Владимир Беленко Туннельный

Глава 1. Пассажир с пересадкой

Насчёт погоды имею заявить следующее: полнейшее безобразие и климатический произвол.

За окном, знаете ли, такая кутерьма вертится, что культурному человеку нос высунуть боязно, не то что за хлебом сходить. Метель воет, как фельдшер, у которого спирт украли, и снегом в стекло лупит – чисто дробью.

А у меня внутри, наоборот, полная идиллия и соблюдение температурного режима. Сижу в кресле, пледом ноги укутал по самый пояс, и употребляю горячий напиток на травах.

Чабрец, душица и прочий гербарий. Пар идёт, свет лампы жёлтый, книжка на коленях открыта на семнадцатой странице уже полчаса как. Гражданское, словом, счастье в отдельно взятом жилом помещении.

И вот в этот самый момент, когда я, можно сказать, достиг душевного равновесия и почти задремал над сюжетом, раздаётся звук. Не стук даже, а такое деликатное царапанье. Будто кто-то гвоздём по стеклу расписывается.

Встрепенулся, конечно. Сердце, натурально, дало перебои. Кто, спрашивается, может в такую погоду по частному сектору шастать? Соседи? Исключено, соседи сейчас телевизоры смотрят и котов гладят. Грабители? Грабитель нынче пошёл изнеженный, он в пургу на дело не пойдёт, он комфорт любит.

Подхожу к окну, отодвигаю занавеску с некоторой опаской. И вижу картину, не поддающуюся логическому осмыслению.

На подоконнике, прямо в сугробе, сидит нечто. Размером с кошку, но комплекцией плотнее, как небольшой кабачок. И смотрит на меня. Глаза – вот это я вам доложу, номер! – светятся густым красным светом, точь-в-точь как запрещающий сигнал семафора в тоннеле. И мигают с периодичностью в две секунды. Оно лапу к стеклу прижало и смотрит. Вид имеет жалкий, запылённый и крайне продрогший.

Я, как лицо ответственное и гуманное, понимаю: надо принимать меры. Открываю раму. Холод, конечно, тут же ворвался, бумаги со стола сдуло, но я не обращаю внимания.

– Гражданин, – говорю, перекрикивая ветер, – вы по какому вопросу нарушаете покой?

А оно не отвечает. Прыгает внутрь, прямо на подоконник, отряхивается, как собака, и чихает. Причём чих у него странный – металлический такой, со звоном, будто гайка об рельс ударилась.

Закрыл окно, восстановил герметичность помещения. Стою, рассматриваю гостя. А посмотреть там есть на что. Шерсть у него тёмно-серая, плотная, цветом напоминает графитовую смазку. Уши локаторами вертятся, на шее – что-то вроде ошейника, но пригляделся – батюшки, да это ж жетон на метро! Старого образца, металлический, на верёвочке.

Существо сидит, озирается, и лужа под ним образуется не водяная, а какая-то маслянистая, с запахом креозота и озона. Знаете, такой специфический дух, какой бывает на станции «Площадь Революции» в час пик.

– Ну-с, – говорю, стараясь сохранять строгость, хотя самому, честно признаться, любопытно до крайности. – Докладывайте обстановку. Кто таков, откуда прибыл, есть ли документы на право проживания?

Существо посмотрело на меня своими красными фарами, вздохнуло тяжело, так что пыль с боков посыпалась, и говорит вдруг. Голос скрипучий, будто дверь в вагоне заело:

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция… – тут оно замолчало, пожевало губами и добавило уже нормальным, хоть и сиплым тоном: – Тупик тут у вас, хозяин. Тихий тупик. Можно я пережду? У меня, понимаешь, перегон длинный был.

Я аж попятился. Говорящий! И лексикон, заметьте, транспортный.

– Переждать, – говорю, – это, конечно, допустимо. Ввиду погодных катаклизмов. Но позвольте осведомиться о вашей видовой принадлежности? А то у меня, знаете ли, ковёр персидский, хоть и потёртый, а мазут с него выводить – дело затратное.

– Туннельный я, – буркнул гость, спрыгивая на пол. Лапы у него оказались мягкие, широкие, ступал он почти бесшумно. – Шестого разряда. За контактным рельсом слежу, чтоб искры зря не сыпались.

