Владимир Баум Гибель королей

Однако всё это было позади — на горизонте показались огни Косзана. Они прибыли в сумерках — в самое тёмное время суток, как принято считать, когда даже яркий свет не столь эффективно рассеивает тьму, как в более тёмное время суток, ночью.

Стражи выставлено не было, да и зачем? Планировалось сохранить максимальную анонимность, ведь если вокруг поселения будут блуждать мужи при оружии — у кого-то могут возникнуть подозрения... Осталось дело за малым — найти, где базируются их женщины.

— Вот мы и добрались, — заключил Зигфрид, ведя верного белого Грани под узды. Рядом, довольная собой, шла Гейр, чуть ли не опираясь на своего принца. За ними, чуть поодаль, следовали остальные спутники — Марвин чуть впереди и чуть поодаль от него Амалия. Последняя к тому моменту уже не испытывала болей, да и прочих проблем со здоровьем на ней не отражалось — не хватало лишь одной кисти.

— И с чего же нам следует начать? — чуть помолчав, отозвался Марвин, оглядывающий деревеньку перед собой. Из дымоходов валил дым — должно быть, местные готовят ужин, кто-то уже готовится отойти ко сну.

— Ну, признаков появления Гунтера и Хагена нет — если только они не вернулись по одиночке, либо и вовсе погибли — иначе бы, по нашей задумке, возле деревеньки должен был бы быть военный лагерь — на всю ораву не хватит домов. Собственно, точно и не знаю, что нам делать. Будем ломиться в первый попавшийся дом и спрашивать старосту, — рассмеялся Зигфрид.

Так они и сделали. Зигфрид, а за ним и остальные, подошли к первому попавшемуся у них на пути строению — одноэтажному, дощатому и с закрытыми ставнями — из трубы валил дым. Стук в дверь не заставил себя ждать. Не прошло и полминуты, как дверь открылась, а перед взором домочадца — предстало четыре странника с накинутыми на голову капюшонами плащей.

— Доброго вечера! — начал жизнерадостный принц, — Я Зигфрид, это мои спутники, — обвёл он их рукой позади себя, — где тут староста? Нас должны ждать...

— Герр Зигфрид! — оживился и повеселел до этого равнодуший мужик среднего возраста, с лысиной на темени, кареглазый и чёрными густыми усами, — Моё имя Румольт. Я нанялся поваром для королевского семейства, так что, вы попали по адресу! Стало быть, мне необходимо подать ещё... Раз, два, три... Четыре порции! Вы прибыли как раз к ужину, и скоро всё будет готово! Ожидайте, а мой сын Фолькер пока проводит вас до ваших женщин.

Далее повар обернулся и крикнул во всю голосину во мрак своего дома:

— Фолькер! Поди сюда!

Зачем было так орать, не совсем понятно, ведь дом у Румольта был не то что бы большим... Тем не менее, его сынок явился в считанные секунды. На вид ему было лет 17-18, он был достаточно пригож, румян, на лице торчал юношеский пушок светлого цвета, однако видно, что он уже начал бриться ранее. Светлые волосы были у него и на голове, но вились в кудри. Глаза голубые, вопреки наследственности отца.

— Вы не обращайте на него внимание, — снова взял слово его отец, — он немного придурковатый, но дело своё знает. У него в голове лишь песни и пляски, так что, если он начнёт вам петь — не удивляйтесь, я вас предупредил. Учу, учу его уму-разуму — а толку ноль.

— Чему же ты его учишь, дурень? — с лукавой улыбкой спросил Зигфрид.

Румольт почему-то сделал вид, что не услышал оскорбления.

— Да как же чему? Тому, что сам умею. Местные хвалят меня за готовку пищи, у всех я на хорошем счету, пускай и он пойдёт по моим стопам, как я думаю...

— Нередко бывает, когда дети не хотят и не идут по стопам своих предков и не наследуют качества родителей. Посмотри на него! Какие плечи, а длина рук... Да этот парень явно заслуживает большего, нежели мешать ими суп! Отныне я беру его к себе в оруженосцы!

— В оруженосцы... — глаза отца округлились.

— В оруженосцы. Будет служить мне, чистить мою кольчугу, оружие... Кое-какие ещё поручения исполнять.

Отец не знал, как на это реагировать.

— Но...

— Отец! — прервал его сын, — Я готов пойти в услужение этому славному мужу Бургундии! Ты же сам говорил, что из меня ничего не получится. Так отпусти же меня!

