Владимир Геннадьевич Поселягин Погранец

Вот так денечки и покатились. С братьями Трубиными иметь дело можно, легковым мотоциклом и передком от орудия я расплатился за работу и материал. Отстроили коровник с хозпомещением, с сеновалом наверху, также пристроили к дому сени. Зиму уже прожили, без сеней плохо. Тоже из саманного кирпича. Сени на два помещения разделили, первое, где вход с улицы, с крыльца, и в дом, и отдельно кладовка для припасов, с крохотным окошком. Застекленным, понятно. Полы деревянные, стены выровнены и беленные. Также я купил два грузовика угля и два с поленьями. К сожалению, тополиными, но хоть это, и по выходным потихоньку колол, складывая в поленницу. Как семилетний шкет это делал? Два клина и молоток. Вполне хватало. Работа небыстрая, да и я не торопился. До холодов все поленья на дрова расколю. Первое сентября наступило, я днем учился, вечером занимался ремонтом. Копеечку зарабатывал, что помогало. Мы же перешли в категорию если не зажиточных, то близко. Еще в августе было письмо из посольства, что нашли родственников Нины. Привез сотрудник органов, при этом все вынюхав и осмотрев. Живы отец и мать того фельдфебеля. Им о внучке сообщили, а в конце сентября (я уроки брал французского и английского у учительницы, бывшего дипломата, частные) они приехали. Жили на советской стороне, получили разрешение и приехали. Нина по сути единственное, что осталось им от сына. Наследница, без шуток, так и есть. Так-то у тех трое сыновей было, но все сгинули на Восточном фронте, от одного только дочка осталась. У нас на кухне они жили, побывали на могиле сына, с внучкой возились. Та очень на отца похожа была, его черты. Местные бабенки собирались у нашего плетня, многие смотрели, утирали слезы. Жалостливые они у нас. То, что те враги, пусть и бывшие, не вспоминали. Старик крепкий, за два дня все поленья наколол. Да их там и осталось с три десятка. Я еще машину заказал.

В принципе, все. Заметно изменил жизнь в этот раз, но стало даже лучше. Три года пролетели быстро, Глаша закончила училище, там три года и учили, уже месяц медсестрой работает в Москве, в одной из городских больниц, где у нее практика была. А я там смог провести небольшую аферу, и она получила комнату в коммуналке. Подмазал, кого нужно. Паспорт та получила, прописалась и живет уже больше года. Большая комната. А через пять лет там все снесут, новый микрорайон будут строить, и ей достанется однокомнатная квартира. Неплохо, да? В коммунальной квартире, кроме нее, еще трое, женщина с ребенком, без мужа, она учительница, потом старушка и семья узбеков. Пару раз мы всей семьей на неделю к ней ездили, столицу посмотреть. Старики из Германии приезжали каждый год, педанты, в августе они приезжали, помогали с огородом, с внучкой возились, та их теперь помнила. Пять лет ей уже. Это мне десять исполнилось. Пятый класс закончил, в шестой переходил. Июль был, мама Марфа собирала меня в пионерлагерь, завтра выезжает колхозный грузовик с лавками, председатель выделил. Наконец-то и у нас второй год как стали отправлять в лагеря, до этого не было. Председатель прошлый убыл в Сталинград, новое место получил, повышение, а у нас новый. Тоже неплох. Нет, это не тот, что должен был получить эту должность, а потом одного из братьев Трубиных посадить, того машина сбила. Неопознанный грузовик. Поломан, лечится. Грузовик мой. Мне этот тип не нравился, так что убрал его с шахматной доски. А на замену прибыл вполне нормальный мужик, фронтовик, понимающий. Ничего менять не стал, даже улучшил жизнь. Сам я тоже жил в удовольствие, и без всяких шуток.

