваться в рабочую форму и топать за нашим куратором. Конечно же, на поле, куда мы пришли, никого не было. Только клубни картошки, поднятой из недр земли трактором, отсвечивали розоватыми крапинами на черно-сером фоне. На краю поля стоял тракторный прицеп.

– А где остальной народ? – спросил Витька.

– Народ на подходе, – ответил Ширшов.

– А где мешки? – спросил Серега Калакин. – В чем носить картошку? В карманах?

– Картошку носить ведрами.

– А ведра где?

– Ведра должны быть, – с сомнением сказал Ширшов, оглядываясь на все четыре стороны света.

Ведер не было, ни на поле, ни в прицепе.

– И рукавицы бы, – сказал я Ширшову.

– Какие еще вам рукавицы! – раздосадовано крикнул Ширшов. – О рукавицах и речи не было.

– Так пусть будет о них речь, – настаивал я. – Не голыми же руками в сырой земле ковыряться.

Ширшов витиевато выругался и ушел в сторону правления колхоза, а Витька подошел ко мне.

– Ты студенческий билет куда дел? – спросил он.

– Белкиной отдал. На сохранение. А что?

– Какой Белкиной?

– Комендантше нашей. Да ты ее знаешь, ее все знают.

– Надо было не Белкиной, а в деканат сдать, чтобы там сделали отметку о переводе в 4-й класс.

– Приеду и сдам. Убежит, что-ли?

– А я свой сюда привез.

– Нафига?

– Хотел перед отъездом забежать в деканат – Татьяне отдать, да забыл.

– Ну, Витяй, – ухмыльнулся я. – Это добром не кончится.

– Почему?

– По законам жанра ты его здесь потеряешь.

– Типун тебе именной…

Вернулся Ширшов с известием, что поле, куда мы его привели – это не то поле. А на правильном поле есть и ведра и рукавицы. Он посмотрел на меня, как смотрят на что-то запрещенное СанПиНом, и с упреком добавил:

– И лучшие люди вашей группы там уже трудятся в поте лица своего.

Никто из нас возражать не стал, хотя мы лучше него знали свою группу и если они действительно работали в поте лица своего, то это зрелище стоило того, чтобы на него посмотреть. Мы перебрались на другое поле, где воссоединились с остальной частью нашей группы, которая сидела на перевернутых ведрах и травила байки. Заставить нас работать, это знаете ли, не экзамены в аудитории принимать. Ширшов сделал зверскую рожу и, скрипя зубами, заорал:

– Это поле должно быть освобождено от картошки сегодня. Встали и пошли!

12-я группа встала и пошла. Работали мы, конечно, с энтузиазмом негров на хлопковой плантации, но работали, пока не появился бригадир Николай Иванович. Он с минуту наблюдал нашу деятельность, потом сказал Ширшову:

– Моей прабабушке сто один год…

– Мои поздравления, – буркнул в ответ Ширшов.

– Спасибо. Так вот, моей прабабушке сто один год, но ваши студенты по сравнению с ней – церебральные паралитики.

Это то, что мы услышали, но потом они снизили громкость своих реплик, чтобы не травмировать наши уши и ответ Ширшова касательно сравнительных характеристик нашей группы и прабабушки бригадира мы не узнали.

Последнее слово осталось за бригадиром.

– Топайте в столовку, а то она сейчас закроется, – сказал он. – Наверняка ложками вы лучше работаете, чем…

Николай Иванович не стал договаривать, какие рабочие навыки у нас на втором месте после работы ложками, повернулся и пошел по своим бригадирским делам, а мы побросали ведра в тележку, в которую сносили добытую картошку, и пошли в столовую. Колхозные столовые, которые нам в разное время доводилось посещать, всегда отличались внешней убогостью и огромными порциями вкусной еды. Никакие городские студенческие столовые даже близко не конкуренты с колхозной столовой. Хотя, наша крохотная столовка в цокольном этаже общаги была тоже ничего…

…Эта столовая, в которую мы пришли, была настоящей деревенской столовой. С крашенными деревянными полами, двумя окнами на одну сторону и панелями, окрашенными в голубой цвет масляной краской. В стене, ведущей на кухню, был прорублен широкий проем, из которого выглядывало доброе лицо поварихи. Над проемом висела табличка – выдача блюд.

Столовая было пуста, хотя и находилась на асфальтовой дороге в сторону Пучежа. Даже это обстоятельство не обеспечивало ей приток едоков. Вот если бы эту столовую перенести в город Иваново, куда-нибудь рядом с нашей общагой, успех в виде очередей до улицы ей был бы гарантирован. А здесь… Здесь, кому эта столовка нужна? Все дома лопают.

Но нам даже понравилось, что в столовой никого, кроме вкусных запахов, не было. А то стоять в очереди в деревенской столовой, это довольно среднее развлечение. Помню, в поселке Мугреевский, где наш стройотряд «Авангард» строил домики для молодых специалистов, в местной столовой народ, пока не обсудит с поварами все деревенские сплетни, с места не двигался.