Он прошёлся по комнате, по-хозяйски заглянул под диван, потрогал лапой ножку стола. Видно было, что он не просто так ходит, а инспектирует надёжность конструкций.

– А чего ж ты, – спрашиваю, переходя на «ты» ввиду его небольшого роста, – из родной стихии удалился? Авария? Или сокращение штатов?

Туннельный остановился у батареи, прижался к ней боком и блаженно прикрыл глаза. Красный свет в них пригас, стал уютным, бордовым.

– Шумно там, – говорит. – Праздники скоро. Народу – тьма. Все бегут, топочут, пакетами шуршат, ёлками колются. Вибрация такая, что у меня мигрень началась. А у нас, у туннельных, слух тонкий. Мы тишину любим, чтоб только ток гудел ровно: у-у-у… А тут у них – бабах! Салюты, петарды. Невозможно работать. Взял отгул за свой счёт.

Мне стало его жалко. Представил себе: живёшь ты в темноте, работу ответственную делаешь, искры ловишь, а над головой миллионы ног топают. Нервная система, безусловно, не выдерживает.

– Чаю будешь? – предлагаю. – С чабрецом. Успокаивает.

Гость посмотрел на чашку с сомнением.

– А машинного масла нет? – спрашивает с надеждой. – Грамм пятьдесят, для смазки связок?

– Извини, – развожу руками. – Не держим-с. Есть оливковое, для салатов.

Он поморщился.

– Ладно. Давай кипятка. Только ложку туда положи. Серебряную, если имеется. Я её… полижу. Для ионизации.

Налил ему кипятка в блюдце, положил ложку фамильную. Он уселся на коврик, взял блюдце двумя лапами – пальцы у него длинные, цепкие, чёрные – и стал пить. Сёрбает громко, с присвистом, как пневматика работает. Ложку потом и правда облизал со всех сторон, задумчиво так, будто вкус проверял.

– Хороший металл, – одобрил. – Проводимость высокая.

* * *

Сидим. За окном вьюга бесится, в трубе воет, а у нас тихо. Только часы тикают, да гость мой иногда искрит слегка – с шерсти нет-нет, да и сорвётся маленькая синяя искорка. И запах креозота, который поначалу резким казался, теперь вроде даже приятный. Ностальгический такой запах. Вспоминается молодость, поездки в институт, эскалатор, бегущий вниз…

– А ты, хозяин, чего один? – вдруг спрашивает Туннельный, глядя на меня поверх блюдца. – Вроде квартира тёплая, сухая. Техническое состояние удовлетворительное. А пассажиропоток нулевой.

Я поперхнулся чаем. Вопрос, конечно, бестактный, но задан с такой пролетарской прямотой, что обижаться глупо.

– Видишь ли, – начал я, подбирая формулировки, – имеет место быть некоторая социальная изоляция. Характер, говорят, у меня сложный. Педантичный. Люблю, понимаешь, порядок. Чтоб каждая вещь на своём месте, чтоб тишина, чтоб никаких внеплановых потрясений. А людям, им же вечно надо куда-то бежать, что-то менять, переставлять мебель… Не схожусь я с людьми. Резонанса не возникает.

Туннельный кивнул понимающе.

– Рассинхрон, – поставил он диагноз. – Бывает. У нас на кольцевой тоже такое случается. Поезд вроде новый, а с графиком не дружит. То спешит, то опаздывает. Его потом в депо загоняют, на диагностику.

– Вот и я, – грустно усмехнулся я, – вроде как в депо. На вечной стоянке.

Он помолчал, дожёвывая, фигурально выражаясь, мои мысли. Потом подошёл к моему креслу и, ни слова не говоря, вскарабкался на подлокотник. Тепло от него шло невероятное, как от перегретого мотора.

– Порядок – это хорошо, – сказал он веско. – Но рельсы иногда смазывать надо. Иначе заржавеют. Ты, хозяин, слишком заржавел. Скрипишь.

– Я? Скриплю? – удивился я.