Что по ноге, то после пионерлагеря еду к военным советским врачам, и те восстановят мне ее. За год. Сам я за границей планировал побыть. А что, у меня тридцать тонн свободно в хранилище, и еще планирую накачать. За три года я пополнял запас. Со дна Дона достал Т-34, тот самый, мотоцикл с коляской, советский, давно привел их в порядок и иногда использую. Танк с полным боекомплектом. Склад тот в степи батальонный прибрал. В общем, жил. И отлично, в удовольствие. Избу железом покрыл, навес тоже. Баню пока не ставил, на следующий год. С генералом Левашовым, отцом Терентия, даже и не думал встречаться, поездок на море не было. Мне этот мудак неинтересен. Непонятно, и почему в прошлой жизни, как телок на веревочке, за ним поехал в Москву? Сам себя не понимаю. Он мне не отец, он мне никто. Однако как было, так и было. Сейчас же я раньше его грохну, пристрелю, прежде чем тот успеет произнести: «Сынок, это ты?».

Проверил чемодан – да, у нас три чемодана появилось, кто едет куда, берет. Кроме меня, младшая Аня еще ехала, в тот же пионерлагерь, что и я. У нас вторая смена, к слову. Старшая Аня поедет в третью и четвертую смену, но пионервожатой.

– Вроде, все, – сказал я. – Больше брать не стоит. Все необходимое сложили.

– Я еще утром картошки отварю покушать в дорогу, – сказала Марфа Андреевна.

Кстати, тут начал к ней один фронтовик из недавно мобилизованных клинья подбивать, мы все за этим с интересом следили. Не местный, просто у нас осел. Шофер он.

– Хорошо, – сказали мы с Аней.

Я помыл руки в санузле и вышел во двор. Занялся колкой дров, нам поленьев привезли две машины. Я теперь жил на кухне, там кровать стояла, топил тут печь зимой. А женщины, все наличные в светелке – в самой большой комнате. Да, избу я модернизовал, ватерклозет в избе, легкий душ, батареи масляные. Водонагреватель. В общем, и зимой комфортно. Постепенно обживались добром. Как и остальные. Братья Трубины как были первыми автовладельцами в селе, так и держали пальму первенства. Появились мотоциклы у сельчан, но автомобилей – нет, больше не было. А те на коричневом «Москвиче» вполне активно разъезжали по дорогам. Братья автоприцеп сделали самодельный, ничего, ладный такой, и катались, возили добро, продавали на рынке Сталинграда. Сам я только учился в школе и работал на дому. Новое здание Дома быта обошлось без меня. В прошлом году уволили Марфу Андреевну. Там свои мастера появились, вырастили и сапожника, и ремонтника широкого профиля. Одно хорошо, на велосипед в очереди были и купили, успели. Он общий, сейчас кто-то забрал. Кажется, старшая Анна, укатила с подружками на полевой стан. Ни автомашин, ничего своего я не светил, хотя пользовался регулярно, мы были в селе жителями с достатком чуть выше среднего, наверх не стремились, но и в нищете не жили.

Вот так, используя клинья, я и колол. Это тополя, колются легко, как сахар. Они как дрова самые дешевые, все их берут, вот и мы тоже. Не выделяясь. А пока занимался трудом, размышлял, тело я восстановил полностью, даже в чем-то модернизировал, не только восстановил, но улучшил. Проживу куда больше, надеюсь. Даже с ногой работал, подготовил к лечению. К сожалению, я не мог создать коленный сустав, тот сразу обрисуется под кожей, а у меня нога прямая, искалеченная, но подготовку вел. По сути, одно колено и осталось. Уже кое-что начал.

Вот так день прошел, а с утра – к школе, где собирались ученики, что едут в пионерлагерь, два десятка детишек разных возрастов, и мы с младшей Аней. Ну а дальше – долгое прощание, мы устроились в кузове и покатили прочь. Насколько я знал, везут нас к Сталинграду. Там рядом с ним на берегу Дона был новый пионерлагерь «Дон». Оригиналы прям. А вообще, отлично отдохнул. Ну, спортом не занимался, в шашки и шахматы если только, а так я был в лагере и за электрика, и за ремонтника. Директор сразу пристроил меня к делу. Да и мне в удовольствие. Купался немало, загорал, участвовал в олимпиадах, но без физической нагрузки. Помним о ноге. Так три недели и пролетели.

