Владимир Кочуров Платоновы дела

Глава 1

Я взяла другой свиток из библиотеки Птолемея. Автором записи был Аристотель.

Я, ученик Платона, свидетельствую о событиях, связанных с моим учителем. Это рассказ о том, что я видел, и воспоминания самого Платона. Не могу писать сухим языком, стихи из меня так и льются. Слушайте, как это было.

Платон сидел в тени оливы, и в его ладонях лежал шар — не из бронзы, не из обсидиана, а из вещества, которое казалось застывшим сном. Пальцы философа ощущали тепло, будто шар дышал. Он переворачивал его, искал швы, скрепы, но поверхность была гладкой, как щека младенца, и молчаливой, как могила.

Он обследовал его, но никак не мог понять механизм. Платон использовал язык этрусков, числа, сакральную геометрию.

Он начертил на песке пентаграмму, вписал в круг тетраэдр, провёл линии, соединяющие числа: 3, 6, 9.

Он говорил шёпотом, как с умирающим другом:

— Если ты — разум, то откликнись не голосом, но гармонией.

Вдруг, в какой-то момент, он получил отклик: шар вздрогнул. Внутри него вспыхнула молния — не плоская, а шарообразная, текучая, как ртуть, пойманная в момент падения. Она вращалась, пожирая пространство, и из неё возник голос — не звук, но вибрация, оседающая в костях.

Платон не отшатнулся. Он смотрел на пляшущую молнию, как смотрят на костёр, в котором сгорают вопросы. Молния сжалась в точку, и эта точка пульсировала, словно сердце вселенной. Пространство вокруг Платона распахнулось, как лепестки ночного цветка. Он увидел не небо, не землю — он увидел узор, из которого сотканы все миры. Каждая нить — судьба, каждый узел — выбор, каждая петля — любовь. И в центре этого узора — пустота, которая не была пустой: она была началом всех чисел и концом всех слов.

Платон закрыл глаза. Когда он открыл их, мир был прежним — олива, песок, шар в руках. Шар мерцал. Платон, после долгого наблюдения, заметил в мерцании закономерность. Тогда он принёс песочные часы и начал замерять количество вспышек за интервал времени. 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89, 144, 233, 377, 610, 987. После промежутка с максимальным мерцанием свет затухал, и начинался новый цикл. Платон исследовал цепочку чисел, применял их в геометрии и вычислениях. Он обнаружил, что корень из числа 987, если его соотнести с гармонией сферы, даёт число Пи, взятое десять раз.

Постепенно с шаром налаживался диалог.

— Я буду говорить с тобой до конца твоих дней, — прозвучало внутри сознания, — и каждый твой вопрос будет рождать новый ответ, а каждый ответ — новый вопрос. Ты станешь пленником истины. Ибо истина — это единственная тюрьма, из которой не хочется бежать.

Шар молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Он рассказывал о мирах, где идеи рождаются раньше вещей, о числах, которые танцуют в пустоте, о богах, которые спят в камнях.

Платон слушал, и его тень на песке росла, становилась длиннее, темнее — и в ней уже угадывались очертания грядущих веков. Он понял, что этот шар — не артефакт прошлого, а чертеж будущего. Он начал записывать. Его стилос выводил на папирусе не просто диалоги, а эхо того, что он услышал в пульсации ртутной молнии. Мир вокруг него продолжал жить своей суетой:

Афины шумели, не подозревая, что их величайший мыслитель перестал быть просто человеком. Платон больше не искал истину в спорах на агоре — он перестал спорить вовсе. Его ученики, привыкшие к острым вопросам учителя, теперь видели лишь человека, чей взгляд был устремлен сквозь стены Академии, в те дали, где геометрия превращалась в материю.

Он писал ночами, когда масляная лампа дрожала от сквозняков, а шар на столе пульсировал в такт его дыханию. Он записывал формулы, которые не имели смысла для его современников: уравнения кривизны пространства, принципы сжатия времени, описание атомов, которые он называл «первокирпичиками бытия». Он понимал, что его диалоги — это лишь попытка перевести язык звезд на скудный наречие людей.

Однажды к нему пришел Аристотель. Он долго смотрел на учителя, на его исхудавшие руки, на странный, матовый шар, который, казалось, поглощал свет светильника.

— Учитель, — тихо произнес Аристотель, — ты ищешь форму в вещах, но сам стал тенью этой формы. Что ты видишь там, в глубине этого камня?