– Ага. Внутри. Я слышу. Мышление у тебя тупиковое. Всё "нельзя" да "не положено". А жизнь – она ж кольцевая. Всё возвращается.

Он свернулся клубком у меня под локтем. Шерсть его кололась немного, как металлическая стружка, но это даже приятно было. Массажный эффект, так сказать.

– Посплю тут, – пробормотал он, закрывая свои семафоры. – У тебя тут вибрация правильная. Спокойная. Как на ночном отстое. Ты, это… не тушуйся. Я тебе проводку починю. У тебя в коридоре фаза пробивает, я чую. Утром гляну.

И засопел. Звук – точно компрессор работает на малых оборотах: «Пш-ш-ш… Пш-ш-ш…»

* * *

Сидел я и боялся пошевелиться. Чашка в руке остыла. За окном бушевала стихия, мир был холодным и враждебным, а у меня на подлокотнике спал кусок московского метрополитена.

И странное дело: я вдруг почувствовал себя не одиноким пенсионером в пустом доме, а, знаете ли, начальником станции. Важной узловой станции, где нашел приют уставший путевой обходчик. И от этой мысли внутри стало как-то особенно тепло, теплее, чем от чая с чабрецом.

Может, и правда я заржавел? Может, зря я всех отвадил? Вон, существо постороннее, дикое по сути, а нашло во мне что-то… питательное. Вибрацию какую-то успокаивающую нашло.

Осторожно, одним пальцем, погладил его по жёсткой спине. Он во сне дёрнул ухом и пробормотал:

– Осторожно… двери… открываются…

– Открываются, брат, – шепнул я. – Обязательно открываются.

Утром, конечно, будет много хлопот. Пыль эту графитовую убирать, объяснять ему, почему нельзя грызть удлинитель. Но это всё мелочи. Текущие эксплуатационные расходы.

Главное, что маршрут продлили. И, кажется, конечной станции пока не предвидится.

Допил холодный чай, поправил плед, чтобы накрыть и моего гостя, и стал слушать, как вьюга за окном постепенно стихает, уступая место тишине. Но не той пустой и звонкой тишине, что была раньше, а новой – живой, наполненной мерным сопением и запахом далёких странствий под землёй.

Жизнь, как выяснилось, имеет свойство налаживаться в самых неожиданных формах. Даже если эта форма оставляет жирные пятна на обивке мебели.

Глава 2: Схема движения

Пробуждение организма произошло в штатном режиме, но с некоторыми техническими накладками. Шея, доложу я вам, затекла так, будто я всю ночь не в кресле почивал, а разгружал вагоны с чугунным литьем. Плед, которым я вчера так тщательно укутывал конечности, вероломно сполз на пол и лежал там бесформенной кучей.

Открыл я глаза. В комнате светло, солнце шпарит во все лопатки – наглое такое, зимнее солнце, от которого тепла, как от нарисованного очага в каморке папы Карло. Буря улеглась. Тишина стоит звонкая, стерильная.

Первая мысль была – приснилось. Ну, бывает же: перечитал на ночь прессы, употребил лишнего настоя с травами, вот психика и выдала фантом. Никаких, думаю, туннельных, никаких говорящих кабачков. Сейчас встану, разогрею кашу, и потечет жизнь по накатанной колее.

Однако иллюзия нормальности рассыпалась, стоило мне бросить взгляд на журнальный столик.

Мой столик! Полированный! ГДР, семьдесят восьмой год, шпон ореховый, ни единой царапины за полвека эксплуатации!

А теперь на нем, прямо посередине лакированной поверхности, сидит вчерашний визитер. Сидит, мерзавец, с таким видом, будто он тут прописан еще до постройки дома. И лапой по столешнице водит. А из-под когтя у него – я аж за сердце схватился – тонкая синяя искра бьет. И запах в комнате стоит специфический: смесь паленого лака и густого, родного такого креозота, будто шпалу в дом занесли.

Нервно поправил очки на переносице – дужка от волнения сразу вспотела и поползла вниз.

– Гражданин! – возопил я. – Вы что ж это творите? Это же вандализм в особо крупных размерах! Это же порча имущества!

Туннельный вздрогнул, искра погасла. Он повернул ко мне свою чугунную голову. Глаза-семафоры горели тускло, как лампочки в полнакала при падении напряжения в сети.