Из плюсов. На дне реки, глубина почти двадцать метров, всего в двухстах метрах от пляжа лагеря я нашел кое-что интересное. Сталинград сам выше по течению, но и тут бои шли, поэтому военная находка не удивила. Это был военный бронекатер. С сильными повреждениями, загруженный ящиками с боеприпасами. Я нырял ночами, днем за ограждение на реке заплывать нельзя, сразу последуют оргвыводы. А так прибрал цинки с патронами, ручные гранаты. А что им будет? Ящик с запалами тоже нашел. Вообще, много чего после прошедших тут боев на дне было, но у меня и так всего достаточно, да и я копил место для будущих покупок и краж. Что уж тут. Ведь как ни смотри, а я не киногерой, у которого стоит задача превозмочь. Не важно, что, главное превозмочь. А я просто живу в свое удовольствие. Почему-то молодой возраст пересечь не могу, погибаю. Было дело, три десятка лет прожил в теле Красницкого, но это не то. А тут я в удовольствие жил, можно сказать, упивался им. Почему бы и нет? Вот так отдых и прошел.

Как вернулись, занялись делами в доме и на участке, и другая партия поехала в лагерь. Пока мы отдыхали, они тут вкалывали за троих, теперь наша очередь. Я поговорил с Марфой Андреевной, та выслушала о советских врачах и отпустила. Председатель тоже не возражал. Правда, сопровождение и в этот раз было, до Сталинграда довезли и посадили на поезд на Москву. Дальше я особо и не придумывал ничего, нанял все ту же старушку отправлять заранее написанные письма, в этот раз та за работу побольше запросила, и поехал на ГАЗ-51 в сторону Одессы. По пути увел с железнодорожной платформы вездеходный ГАЗ-63 с крытым кузовом. О да, свежая машина, в смысле, эта новая, с завода. Просто выпускать начали на днях. Я уже работал с коленом, два месяца – и все, смогу ходить. Кость наращивал и создавал коленный сустав. Да и ел как не в себя. Материал требовался.

Спрыгнув с подножки трамвая, я двинул ко входу на территорию Колхозного рынка. Мы семьей навещали Глафиру, та уже на врача училась, в ночную работая медсестрой во все той же больнице. Четыре курса мединститута закончила, на пятый перешла. Сегодня пятое июля тысяча девятьсот пятьдесят четвертого было. Да, мне уже пятнадцать. Высокий и нескладный парень, но живчик. У меня любовница была, из молодых вдов, в райцентре жила. А что мне на двухместном вертолете «Белл» метнуться за ночь туда и обратно, чтобы ее навестить и успеть вернуться, – ничего не стоит. Зато никого не дискредитировал. Себя тоже. Я оставил своих у Глафиры, мы вчера вечером приехали, а сам с утра на рынок. И вот когда проходил на территорию, услышал:

– Терентий, сынок! Это ты?

Я бы мог сказать, что могли и кого другого окрикивать, но голос знаком, генеральский, так что, не оглядываясь, рванул вперед и затерялся в рядах. Да пошел он. И вообще, чего это он тут делает в такую рань, да на рынке? Я думал, тот зону топчет. Прилет самолета-то был, сел на одну из улиц. Не наказали, значит, командира авиадивизии ПВО? Надо будет узнать. На рынке я не задержался, добежал до другого выхода, их тут два, и скрылся в улочках. Нафиг покупки. Доехал до другого рынка, дальнего, и закупил что хотел, вернувшись к жилью Глаши. Кстати, почему мы приехали. Она неделю назад получила ордер на квартиру и вызвала нас телеграммой помочь с переездом и заодно новоселье с семьей справить, а мы ее семья. Только Нины нет, ее второй год на все лето бабушка с дедушкой забирают в Германию, разрешение было получено, хотя и не без труда. К школе привозят обратно. Сам я за пять лет прокачал хранилище до трехсот десяти тонн объема. Много что храню, и использую, когда нужно. Не простаивает, я это имею в виду. Охотник, часто из дома на несколько дней ухожу и пользуюсь. Зато без добычи не возвращаюсь. Глаша получила квартиру на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома, из белого кирпича. Что такое «хрущевки», тут еще не знают, поэтому и кухня большая, с газовой плитой, и комната. Санузел же совместный. Тут, вообще, как? Половину домов района снесли, и вот выросли эти пятиэтажки с городской инфраструктурой, в них и переселяли остальных жильцов со второй половины района. Так и до Глаши очередь дошла. Ключ уже у нее, она занималась оформлением, пропиской да коммунальными, пока мы не приехали.