— Я... Я попробую. Да, можешь идти. Отныне служи ему, как служил мне. А пока покажи им, где остановилась принцесса и остальные. За вещами зайди после.

— Да! — лицо юного Фолькера засияло, он чуть ли не бегом выбежал на улицу под дождь.

— Плащ-то надень, болван!.. Дождь-то какой...

— Хорошо, отец, — отозвался сын и воротился.

Зигфрид переглянулся с остальными спутниками.

Не прошло и минуты, как их новоявленный спутник снова вышел к ним на улицу в полном необходимом облачении.

— Проследуйте за мной. Это здесь, не далеко.

Сделав пару десятков шагов, Фолькер вновь обратился к шествующему рядом Зигфриду:

— Герр Зигфрид, так когда я поступлю к вам на службу?

— Считай, что ты уже поступил, — ответил он и таинственно улыбнулся, обнажив белые зубы и красные дёсны.

— Вот так просто!? Не нужно ни клятв, ни чего другого?

— С этим пока подождём, сейчас есть дела поважнее. Как управимся с этим делом, возвращайся домой, простись с семьёй как следует, а завтра к полудню я жду тебя у себя... Кстати, стало быть, мы не поместимся все в одном доме, если я правильно понял, куда мы идём? С виду, дом совсем не большой. Я правильно понял, что именно сюда ты нас и ведёшь? — указал он на двухэтажное дощатое сооружение впереди, с виду не сильно больших размеров.

— Именно так, герр. Но я не уполномочен распоряжаться квартирами в нашем поселении. Это вам к старосте.

Они остановились — сначала Зигфрид, затем их проводник, затем и все остальные, идущие следом.

— Нет, малыш, это тебе к старосте, — ткнул он его пальцем в грудь, отчего тот немного пошатнулся, — распорядись поселить нас. Да что бы не сильно далеко от остальных наших! Нет, лучше приведи старосту сюда...

— Будет исполнено, господин!

— Вот и славно... А теперь бегом отсюда!

— Есть! — и в мгновение ока он удалился.

— Ну, — тем временем Зигфрид обернулся к собравшимся, — вот мы и на месте! Добрались!

Пройдя ещё несколько шагов, они остановились у порога строения без видимого фундамента, чуть слева от дверного проёма, под небольшим навесом, — потому и не тух!, — горел факел. Зигфрид постучал.

— Это, наверное, ужин принесли... — услышали они изнутри приглушённо.

Зигфрид обернулся на спутников, и улыбнулся — в ответ улыбнулась лишь Гейр.

Дверь отворилась. В дверях показался Гизельгер. Сначала он и слова-то проронить не мог, лишь молча ошарашенно, открыв от неожиданности рот, смотрел то на Зигфрида, то на его спутников за его спиной: то на Марвина, то на не знакомую ему пока Гейр, то на такую же пока не знакомую Амалию... Зигфрид же всё это время улыбался.

— Ну что такое, принц? — обратился он к Гизельгеру, — Не узнал что ли меня с Марвином? — и рассмеялся.

— Ну кто там? — за его спиной возникла ещё живая Эмма, — Зигфрид! — развеселилась она, и скрылась в доме, — Мой спаситель вернулся! — послышалось издали.

— Господи, я чертовски рад вас всех видеть! — вышел вдруг из оцепенения Гизельгер, — Давайте скорее в дом! — и распахнул перед ними дверь пошире, а сам отступил чуть в сторону. Все поспешно вошли. — Эй, а кто это с тобой?..

Жилища незнатных германцев раннего средневековья строились таким образом, что никакой прихожей как таковой не было, а то, что можно назвать гостиной, зачастую начиналось сразу же при входе. Тут и открылась перед пришельцами такая картина: комната была небольшой, справа виднелась лестница на второй этаж, а в самом центре горел очаг — со стороны лестницы и со стороны дальней стены комнаты стояли две лавки, на которых ещё недавно кто-то сидел. Освещения от очага в комнате было более чем достаточно. Слева стоял небольшой стол, а в дальнем левом углу была двуспальная кровать, покрытая каким-то сеном, поверх которого лежала простынь. В данный момент все стояли: как пришельцы, так и домочадцы в лице Гизельгера, Кримхильды, Гиты и Эммы. Все радовались и лобызались. Даже Марвин смог выдавить кое-какую улыбку, когда увидел Эмму — племянницу — дочь его сестры Аллуйре и епископа Ария.