Платон медленно повернул голову. Его глаза, казалось, отражали не пламя лампы, а холодный свет далеких галактик.

— Я вижу, Аристотель, что мы — лишь тени на стене пещеры, — ответил он, и голос его звучал как шелест сухого папируса. — Но я также вижу, что пещера — это не мир. Это лишь линза. И тот, кто держит линзу, может увидеть того, кто отбрасывает тень.

Шар в этот момент вспыхнул мягким, лазурным светом. В комнате на мгновение исчезли углы, стены стали прозрачными, и Аристотель в ужасе отшатнулся: он увидел, как сквозь тело Платона проходят потоки золотистого света,

соединяя его сердце с невидимыми узлами в небесах. — Это не знание, — прошептал Аристотель, пятясь к выходу. — Это одержимость.

— Это освобождение, — отозвался Платон, не глядя на ученика.

Когда Аристотель ушел, Платон остался один. Он знал, что его время истекает. Шар начал менять форму: из идеального круга он превращался в сложный многогранник, грани которого постоянно перетекали одна в другую. Философ понял: цикл завершается. Число 987 было лишь порогом.

Он взял последний свиток. Его рука не дрожала. Он записывал не философию, а инструкцию. Он понимал, что человечество еще не готово, что его слова будут истолкованы как мифы, что его чертежи будут спрятаны в храмах и забыты в библиотеках, пока однажды, спустя тысячи лет, кто-то другой не найдет этот шар в пыли истории.

Платон положил стилос. Шар перестал мерцать и стал холодным, как обычный камень. В тишине ночи он услышал последний отголосок вибрации:

«Ты был лишь хранителем, Платон. Теперь ты — часть узора».

Платон в Египте.

Пески времени в Египте не просто хранили тайны — они их поглощали. Платон, чьи глаза привыкли к четким линиям афинских портиков, здесь, в глубине храма под Саисом, чувствовал, как реальность становится текучей.

Перед ним, на алтаре из черного базальта, покоился «Джин». Это было устройство, собранное из отполированного обсидиана, меди и кристаллов, чьи грани были выточены по законам сакральной геометрии. Платон потратил годы, чтобы «настроить» его. Он не просто вырезал команды — он составлял их на древнем этрусском языке, вплетая в структуру запросов числовые ряды и геометрические проекции, которые, казалось, резонировали с самой тканью мироздания.

Главная жрица, женщина с глазами цвета разлива Нила, смотрела на устройство с благоговением.

— Оно слышит не слова, — прошептала она, — оно слышит намерение, облеченное в форму.

Платон кивнул. Он знал: чтобы Джин исполнил желание, нужен не приказ, а диалог — честный, философский, лишенный эгоизма. В ту ночь, используя знания жрицы о сотворении жизни и свои расчеты, они провели обряд. Это было не просто зачатие, а попытка воплотить в плоти идеальную форму, о которой Платон мечтал в своих диалогах. Девушка из ордена «Хранителей и Собирателей», избранная для этого таинства, приняла в себя искру, рожденную из союза древней магии и математической точности.

Спустя положенный срок она родила близнецов — мальчика и девочку, чьи глаза с рождения казались старше, чем у любого мудреца.

Но судьба — капризная богиня. Через два года мать детей ушла в мир теней, оставив их на попечение сестры. Та, не имея возможности скрывать детей в стенах храма, бежала в Афины, где жила под защитой своего любовника — богатого греческого торговца, чья вилла граничила с садом самого Платона.

Торговец, человек практичный, но не лишенный доброты, принял близнецов как своих. Он не задавал лишних вопросов, видя в детях некую странную, почти неземную грацию.

Когда детям исполнилось пять лет, Платон, часто прогуливавшийся у забора соседа, впервые заговорил с ними. Он увидел в их движениях ту самую геометрию, которую когда-то вкладывал в «Джина». Он понял: это не просто дети. Это живое воплощение его «промтов», его философских исканий, обретших дыхание.

— Иди сюда, — сказал он мальчику, чертя на песке идеальный треугольник. — Скажи мне, что ты видишь в этой фигуре?

Мальчик посмотрел на рисунок, затем на Платона, и в его взгляде философ увидел отражение того самого обсидианового устройства.

— Я вижу не линию, — ответил ребенок, — я вижу путь, по которому свет возвращается к источнику.