Про встречу с генералом я не забыл, но сначала помог перевезти вещи, машину нашел, свою использовал, и заселилась Глаша. Комнату сдала, кому положено. А насчет генерала узнал. Ему повезло, отстранили от службы, проводилась проверка по дивизии, а тут этот летун из-за границы. А тот отстранен, другого козла отпущения нашли и по этапу отправили, а Левашов вернулся к командованию дивизией. Найти ничего серьезного не смогли. Действительно повезло ему. А я был уверен, что тот на зоне, спокойно по Москве гулял, а тут сюрприз так сюрприз. Не скажу, что приятный. Скорее сильно наоборот. Впрочем, встреч больше не было, тот решил, что ему показалось, и разошлись мы, я вернулся в Андреевское. Жизнь продолжалась.

Хрипло дыша, я ухватился за траву своими маленькими детскими пальчиками и подтянулся. Вот еще метр прополз. Позади догорал эшелон, где погибли гражданские и немногие военные. Где нахожусь, я не знаю, но очнулся от болей в теле и рева моторов. Немецкие «лаптежники» штурмовали пушками эшелон. Я лежал, – снова новое тело, – метрах в трехстах от него с рваной раной на спине. Снаряд или пуля со штурмовика вошла сбоку, перебила позвоночник, ног не чуял, как в сознании нахожусь и сил хватало ползти, оставляя кровавый след на траве, сам не понимаю, но полз. Тут метров пятьдесят, низина и болотце блестело водой, это мое спасение, быстрее до воды. Выжившие уже помогали раненым и осматривали их, погибших, когда одна женщина с ошалелыми глазами подбежала ко мне.

– Мальчик, ты как?

– К воде меня, быстрее, – попросил я тихо. Сил мало был, на грани сознания плавал.

Та подхватила на руки и побежала к болотцу, я попросил левее взять. Там вроде озера, чистая вода и темная, но это от деревьев, что росли прямо в воде. Жуткий вид имели.

– Оставьте меня. Идите! – крикнул я, видя, что та не уходит.

Не оборачиваясь, она ушла. Спереди у женщины была кровь на платье. Моя кровь. Она села и завыла метрах в тридцати, похоже, с ума сошла, а я скользнул в воду, сразу проводя инициацию. Едва успел, с первой попытки, как меня выдернули на сушу. Да та женщина, что баюкала меня в объятиях и уговаривала потерпеть, и с такой раной жить можно. Она же и занялась перевязкой, порвав мою рубаху. А ничего больше не было. Пока та несла меня к эшелону, там собирали раненых в одно место, врачи работали, я медитировал, и как накопил полный источник маной, открыл хранилище. Пустое, это ожидаемо, но две тысячи тонн размером. Да, я прожил неплохую и долгую жизнь. Погиб, когда наш авиалайнер сбили, я так понял, ракетой, и в обломках падал в Балтийское море. Чертовы поляки. Летел из Берлина, навещал Нину с ее семьей, в Ленинград. Та уже трижды бабушкой была. Это я к чему, на момент гибели мне было шестьдесят пять лет. Что я могу сказать о своей жизни? Прожил ее я именно так, как и хотел, тихо и спокойно. Срочную служил снова в пограничных войсках, на границе с Польшей, там ловил банды, националисты, оказывается, и сейчас буйствуют, не раз их брал или уничтожал. В основном последнее, отписываясь потом, что те отчаянно отстреливались, даже если такого и не было. Брал контрабандистов, переходчиков, несунов. Понравилось, и даже на сверхсрочную ушел. На шесть лет. Марфа Андреевна замужем, мужской пригляд есть. За фронтовиком. Не тем шофером, что за ней приударил. Полицай оказался, по поддельным документам жил, его наш участковый раскрыл. Много что на нем было, по этапу не пошел, под вышку его подвели, я потом узнал. Та другого нашла, и сладилось, даже совместный ребенок был, Андрейкой назвали. Остальные девчата тоже замуж повыскакивали и разъехались, а Марфа Андреевна до конца своих дней так и жила в Андреевском, там тихо и умерла в постели в восемьдесят шестом. Не проснулась. Я в селе жил, старший киномеханик. Нравилось мне там. Жена, трое детей, свой дом. Чего же не радоваться? Скуки не было, летом меня в селе не застать, путешествовал с семьей. А погиб, получается, тоже на море. Самолет, разрушаясь, падал, я бы спасся, телекинезом планировал, но кусок обшивки меня вырубил, и очнулся только в момент за секунду до удара о воду. Вот и разбился. Все равно в воде погиб, факт. Похоже, это кара моя.