— Дядя! Ты живой! — бросилась она на него. Он принял её в объятья и нежно поцеловал в обе щеки.

— Я рад, что с тобой ничего не случилось дурного!..

Это не было лукавством.

Она расплакалась. Теперь из родных у неё остался только он.

— А это кто с вами? — вопросила Кримхильда — душа любой компании.

Зигфрид оглянулся на Гейр, не участвующую в лобызаниях, и на такую же не участвующую в лобызания ютящуюся на входе Амалию, и молвил:

— Это... долгая история. Давайте лучше сперва присядем.

Лобзания кое-как успокоились. Все стали рассаживаться на скамьях у очага.

— Стало быть, Хаген ещё не добрался сюда... — заключил Зигфрид, усаживаясь с рогом тёмного горького эля.

— Тебе ли не знать, что вы здесь будете скорее, чем целая армия бургундов, если, конечно, у Хагена всё получится... — отозвался Гизельгер, усаживаясь рядом и скрещивая руки на груди.

— Не скажи... Тебе-то откуда знать, с чем мы столкнулись на пути.

— Гизельгер нам всё рассказал! — воскликнула Кримхильда.

— Что же? — спросил франкский принц и немного отпил эля из своего рога.

— Про всё, — придержал её руку брат и сам продолжил рассказ, — как мы с вами и условились несколько недель назад — кто куда направился. Про то, что Хаген вызвался идти на юг на перехват армии, якобы во главе с принцем Гунтером, а ты отправился на восток, дабы вызволить Марвина, довольно успешно, я посмотрю... — Марвин и Гизельгер кивнули друг другу. — Вижу, вернулся ты не один... — он окинул взглядом двух новых спутниц. — Кто они?

И Зигфрид поведал им обо всём. Про то, как добрался до Старгарда, как пробрался в чертог знати в этом городке, как познакомился с Амалией и её отцом Бруно, как вызволил Марвина из часовни Старгарда, как они покинули его и, наконец, как подверглись нападению на пути в Косзан.

Марвин внимательно слушал весь рассказ, отмалчиваясь и оставаясь как бы в тени. Но когда зашла речь о финальной части этой истории — напрягся всем своим телом. Он сидел и слушал, как Зигфрид нагло врёт или умалчивает те или иные события во время описания схватки с валькириями. Конечно же, он умолчал про то, как продал народ Старгарда за пояс — не стал отдавать свой, как он его называет, «трофей» для сохранения жизни простых людей. Из-за этого погиб и отец Амалии, и Марвин заметил, что когда речь зашла об этой битве, она поникла всем своим видом, однако видно не было, что она пытается не плакать. Сильная девушка. Пожалуй, да, это не самое страшное, что она переживала в своей жизни. Умолчал Зигфрид и про всё остальное. А когда пришло время представить Гейр, он и вовсе придумал совершенно другую историю — якобы эта дева с самого начала была на их стороне и познакомилась с Зигфридом ещё в Старгарде. При этих россказнях Марвин снова обратил внимание на Амалию — она явно гневается, но, тем не менее, виду не показывает... Просто поразительно! Должно быть, этот напыщенный самодовольный пижон всю дорогу выдумывал, как же ему представить окружению свою валькирию-любовницу, уже две недели как не девственницу. Странно, что он не потребовал от Марвина или Амалии хранить тайну угрозами или ещё чем — видать, не до конца лишился чести. А мог ведь и вовсе убить их и закопать где-нибудь под кустом... Конечно же, и Марвин не посмел возразить на эту наглейшую ложь. Да и кто ему поверит? Порой Марвину доводилось, во время сего рассказа, то и дело бросать взгляд и на Кримхильду — только слепой или дурак не заметит, как она на него смотрит... Бедняжка, она ведь ещё не знает, что её любовь в течение двух недель чуть ли не каждый день совокуплялся с этой тварью в человеческом обличии... А может, стоит лишь закурить ладан, окурить помещение, и сразу всё встанет на свои места, а может, и сам новоявленный содомит образумится... Нет, пока не следует делать поспешных действий. Даже для культи Амалии рассказчик придумал свою историю — якобы ей отсекли её в бою эти треклятые валькирии.

Закончив свой рассказ, Зигфрид обильно отпил из рога. Всем молчали и смотрели, как он пьёт. Когда он опустил рог и вытер рот рукавом своего платья, в дверь постучали.