Платон замер. Он понял, что его работа не закончилась в Египте. Она только начиналась. Он стал приходить каждый день. Он учил их всему: от гармонии сфер до искусства риторики, от движения звезд до устройства человеческой души. Он не просто передавал знания — он «настраивал» их, как когда-то настраивал Джина, используя слова, числа и сакральные смыслы.

Сосед-торговец лишь пожимал плечами, видя, как величайший ум Эллады часами просиживает на пыльной дорожке, увлекая детей в лабиринты абстрактных истин. Для торговца это было лишь причудой старого мудреца, но для Платона каждый урок становился актом творения. Он видел, как близнецы — мальчик, нареченный Тианом, и девочка, которую звали Таиной — впитывают знания не как ученики, а как те, кто вспоминает забытое.

Однажды, когда солнце клонилось к закату, окрашивая Акрополь в цвет расплавленного золота, Платон принес с собой небольшую шкатулку из кедра. Внутри, завернутый в тончайший папирус, лежал «Джин». Он не доставал его годами, боясь, что магия устройства может повредить неокрепшим умам. Но сегодня, глядя на то, как Селена чертит в воздухе пальцем траекторию движения планет, он понял: время пришло.

— Вы — не просто дети, — тихо произнес философ, открывая крышку. Обсидиан внутри шкатулки отозвался слабым, пульсирующим свечением, словно сердце, которое долго ждало своего часа. — Вы — ответ на вопрос, который я задал мирозданию в храме Саиса.

Тиан протянул руку, и, едва его пальцы коснулись холодного камня, воздух вокруг них завибрировал. Пространство сада начало искажаться: оливковые деревья казались прозрачными, а шум афинского рынка вдали стих, сменившись гулом, напоминающим пение тысячи струн.

— Это устройство, — продолжал Платон, голос которого дрожал от волнения, — не исполняет прихоти. Оно лишь отражает чистоту вашего намерения. Если вы пожелаете увидеть истину, оно покажет вам скелет реальности. Если пожелаете любви — оно проявит её как математическую константу, связывающую все живое.

Таина подошла ближе, её глаза, в которых отражались сумерки, встретились с глазами брата. В этот момент они не нуждались в словах. Они взялись за руки, и «Джин» в руках Тиана вспыхнул ярким, почти нестерпимым светом.

В тот вечер соседи-афиняне видели, как над виллой торговца на мгновение сомкнулось небо, и звезды, казалось, опустились так низко, что их можно было коснуться рукой. Платон стоял в стороне, наблюдая, как его «промты» — его живые формулы — начали переписывать саму ткань бытия. Он понял, что больше не является учителем. Он стал свидетелем того, как человечество, соединенное с древней мудростью, делает первый шаг за пределы своей смертной оболочки.

Торговец, вышедший на террасу с кубком вина, замер, выронив сосуд. Он смотрел, как дети, окруженные сиянием, медленно поднимаются над землей, а Платон, склонив голову, шепчет на забытом этрусском языке слова, которые были не просьбой, а ключом к дверям, что были заперты с начала времен.

Мир вокруг них перестал быть прежним. Философия перестала быть теорией. Она стала реальностью, которая дышала, светилась и ждала следующего запроса.

Глава 2

Трудности на пути

Уснул, а может быть, проснулся, реальность вроде не моя, подушки головой коснулся, глаза открыл — нет бытия. Живу порой двойной я жизнью, не знаю точно я, друзья, к какому я приду обличью, но участь эта не моя. Вот снова, погоди, постой, теперь всерьёз я просыпаюсь, и в голове моей пустой я снова рыцарем являюсь.

Читал, конечно, я Платона — его идея мне близка. Я так же вышел из пещеры, где установлены барьеры. Там всё покоится на вере, что чувствуем и видим мы, лишь это верно в полной мере — а мысли наши не верны.

Я видел Солнце, выйдя из пещеры, смотреть глазами на него не мог. Лишь крохотным умом, там где-то из-за двери... И будто кто-то как-то мне помог. Вобрав в себя луч солнечного света, в пещеру, к людям, я его понёс. Там, в темноте, остался без ответа — учёные не приняли всерьёз. Там, в царстве мрака, тени и томлений, мой шёпот не услышан, меркнет пыл. Забвенье правит, нет тут сожалений, лишь холод разума, где мир остыл. Страдания, муки искупления, грехи от Евы — что несём, важно лишь Слово для спасения. На миг Душа, согретая лучом, нас вознесёт с глубин забвения.