Вообще, о прошлой жизни я много что рассказать могу, но хочу сказать так: по моему мнению, она была идеальной, на которую нужно равняться в новых жизнях. Я бы и дальше жил, уже через двухтысячные перескочил, тут Союз тоже развалили, специально, но вот что вышло. Обидно. Я потому свободно и летал в Германию. Нина там наследство еще лет сорок назад получила от деда и перебралась, там и жила. Настоящей немкой стала. Пятеро детей. Муж ее – владелец пивного заводика. Хорошее пиво, я всегда в запас брал. Ладно, была жизнь и была, хотя мысли к ней и возвращаются. Главное, хранилище открыл, получилось его в том же размере оставить, если быть точным, то оно имело размер в две тысячи сто шесть тонн. Ну и плюс триста килограмм еще.

А пока меня на траву положили среди раненых, на бок. Ноги болтались, как ниточки, ранение в нижнюю часть спины. Я же медитировал и вот провел диагностику. М-да, фигово дело, но за месяц и следа от раны не останется, бегать буду. Проблема в том, что за мной уход требовался, подмыть уже сейчас нужно, и еда. При восстановлении очень много есть буду. А пока меня напоили, ну да, в озере не успел глотнуть, не до того было, и осмотрели. Рана стреляла болью, где ее чувствовал. Пока врач, он военный был, в форме, военврач третьего ранга, меня осматривал, заодно опросил. Амнезия – наше все. Сказал, что ничего не помню. Нашлись и свидетели, опознали меня. Женщина с рваной раной на ноге сказала, в каком купе ехал. Свидетель с матерью был, ее нашли среди погибших. Вот такие невеселые дела. А зовут меня теперь Терентий. Фамилию та женщина не знала. Ну, кто бы сомневался, что такое имя будет, и мне теперь снова семь лет? Я вот нисколько.

До обеда мы лежали у сгоревшего поезда. Помощь так и не пришла, хотя многие выжившие с эшелона ушли, да специальные ходоки. Тут до дороги не так и далеко. В километре видно переезд с будкой обходчика. А стреляли вокруг часто, не только пушки. Стрелковку было слышно. Это нехорошо. Дымы от горевшей техники с разной стороны, особенно много с той, куда шел поезд. Я уже успел узнать, что это железнодорожная ветка с Кобрина на Брест. До Бреста километров двадцать от силы. А тут время примерно час дня, и вдруг куст разрыва снаряда среди лежавших раненых. Тот повалил одного из медиков. Женщина упала и, пошевелившись, так и не смогла подняться. Я привстал на левом локте, на левом боку лежал, и глянул в сторону переезда. А там немцы. Видать, какая-то шальная моторизованная группа. Несколько танков и бронетранспортеров, что разворачивались к нам, и мотоциклисты. Все, хана нам. Я сразу пополз к поезду, тот уже не горел, так, дымил, остатки, и все что могло, уже сгорело, тут до него метров сто было. Что я могу сказать? До этого момента я трижды заполнял источник, провел диагностику, и, поморщившись, начал лечение, восстанавливал два позвоночных диска, а повреждено три, там вообще мешанина мелких костей с остатками позвоночного нерва. Немного восстановил, собрав часть костей, чуть заживил раны, прекратив кровопотерю. Это все, что успел, главное, рана тяжелая, но не умру от нее. Также мне дали три сухаря и кружку воды. Из болота, по вкусу опознал, но пить можно. Я уже и сухари съел, и воду выпил – лечусь, материал нужен, и все, что съел, уже использовал, снова сильно голоден был.