— Это, должно быть, Румольт с нашим ужином! — воскликнула Кримхильда и хлопнула в ладоши.

— Как бы не так... — тихо сказал Зигфрид и отпил ещё эля из обновлённого напитком рога, явно намекая на возвращение своего нового оруженосца со старостой или без.

— Сиди, сестра! — взял слово Гизельгер, упреждая её подъём со скамьи, поднялся сам. — Я открою... — и направился к двери.

В дверь вошёл никакой ни повар-Румольт. В комнату вошёл его сын — он привёл старосту деревни и кого-то ещё в грязных портках.

— Герр Зигфрид! Сидите, сидите!.. Я Хунольт буду, местный староста. Увы мне!, но для Вас и ваших трёх спутников не найти дома, в котором поместились бы вы все сразу. Есть один небольшой дом прямо у моря — там есть свободный рыбацкий домик, достаточно в хорошем состоянии. К счастью, ещё один дом находится по соседству с этим, в котором мы сейчас разговариваем.

— Что Вы, — отозвался Зигфрид, — я, как рыцарь Фрауйи, привык довольствоваться малым, мой друг... Да и Марвин не из монарших особ и не из привередливых. Думаю, нам хватит и этих двух домов, — подмигнул он смотрящему прямо на него Марвину, — не так ли, а, Марвин? — и улыбнулся. — Я разделю очаг с моей новой спутницей Гейр, — при этих словах Марвин бросил взгляд на Кримхильду — она была явно не рада такому повороту, — мой дорогой пресвитер поселится с однорукой у моря, — завершил он и вновь отпил.

— Как Вам будет угодно! Для меня честь служить столь славному рыцарю, как Вы, мой дорогой Зигфрид! Я заметил снаружи и какого-то скакуна...

— Это мой, — перебил его Зигфрид. Хунольт согласно поклонился.

— И потому я привёл нашего конюшего. Знакомьтесь, Данкварт, — и он указал на стоящего рядом, на две головы выше него, мужика — того самого, который явился сюда в своих грязных портках. Обувка у него тоже была не ахти какая, а нагой торс покрывал кожаный жилет. Его чёрные звериного вида длинные волосы спускались до грудей, а чёрные усы были подобны усам моржа.

— Я знаю своё дело, — крайне низким голосом отозвался конюший. Женская половина находящихся в помещении как-то странно косились на данного персонажа.

— Славно... Славно Данкварт... — спокойно, даже не глядя на него, но куда-то в очаг, молвил Зигфрид и отпил ещё эля из своего рога.

— Ну и... — снова напомнил о себе староста, — Когда Вам будет угодно пройти со мной осмотреть дома?..

— Думаю, мы сначала поужинаем, а позже я пошлю к вам моего нового оруженосца, по правую руку от Вас.

— Фолькера?!

— Да, его.

— Пожалуй, — вмешался в разговор Марвин и встал, — я готов отправиться с Вами прямо сейчас, дабы Вы отвели меня в дом на том берегу. Есть я не хочу, да и в случае чего могу поесть прямо там...

— Как будет угодно, — слегка склонился староста.

— Я тоже пойду! — слишком резко встала и Амалия с соседней скамьи, из-за чего та пошатнулась, а все на неё как-то странно при этом покосились.

— Осторожнее!.. — предостерегла её сидящая рядом Кримхильда, едва не упав на спину вместе со скамьёй на пару с Гитой.

— Прошу прощения.

Сидящая на соседней скамье Гейр злобно усмехнулась. Остальные собравшиеся тоже были явно озадаченны и не совсем довольны, что их гости, хмурые лица которых невозможно было скрыть, так рано решили покинуть их.

— Ты лучше скажи мне, — обратился Зигфрид к Гизельгеру, — ты приготовил корабли, как я тебе велел?

— Да, но подробнее это лучше обсудить не со мной, а с нашим старостой...

— Тогда, я отведу вашего друга, и сразу к вам? — услышал их переговоры староста.

— Нет, что Вы, это можно отложить и до завтра, — поспешил успокоить его Зигфрид.

Дальнейший разговор Марвин уже не слышал — он вышел на улицу, на которой шелестел дождик, предварительно накинув капюшон своего плаща, который также заглушал разговор — говорящие остались где-то позади.

— За мной, светлейший, — обратился к нему снова появившийся рядом Хунольт. Данкварт в это время пытался поладить с конём Зигфрида Грани, а малыш Фолькер, видать, остался где-то в доме с остальными.