Ширшов протянул главной поварихе листок бумаги и из окошка выдачи блюд нам выдали гору еды, с трудом разместившуюся на подносе. Каждому – лохань борща, огромная миска макарон со шницелем размером с тракторное колесо, компот из сухофруктов, пирожок с повидлом. Честное слово, мы так обожрались, что, когда выползли из столовой и свалились на скамейки у входа, Ширшов целый час не мог заставить нас даже шевельнуться, не то что встать и идти воевать с картошкой. В знак благодарности местным поварихам за сытный обед мы стащили у них со стола прозрачную клеенку. На одном из столов клеенок было две, а мы ловкие ребята, когда впереди маячит пикничок. Конечно, надо было клеенку вернуть, но мы потом так и не смогли вспомнить, откуда она у нас взялась.

Зачем нам понадобилась клеенка? А затем, что мы собирались после трудодня пойти к лесочку и устроить там небольшой праздник по случаю нашего слияния с Российской глубинкой. А чего не устроить, погодка наладилась, дождик перестал, и даже солнышко иногда высовывалось поглядеть на нас.

Когда через час после обеда мы нестройной толпой вернулись на поле, дело со сбором картошки пошло чуть веселей, чем раньше. Повеселел и Ширшов. Он закурил сигарету и стал крутиться возле наших девчонок, рассказывая им истории про то, как он в свои студенческие годы ездил на картошку и что из этого выходило. Из того, что донеслось до меня, я узнал, что он один собирал картофеля больше, чем вся наша группа церебральных паралитиков.

– Может, дистрофиков? – счел нужным поправить нашего куратора Юра Кулешов. Он как раз уронил себе на ногу ведро картошки и делал вид, что его переехал КАМАЗ.

Ширшов, затягиваясь сигаретой, прищурился и вперил в Юру саркастический взгляд.

– Как скажешь, Кулешов, ты себя лучше знаешь, – сказал он. – А вообще, я смотрю, ты, Кулешов, сильно умный. Прямо Ландау и Капица в одном лице. Ты ум иногда стравливай, а то взорвешься.

Девчонкам нашим он нравился, этот Ширшов. Они хихикали на каждое его слово и старались казаться наивнее, чем были на самом деле.

В 16 часов Ширшов велел нам сворачивать кордебалет, и приказал самому умному в этой части галактики Кулешову собрать ведра и отнести их на склад за гаражом. А завтра не позднее 7.50-ти получить ведра снова.

– А где этот склад с гаражом? – хмуро спросил Юра.

– За баней, – ухмыльнулся Ширшов. – Баня за аптекой, аптека за памятником Ленину, а Ленин вон.

– За Лениным никаких аптек нет, – возразил Юра. – Я думаю, вам лучше…

– Индюк тоже думает, что купается, пока вода не закипит, – оборвал его Ширшов. – Иди, Кулешов. Ты студент технического вуза, найдешь склад без поводыря… Ведра не потеряй. Девушки, пошли, я вас провожу.

Ширшов с девчонками ушел куда-то за дома, а Федор, понаблюдав, как Юра укладывает ведра одно в другое, сказал:

– Есть мнение, что ведра относить никуда не нужно.

Юра немедленно присоединился к этому мнению, но на всякий случай решил получить по этой теме дополнительную информацию:

– А?

– Ты помнишь, что мы на банкет собираемся?

– Ну.

– И даже скатертью разжились, так?

– Так.

– А сидеть на чем?

– Точно! – обрадовался Юра.

Остальные ребята тоже одобрили эту инициативу.

– Толково, – признал даже Паша Балин, который никогда не одобрял идеи, исходящие не от него.

Мы снова разобрали ведра, договорились, что через час встречаемся у нашего дома и оттуда идем в лес, и пошли было по направлению к своим стойбищам, в которых лежали наши пожитки. Но…

– А где он, ваш дом? – спросил обладавший трезвым аналитическим умом наш староста Андрей Кудряшов. Я написал – трезвым? Лучше так – холодным аналитическим умом, о трезвости в этот период нашей жизни лучше не упоминать.

– Там, – одновременно сказали Витька, Серега Калакин и я.

И показали три разных направления. Ничего удивительного, кстати. Нас сегодня столько водили по полям, что немудрено, что мы забыли исходную точку. К Зое Кирилловне нас привел Ширшов, он же оттуда нас и вывел.

– А серьезно, где наш дом? – задался вопросом Юра Кулешов. – Они же тут все на одно лицо.

– Наш-то вот, – сказал Славка Крылов, состоявший в другой бригаде, и кивнул на небольшой домик, выкрашенный зеленой краской и зелеными же воротами. Домик стоял практически рядом.

– Да и наш такой же, – почесал затылок Федор. – Только, кажется, коричневый. Или нет? Пацаны, кто помнит цвет дома? И вообще, хоть какие-нибудь приметы остались в нашей памяти?

– Лес оттуда виднелся, – буркнул Серега Калакин, и все засмеялись.

– Пруд там рядом был, – вспомнил Юра Кулешов.

– Надо искать Ширшова, – предложил идею Паша Балин. – Он один знает, где мы гнездимся.

Но мы тоже не любили идеи, не исходящие от нас.

– А его где искать? – задал резонный вопрос Витька.