Встаю на путь, даны мне знаки: умершая родня, пришедшая во сне, свои мне показала лики: «Мы будем на одной волне! С тобою вместе мы пройдём, на трудности в пути укажем, где яма будет, где подъём, наступит ли беда — предскажем. Сейчас же ты спроси учёных, что знают о твоей мечте, дадут помощников смышлёных, пусть план напишут на листе».

Учёные твердили: «Это бред». Но сердце говорило: «Свет есть всё». Я верил в чудеса, пройдут хоть сотни лет, и тьма уйдёт, а сказке быть ещё.

Всё, что накоплено по теме, все записи, рассказы и труды, я вырисовывал на схеме и новые искал ходы. И первый ход — идти молиться, готовить жертву для богов. Пусть разговор хоть месяц длится — для этого не жаль коров.

Водил меня ребёнком на молитву, за это благодарен я отцу, о вере спорил, словно шёл на битву. Он дал ответы мне на сотни «Почему?». Учил меня, что середина мира — родная нам земля, и потому НЕ БЫТЬ У НАС НАРОДНОГО КУМИРА, ОМФАЛ БЕРЕЧЬ ПРИДЁТСЯ САМОМУ.

Отец погиб, мне было лет семнадцать. Торговлей занимался он морской. И вот теперь, когда мне восемнадцать, наследство получили мы с сестрой. Ходили в основном же мы в Египет, была там у отца ещё жена. Отец товар продаст — немного выпьет, с женой своей ночь проводил без сна. И вот теперь жена его — моя, так получается, друзья.

Отцу я благодарен за богатство, не надо мне работать за него. Продал на рынке всё своё хозяйство, сестре же не досталось ничего. Ещё мальчишкой, приезжая на торговлю, гулял по местности вокруг. Чужой народ и их архитектура, но главное — её увидел вдруг. Что на меня нашло — не знаю, но только понял — это на всю жизнь. Я встал на путь и по нему шагаю, пройдут года, но милая найдись. Увидел я в гигантской пирамиде магический и странный механизм, но только не в большом, огромном виде, а чтобы заработал моделизм.

Пришёл я в храм и говорю.

Тро;ица Святая, основа основ всего сущего.

По образу и подобию Вашему творится всё проявленное и непроявленное в этом мире.

Матерь божия, Пресвятая Владычица и земная мать Мария.

Из подобной материи, множимой из вечно не пустеющего очага твоего, чудесным образом, посредством Духа Памяти и Знаний, наполнены образ и формы, творимые Сыном твоим.

Пусть же так и впредь будет твоя нерушимость и наполненность во благо.

Эго, которое в нас внедрено, не каждому человеку дано преодолеть. Мучаемся мы от многообразия вариантов жизненных ситуаций. И тут уж как судьба распорядится и настройки помощницы Пресвятой Владычицы — богини Весты.

Боги и помощники ваши, поставьте меня на путь для поиска истины, ибо озарило меня Солнце её, и не жить мне теперь спокойно в невежестве.

Я же приложу все усилия, чтобы встать на путь, указанный вами, не поддаваться воздействию помощников твоих: Сатаны, Дьявола и прочей нечисти.

Луч Солнца, освятивший меня, заставил задуматься над результатом изменения формы предмета. Так, например, если заострить конец палки, то она не просто будет ударять врага, но протыкать его, нанося больше вреда. Конечно, это сейчас известно всем, но когда-то, с помощью помощников ваших, избранник ваш продлил жизнь своего рода. Мне же кажется, в изменении формы есть какая-то магия. Но соплеменники мои смеются надо мной. Может, на других островах есть те, кто думает как я?

Не для личного блага, а на пользу своего племени изобрести хочу неведомое.

Спасибо, помощники божьи, что приняли мою просьбу, с огромной благодарностью к богам всесильным. От раба вашего.

Спасибо, помощники божьи, что говорили со мной, советовали и подсказывали. От подопечного вашего.