Путь до моря занял минуты две с половиной — деревня была небольшой, а морской берег Готского моря (современного Балтийского) совсем рядом.

— Это здесь, сюда. Мы уже близко.

Дом оказался и правда не большим, однако имелся очаг в центре. В общем-то, этот дом напоминал тот, в котором они недавно были, только не имел второго этажа и был немного меньше в своих габаритах— состоял он также из одной комнаты, а в потолке было отверстие для выхода дыма наподобие терема. По обе стороны от очага, в плотную к стенкам, стояли две односпальные кровати, по структуре идентичные двуспальной из всё того же дома, где они недавно находились.

— Вот, собственно, и есть этот дом, — заключил староста. — Чем богаты.

— Сгодится. Последние пару месяцев я спал в луже собственного дерьма, а последние две недели мне приходилось спать в палатке, пока вокруг блуждали дикие звери, а меня-самого жрали насекомые. Последнюю неделю же и вовсе не знал очага, а тут, я смотрю, — он зашагал по комнате к центру, шелестя своей тёмно-бордовой мантией, — даже и очаг есть, а дрова уже ждут, чтобы их подожгли...

— А, ну раз так...

— Как нам быть с ужином? Я не голоден, однако Амалии нужно поесть... — они встретились с ней взглядом, и она поспешно опустила глаза.

— Обычно, для наших важных гостей из Аскаукалиса Фолькер занимался разносом еды, что готовил его отец Румольт, однако же теперь, как я слышал, он поступил на службу к Зигфриду...

— Уверен, Вы что-нибудь придумаете, — он добродушно похлопал по плечу старосту, давая понять, что тот может наконец убраться по своим делам.

— Да, я что-нибудь придумаю. Ну... Спешу вас оставить! Кремень и кресало для растопки вы найдёте прямо с краю у очага, вот там лежит. Видите? Ну... Бывайте! — закончил он и направился к выходу.

Едва входная дверь закрылась за ним снаружи, как Марвин склонился над очагом, взял кремень, а там и кресало — трут уже был кем-то любезно заготовлен и лежал в домике из дров, который лишь нужно было воспламенить искрой — кто-то позаботился оставить в этом доме сложенный костёр на случай нежданного заселения гостей.

Амалия молча уселась на постель рядом.

Сколько ни пытался Марвин высечь искру — у него ничего не получалось. Он не только трус, он ещё и немощный! Немощный трус. Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Амалия утратился терпение и, однако же без гнева, поспешила на помощь.Наступила пятиминутка феминизма.

— Дай-ка я попробую, — протянула она руки, но тут же одёрнула их — видать, забыла, что в её распоряжении осталась только одна кисть. Так и стояла она, как вкопанная, пока тишину не нарушил Марвин, всё так же сидящий на коленях у очага.

— У тебя же только одна рука...

— Да... Я знаю... Просто... — она склонилась над ним. — Просто бери уклон выше, вот так. Теперь начинай тереть.

Послушал совета своей спутницы Марвин не просто высек искру, он поджёг трут в мгновение ока.

— Получилось!

— Теперь раздувай огонь!

Послушав совета Амалии, Марвин принялся делать то, что она велела.

Через несколько минут помещение озарилось теплом и светом.

Спутники расселись по своим местам — Амалия вернулась на постель, а Марвин уселся на один из стульев рядом со столом, и повернулся к ней. Они сидели и смотрели на огонь. Молчали. Пока тишина не стала уже совсем гнетущей, он первый решил нарушить её.

— Кто научил тебя пользоваться кремнем и кресалом?

— Мой отец был ремесленник. Он многому обучил нас с сестрой, мы помогали ему в его делах... Ну, ты знаешь, чем всё кончилось. Странно, что ты, не умеешь разводить костёр. Тебе на вид лет 30-35.

— Да, мне примерно столько... — улыбнулся он. — Мне никогда ранее не доводилось пользоваться инструментами для разведения очага. За нас всегда это делали служители Церкви рангом пониже. Так уж получилось, что мне не приходилось учиться этому мастерству... — и задумчиво посмотрел в огонь.

— Ты что же, совсем ничего не умеешь, кроме чтения своих книжек?