Напитав руки пси-силой, пополз к поезду быстрее, это ближайшее укрытие. Хотя бы к воронкам у насыпи. Не успел. Техника шла куда быстрее, постреливая по тем, что убегали, а нас, раненых, просто давили гусеницами. Патроны не тратили. Я с ненавистью смотрел на «четверку», что на меня надвигалась. Страха не было, перекатившись, чтобы быть между гусеницами, я замер, а танк остановился. Грязное и запыленное днище было как раз надо мной. Это неудивительно, ведь именно я его остановил. Телекинезом. Я как раз медитировал, источник, по сути, полный, хватило свернуть шеи всем пяти танкистам и остановить машину, используя рычаги управления. Впрочем, я успел это все спланировать. Немцы вообще еще те твари, убить раненых вот так, гусеницами, вполне в их духе. Не все, тут я не буду лгать, но нам достались именно такие сволочи. Вообще, те действовали в тылу наших войск, пленных брать не могут, раненых тоже, поэтому просто уничтожали, устроив из этого развлечение. Я им развлекусь! Так развлеку, что кости будут собирать. Мне нужно быть внутри машины, там я буду с удобствами управлять, как сяду на место командира, чтобы видеть, что вокруг происходит. А лучше на место наводчика. Кто-то же целиться должен, но днище чисто, пару технических люков есть, но эвакуационного, как у «тридцатьчетверки», я не обнаружил. Значит, боковой люк, у башни, через него заберусь. Танк стоял, урча движком, я у передка, снизу выбрался к правому борту, что был к поезду, тут, используя рычаги, чуть довернул машину, чтобы немцы, что подходили с кормы, меня не видели. Люк открыт был, виден член экипажа, мертвый, и используя телекинез на штанах, это все, что на мне было, даже обуви не было, а рубаха пошла на повязку, – и вот так, взлетев, оказался в люке и банально сел на колени мертвого наводчика. Люки закрыл изнутри.

Дальше развернул танк. Передком к немцам, бывшим хозяевам этой машины, сам приник к прицелу, упасть могу, это да, но я придерживал себя телекинезом, и выстрелил. В стволе уже был бронебойный снаряд, что попал под погон точно такого же танка. Полыхнуло из всех люков. Машина крутилась на земле, превращая в кровавое месиво раненых, я от вида этого стонал сквозь зубы от отчаянья, что не успевал. Я же тоже не железный, а там и дети были. Тут в ствол уже подал следующий снаряд, медлить нельзя, и тот вошел точно в моторный отсек «двойки», как раз в прицел влезла. Сразу загорелась, а танк мой медленно пятился назад, тут раненых не было, чисто, и выстрелил по «тройке». Я меткий, попал, куда хотел. Башню детонацией сорвало. Тут первый ответный снаряд, ударило по броне, чуть оглушило, немецкие танкисты отошли от шока, солдаты разбегались или залегали. Тут, похоже, целая рота пехоты была. Или мотопехоты, да, так вернее. А осталось две «тройки» и еще одна «четверка». Остальная техника неопасна, те же бронетранспортеры. Лобовую броню снаряд не пробил, а я в ответ два снаряда отправил, первый в рикошет ушел, а второй снес башню. Вот так и бил, поджег вторую «тройку», и тут прилетело от собрата, такой же «четверки», башню заклинило. Но я и ее поджег, поворачивал как самоходку, пять снарядов потратил, та пряталась за подбитыми, но смог. Снаряд проломил броню башни, танк медленно зачадил, танкисты его так и не покинули. А я бил осколочными снарядами, стреляя из спаренного с пушкой пулемета. В общем, вынес с этой стороны всех немцев, семь грузовиков горело, пять разбитых и чадящих тяжелых мотоциклов с колясками, шесть «Ганомагов». Выжившие немцы на другую сторону насыпи перебрались, там у меня мертвая зона. Не вижу их.