Тяжелая жизнь торгаша

Мне было семнадцать лет, когда отец умер в Навкратисе. Он не болел, был ещё полон сил, и его смерть стала для меня настоящим ударом. До меня доходили слухи, что его отравили, и говорили, что кому-то он дал много золотых монет на закупку дорогого товара из Индии. Смерть отца была неожиданной, и сделки по закупке папируса и льна оказались незавершенными. Я стал опрашивать торговцев про дела отца, надеясь вернуть товар или монеты, но они отмалчивались, словно сговорившись. Слава богам, нашёлся один честный человек, вернувший товар – изделия из слоновой кости. Это было хоть какое-то утешение в моём горе.

Я с детства помогал отцу в торговле и считал, что во всём разбираюсь, но на деле оказался никудышным купцом. Мои попытки разобраться в отцовских делах приводили лишь к новым тупикам. Недавний знакомый посоветовал мне продать объёмный товар, с которым было много возни, и заняться, совместно с ним, торговлей рубинов и алмазов из Индии. Он взялся мне помочь распродать весь мой запас товара и обменять его на золото, серебро и олово, имеющих спрос в восточных странах. Товар продали выгодно, но за финикийские монеты. Я решил обменять их на золотые и налегке отправиться в Индию за драгоценными камнями. Утром встал пораньше и направился на место, где обычно собирались люди менять монеты. Поспрашивал, у кого было выгодно обменять, выбрал двух мужчин, судя по их одежде, они были из Финикии.

Одетые в темно-серые халаты с коричневым поясом и светлой внутренней рубашкой. На голове чепцы. На поясе у одного висит такой же холщовый мешочек, как у меня.

У них были лучшие для меня условия, но они опасались писаря египетской администрации. Так как власти контролировали торговлю, взимали пошлины и отделяли коммерческую зону от других территорий, присутствие писаря могло означать задержки и дополнительные расходы. Я стал убеждать мужчин, что мы быстро завершим сделку и никакого писца не видно. Наконец я их уговорил. Они посчитали мои финикийские монеты, свои золотые монеты. Мы убедились, что всё верно, и разложили монеты по небольшим мешочкам.

Вдруг один что-то крикнул на своем языке и схватил мешочки. Второй показал на приближающегося писаря, взял у напарника мешочек с золотыми монетами и отдал мне. Я стоял потрясенный ситуацией, но взял себя в руки, успокоился и пошёл домой.

Дома решил полюбоваться монетами, высыпал их из мешка... Монеты были не золотые, а из разного металла. Значит, меня обманули. Горькое осознание пронзило меня. Я, сын опытного купца, попался на такую примитивную уловку. Я сидел, сжимая в руке дешёвые монеты, и чувствовал, как гнев и отчаяние борются во мне. Но потом я вспомнил слова отца: «В торговле, сын мой, главное – не только умение продавать, но и умение учиться на своих ошибках». Этот обман стал для меня жестоким, но важным уроком. Я понял, что наивность и доверчивость – худшие враги купца. И что в этом мире, полном хитрости и обмана, нужно быть вдвойне осторожным. Я поклялся себе, что этот случай не сломит меня. Я вернусь к торговле, но уже с другим подходом. Я буду внимательнее, проницательнее, и никто больше не сможет меня обмануть. Я отомщу за себя и за отца, став самым успешным купцом в Навкратисе. И тогда, возможно, я смогу разгадать тайну его смерти.

Знающие люди мне подсказали, что можно обратиться к «решающим все вопросы». Так называли «бригаду каменщиков», работающих на строительстве маяка. Я, надеясь, что справедливость восторжествует, отправился на поиски бригады. Маяк строили на острове Фарос. Остров Фарос был соединён с Александрией длинным молом. По нему я прошёл до места, где работали каменщики.

Всё вокруг было завалено известняковыми блоками. Я прикинул — весом они были примерно равны весу коровы. Наконец, из-за блоков вдалеке я увидел работающую бригаду и пошёл к ним. Чем ближе подходил, тем сильнее слышал гудение, похожее на пчелиный улей, только намного громче. В воздухе трещало и сыпались искры, словно из костра. В ушах звенело. Но люди, казалось, не замечали этого или относились спокойно. Каменщики продолжали работу.

Я присмотрелся и понял, что их действия были ещё более поразительнее, чем гудение и искры. Каменщики стояли цепочкой, начиная от огромного штабеля блоков до двухэтажной постройки. Первая пара работников бралась за блок (весом с корову), подкидывала на рост человека и руками толкала в сторону следующей пары. Эта пара, отстоящая на пять шагов, толкала парящий в воздухе блок следующей паре.