– Не шуми, начальник, – проскрипел он. – Топографию навожу. Ориентировку на местности.

Подошел к столу, желая оценить масштаб бедствия. И застыл, снова поправляя очки – привычка, знаете ли, в стрессовых ситуациях проверять оптику.

Это были не каракули. На ореховом шпоне, прожженная с ювелирной точностью, красовалась схема. Причем не абы какая, а схема Московского метрополитена им. В.И. Ленина. Линии были выжжены глубоко, черно, а станции отмечены аккуратными обугленными точками.

– Вот, – ткнул Туннельный когтем в край столешницы, где у меня обычно пульт от телевизора лежал. – Мы здесь. Тупик. А нам надо… – коготь прочертил дугу и уперся в центр композиции. – Сюда.

Точка, в которую он тыкал, была выжжена особенно жирно.

– Нагорная? – прочитал я. – Позвольте, зачем нам на Нагорную? Это же другой конец географии! И вообще, я никуда не собираюсь. У меня сегодня по плану стирка и просмотр телепередачи "Здоровье".

Туннельный вздохнул. Звук получился такой, будто стравил воздух пневматический тормоз.

– Надо, начальник. Техосмотр мне нужен. Искру теряю. Видишь? – он щелкнул пальцами, но вместо снопа искр вылетел лишь жалкий пшик. – На Нагорной у нас депо. Место силы.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

– Послушай, – говорю я, чувствуя, как внутри нарастает сопротивление. – Я все понимаю. Техническая неисправность. Но я-то тут при чем? Ты существо автономное. Вот и езжай. Садись на автобус, потом в метро…

При слове "метро" меня передернуло. Не люблю я это дело. И не просто не люблю, а, честно признаться, опасаюсь. Шум, давка. А главное – эскалаторы. Эти движущиеся лестницы, которые так и норовят зажевать полу пальто. Я где-то читал, что однажды эскалатор затянул гражданина целиком, остались только шляпа и портфель.

– Не доеду, – буркнул Туннельный, опустив уши-локаторы. – Заряд на нуле. Мне проводник нужен. Лоцман.

– Лоцман… – горько усмехнулся я. – Скажешь тоже. Какой из меня лоцман? Я, брат, списанный корабль. Кому я там нужен, в этом твоем метро? Там люди бегут, дела делают, жизнь строят. А я только место занимаю и статистику порчу.

Туннельный помолчал, разглядывая схему.

– Мне нужен, – сказал он просто, без пафоса. – У тебя, хозяин, биополе спокойное. Экранирующее. Рядом с тобой меня толпа не задавит. А без тебя я тут, под батареей, окислюсь к вечеру.

Прошелся по комнате. Ситуация патовая. С одной стороны – привычный уклад. С другой – этот графитовый огрызок, который без меня, выходит, пропадет. Загнется от энергетического голода.

Провел пальцем по прожженной линии Кольцевой. Красиво, черт возьми. Есть в этом какая-то графика, какой-то индустриальный модернизм. "Маршрут продлили", как я вчера подумал. А маршруты надо обслуживать.

– А знаешь, – сказал я вдруг, неожиданно для самого себя, – у тебя талант. Тебе бы не по туннелям шастать, а гравюры делать.

Туннельный встрепенулся. Глаза его полыхнули вдруг ярким, насыщенным багрянцем, а с шерсти сорвался целый каскад синих искорок.

– Скажешь тоже, – пробурчал он, но видно было – польщен. – Так что, едем?

Посмотрел в окно. Потом на Туннельного. Потом на свои тапочки.

– Ладно, – выдохнул я. – Едем. Но! – я поднял палец, призывая к вниманию. – На моих условиях. Во-первых, никаких эскалаторов, если есть лестница. Во-вторых…

Пошарил в ящике стола, где лежали старые батарейки. Достал одну, посмотрел на срок годности – 1998 год.

– …Во-вторых, сначала зайдем в "Хозтовары". У меня батареек нет, а на голодный желудок путешествовать – это авантюризм. Купим тебе питания, мне – зубной порошок, и тогда двинемся. Идет?