Пришлось перегонять на другую сторону полотна и прицельно валить их там. То, что наши появились, я видел, видать, та самая помощь, чтобы раненых забрать. Три десятка бойцов, некоторые в санитарных халатах, бежали с винтовками в руках к нам цепью. Видимо, все, что было. Немцы сдались, подняли руки. Я пулемет уже перезарядил, да и пары снарядов хватило. Вот их и разоружали, сгоняя в сторону. Ко мне командир направился, врач, похоже, но я видел, что моя помощь уже не требовалась, сам на грани истощения был, маны много потратил, поэтому развернулся и погнал прочь вдоль полотна. Подальше от границы. Дальше сами справятся. Как я понял, врач отправил вперед шоферов и санитаров, все, что было, и не прогадал. Часть раненых живы, есть кого спасать. Да и некоторые из тех, что разбегались, возвращались с опаской. На четыре километра я отъехал и остановил машину, заглушив пока. Вот так полчаса на лесной дороге стоял, медитировал. Сил поднакопил, дальше собрал трофеи с немцев. Всю мелочовку из карманов, часы наручные у всех пятерых были, ремни с кобурами. Было пять пистолетов, два вальтера и три парабеллума, и один МП-40 с запасными магазинами. Все убрал в хранилище. Тела телекинезом выкинул через люки. Дальше ранцы. Все прибрал, боезапас к танку тоже. Вымел все, что было. Снова помедитировал. В танке попахивало отходами жизнедеятельности, тут не только от меня, но и от немцев. При сворачивании шеи такое всегда происходит, кишечник освобождается. Ничего, завел танк и, управляя телекинезом, сидя на месте командира, покатил прочь. Куда не сунусь, нашими войсками дороги забиты. Загнал в ельник, так что елки завалились и скрыли танк, сам выбрался, без телекинеза никуда, и отполз метров на тридцать. Тут и обустрою лагерь, под низкими и густыми лапами елки. Тут и буду лечиться. Сначала провел инвентаризацию припасов. Пятерым взрослым танкистам тут на три-четыре дня похода, солидные запасы. Мне одному дней на десять, ем как не в себя. Воды немного, но я через ручей проезжал, втянул в хранилище тонны две, хватит.

Вот так и продолжил лечиться до конца дня, а потом спать. Два одеяла было и кусок брезента, на нем и лежал, сняв штаны, грязные отбросив в сторону. А сегодня двадцать второе июня, первый день войны. Вот такие дела. Десять дней не прошли, пролетели, припасы я не экономил, и полностью восстановил мышцы и кожный покров. Да сукровица текла, вот и прибрал. Даже шрама не осталось, и восстановил позвоночные диски. Не самая сложная работа. Вот нерв – сложная, очень, успел начать, но и все, еда закончилась. А без нее я в скелет превращусь, скорее от дистрофии раньше умру, чем восстановлюсь. В общем, пора выходить на большую дорогу. Я за танком приглядывал, как стоял, так и стоит, похоже, его так и не нашли. Да и не искали. Бои вокруг стихли на третий день, еще некоторое время канонада слышна была, а сейчас и этого нет. Тихо вокруг, значит, только немцы остались, а наши ушли, вот оставшихся и пограблю. Мне еще дня три, и окончательно отремонтирую тело. О месяце я говорил, если бы меня вывезли и кормили, как всех, а вот так экстренно – две недели и готово. Я же качественно все делал. Вот так дополз до танка, люки закрыты, запер его, когда покидал, пованивало тухлым, он же людей давил. Но источник полный, и открыв люк, взлетел, удерживая себя, нагого, за талию. Вот так и скользнул внутрь. Попахивало и тут сильно, но духоты особой нет. Запустить мотор удалось с пятой попытки. Я танк и законсервировал слегка, но все же пришлось поработать. В ствол осколочный снаряд, оба пулемета снарядил, и машина задним ходом покинула ельник. Я так и сидел на месте командира, подложив под задницу два ранца с песком, иначе до приборов не доставал, не видел, что вокруг, и покатил по тропинке к дороге. Выехал благополучно, спугнув местного сельчанина, что на телеге ехал.