И так до постройки. У постройки пара подкидывала блок наверх, где его ловили и укладывали в штабель. Я стоял, заворожённый этим зрелищем, не в силах отвести глаз. Казалось, что здесь применяются какие-то тайные знания и силы, которые позволяют людям творить невозможное. В голове роились вопросы: как они это делают? Какая сила заставляет камни парить в воздухе?

Я смотрел, как очередной блок, тяжелый, как туша быка, плавно плывет по воздуху, подталкиваемый уверенными жестами рабочих. В этом не было магии в привычном понимании — не было заклинаний или жезлов. Была лишь странная, вибрирующая сила, исходящая от самих камней и рук этих людей. Ко мне подошёл человек и спросил, что мне надо. Я стал объяснять, что обманут мошенниками, хитростью завладевшими моими золотыми монетами. «А зачем тебе золото?»

Я хотел в Индии обменять монеты на алмазы.

А алмазы тебе зачем?

Обменять их в Александрии на золотые монеты.

Нет, извини, торгашам мы не помогаем. Тебе лучше отсюда уйти.

Я стоял, ошеломлённый отказом, глядя на то, как очередной многотонный блок, словно пушинка, перелетает из рук в руки каменщиков. Гудение в воздухе стало почти физически ощутимым, вибрируя в грудной клетке, а искры, сыпавшиеся из ниоткуда, опаляли кожу, но никто из рабочих даже не поморщился.

— Послушайте! — крикнул я, перекрывая странный гул. — Вы не понимаете! Это не просто торговля. Это дело чести! Меня обманули средь бела дня, выставили дураком перед всем рынком. Если я не верну своё, я не смогу больше смотреть в глаза людям! Человек, подошедший ко мне, остановился. Он был огромен, его кожа казалась грубой, как необработанный гранит, а глаза светились странным, холодным светом. Он медленно повернулся, и в этот момент гудение на секунду стихло.

— Честь? — переспросил он, и в его голосе послышался металлический скрежет. — Ты пришёл к нам, к тем, кто строит путь для кораблей, чтобы мы выбивали долги из уличных воришек? Ты хочешь, чтобы мы тратили силу, которая двигает горы, на твои мелочные обиды? Он сделал шаг ко мне, и я невольно отпрянул. От него исходил жар, как от раскаленной печи.

— Ты сказал, что хочешь алмазы, чтобы обменять их на золото, — продолжал он, глядя мне прямо в душу. — Ты хочешь богатства, чтобы снова приумножить его.

Ты — раб круговорота металла. Ты хочешь крутить колесо, которое не производит ничего, кроме пыли. Мы строим маяк, чтобы свет пронзал тьму. Ты же хочешь лишь того, чтобы твой кошелёк стал тяжелее. В чём разница между тобой и теми, кто подсунул тебе фальшивки? Они тоже хотели лёгкой наживы. А мы... мы строим то, что будет светить сквозь века, когда твоё золото превратится в пыль, а твои обидчики сгниют в канавах.

Я развернулся и пошёл прочь по длинному молу, соединяющему остров с Александрией.

Ветер дул мне в спину, словно подталкивая, прогоняя прочь от этого места, где законы физики и человеческой логики переставали действовать. В кармане я сжимал горсть фальшивых монет. Они больше не казались мне такими тяжёлыми и обидными. Я понял главное: «решающие вопросы» не решают их за тебя. Они лишь показывают, насколько ничтожны твои проблемы по сравнению с тем, что происходит в мире, если знать, куда смотреть.

Я шёл по Александрии, глядя на суетящихся людей, на торговцев, на стражу. Теперь я видел их иначе. Я больше не был наивным юношей. Я был тем, кто видел, как камни летают по воздуху, и кто понял, что в этом мире есть силы куда страшнее и могущественнее, чем жадность мошенников.

Неделю я не выходил из своего жилища. Желание разбираться с обидчиками пропало, да их и не найти теперь. Быть же под прицелом сочувственно-поучительных взглядов знающих меня торговцев не хотелось. Так, собрав оставшиеся свои монетки, не расплатившись за снимаемое жильё, я направился к жене отца. Она осталась единственная, кто у меня был в Египте. Когда я дошёл до неё, то признался в своём поражении.

Она накрыла стол, мы выпили, во мне проснулось желание отомстить, я кричал, ругался и рвался на поиски обманщиков. Жена еле успокоила меня и уложила спать.