– Идет, – кивнул гость и спрыгнул на пол.

Спрыгнул он, к моему удивлению, абсолютно бесшумно. Ни стука, ни звука. Будто тень от облака упала. Мягкие у него лапы, деликатные.

– Собирайся, начальник. Поезд отправляется.

* * *

Сборы – это, я вам доложу, целая наука.

Первым делом направился к комоду. Открыл нижний ящик, где под стопкой шерстяных носков хранилось самое ценное. Потрепанная общая тетрадь в клеточку. Моя жизнь, зафиксированная чернилами.

Украдкой оглянулся. Туннельный сидел в коридоре и, кажется, занимался тем, что намагничивал язычок моего ботинка.

Быстро сунул тетрадь поглубже, под самый низ, под подшивку "Науки и жизни". Нечего ей на свету лежать. Это, так сказать, архив особого назначения.

– Ты скоро там? – донеслось из коридора.

– Не гони состав! – отозвался я. – Спешка нужна только при ловле блох.

Облачился в выходное пальто. Шапку надел ондатровую. Шарф замотал. Взял авоську. В авоську – термос. Чай заварил свежий, крепкий, и чабреца сыпанул от души, двойную норму. Без чабреца я, знаете ли, теряю душевное равновесие, а оно мне сегодня ой как понадобится.

– Батарейки не забудь купить, – напомнил Туннельный. – "Дюрасел". Они вкуснее.

– Разборчивый какой, – проворчал я. – "Космос" будешь грызть, поддерживать отечественного производителя.

Мы вышли в прихожую. Рука привычно потянулась к выключателю. Лампочка под потолком, которая мигала последние полгода, горела ровным, уверенным светом.

– Починил? – спросил я.

– Профилактика, – буркнул Туннельный. – Контакт зачистил.

– Благодарствую.

Открыл входную дверь. И тут началось самое главное. Ритуал.

– Погоди, – сказал я Туннельному, который уже намылился в подъезд. – Не нарушай технологию.

Вернулся на кухню. Подошел к газовой плите. Взялся за вентиль. Закрыт. Проверил. Отошел на шаг. Посмотрел строго. Вернулся. Еще раз потрогал – точно закрыт? Точно. Постоял секунду, прислушиваясь к запаху – газом не пахнет? Нет, только чабрецом и креозотом.

Затем – в комнату. Форточка? Закрыта. Утюг? Выключен из розетки, шнур смотан. Свет? Везде погашен.

– Ты бы еще уровень радиации замерил, – прокомментировал Туннельный от порога. – Пошли, начальник, график горит!

Вздохнул, поправил очки и вышел на лестничную площадку.

Дверь за спиной захлопнулась. Ключ в скважине провернулся дважды.

Старый английский замок системы «Яле» имел на этот счет свое, особое мнение. Обычно хозяин проворачивал ключ вяло, буднично – так, на один оборот, выходя за кефиром. Но сегодня стальной язычок вошел в паз с сухим щелчком, отрезая путь назад. Так запирают не квартиру, а шлюз на подводной лодке перед погружением. «Фиксирую, – холодно подумал механизм, пробуя на вкус металл ключа. – Объект покинул базу. Режим ожидания: неопределенный».

Все. Депо осталось позади. Состав вышел на линию.

* * *

Туннельный семенил рядом, бесшумно перебирая лапами. Прохожие его не замечали – глаза отводили. А может, и правда мое "биополе" работало как шапка-невидимка.

Взгляд зацепился за букву "М", краснеющую вдали.

Маршрут продлили, подумал я, вспоминая вчерашнюю мысль. И судя по схеме на столе – продлили его основательно, через весь город, прямо в неизвестность.

– Только чур, – предупредил я, – в магазине ты сидишь в сумке и не искришь. А то сработает пожарная сигнализация, и нас с тобой оформят как террористов.

– Заземлюсь, – успокоил Туннельный. – Я умею в спящий режим уходить.

И мы пошли к магазину "Хозтовары". Я – старый, педантичный, пахнущий чабрецом, и он – маленький, невидимый для других сгусток подземной энергии. Странная компания. Но другой у меня не было. Да и у него, похоже, тоже.