«Ты попала в самую точку», — пронеслось у него в голове, но вслух он ответил:

— Ну почему же ничего... Умею ещё писать. Пою неплохо, когда приходится вести... Когда приходилось вести церковные службы. Дело не в этом. Просто... Кто мог знать, что нас ожидает такая жизнь? Ещё несколько месяцев назад я вёл службы в Старгарде. Ты разве не бывала на них? Ты могла слышать моё пение во время богослужений. Вот, собственно, и всё, что я умею. Но действительно, кто мог знать, что нас скоро ожидает такая жизнь? Как я уже сказал, ещё несколько месяцев назад я служил епископу Арию, вёл церковные службы в Старгарде — и представить я тогда не мог, что меня ждёт столько потрясений... Сначала меня заточили, я думал, я умру. Признаться, я даже немного удивлён, что не сошёл с ума. Оказывается, я выносливее, чем кажусь. Меня морили голодом и не давали пить воды. Меня запугивали и избивали. Меня запирали в часовне и заставляли справлять нужду там, где я сплю. У меня и сейчас в ноздрях стоит этот смрад... Он никуда не ушёл. Возможно, я немного и сошёл с ума. Кто мог сказать мне несколько месяцев назад: «Знаешь, Марвин, тебе придётся и костёр уметь разводить. Так что, знаешь-ка, начни практиковаться уже сейчас». Нет! Я и не думал тогда, что меня ждёт такая жизнь...

— С этим не поспоришь... Я тоже и представить не могла, что лишусь отца, сестры, а меня саму изнасилуют. Никогда не знаешь, какие «сюрпризы» готовит тебе жизнь на завтра. Ну, а про твои богослужения. Знаешь, признаться, за время наших странствий я ни разу и не думала о твоём ремесле... Нет, на службы я не ходила, ибо не была верующей, а отец у нас не был столь строг и не заставлял ходить в церковь. Но моя сестра была из таких, из христиан, и где она теперь? Почему же твой бог не спас её? На это ты мне можешь дать ответ?

— Неисповедимы пути Господни!

— И как это следует понимать?

— Думаю, мне и не следует объяснять тебе. Ты не поймёшь... Я и сам, знаешь, многого не понимаю из того, что Он делает с нашими жизнями... Однако тебя Он спас. Я не рассказывал тебе раньше, но, я уверен, Он спас тебя от горячки. На следующую ночь после того, как Зигфрид отсёк тебе кисть, я принялся горячо молиться в твоей палатке над твоим телом после того, как дал тебе красный гриб. Этот его клинок, Нотунг.., обладает какими-то таинственными свойствами — какая-то магия этого меча отравляла твоё тело, но благодаря моим молитвам проклятие было снято...

— Так и в этом твоя заслуга... Я очень ценю, мой дорогой Марвин, что ты денно и нощно заботился обо мне, пока я не поправилась, но и представить не могла, что со мной могло происходить и нечто подобное... Я до сих пор не могу поверить, что столь, как я слышала, прославленный рыцарь Фрауйи Зигфрид опустился так низко... Моя младшая сестра Фрида столько мне про него рассказывала!.. Признаться, я всегда была настороже и относилась ко всем этим байкам несколько скептически... В целом, я не ошиблась. Хуже мерзавца я в своей жизни ещё не встречала!

— Постой... Но ведь он спас тебе жизнь...

— Спас мне жизнь?! Но ради чего?! Лишь из-за собственно тщеславия, не более того! Так, просто, мимо пробегал. Спас. А потом похоронил моего отца, всех шедших с нами беженцев — и всё из-за какого-то золотого пояса! Тьфу! А ради какой-то девки отсёк мне руку! Ему наплевать на всех, лишь о себе одном думает!.. Лучше бы он и не спасал меня вовсе!

— Он и мою жизнь спас...

— Я не верю в искренность его намерений.

— То есть, по-твоему он так далеко следовал на запад, в Старгард, лишь ради собственного тщеславия?.. Или ради чего? Зачем ему было спасать меня?

— Я не могу ответить на этот вопрос! Как ты там сказал? «Неисповедимы пути Господни»? А что, если дух Зигфрида надломился тогда, пару недель назад, и он теперь пал во тьму, а все прошлые его поступки уже не имеют никакой значимости? Мы не знаем, что происходит у него в душе. Может, он и шёл спасать тебя с чистыми намерениями, но теперь он уже не тот человек... Ты и сам это видишь, Марвин. Он одержим алчностью и похотью. Хочешь правду жизни? Когда нас не станет, о тебе не споют песню и имя твоё забудется — никто не вспомнит о некоем Марвине, пресвитере в какой-то там Бургундии — и плевать, что ты имел чистые помыслы, а мне помогал безвозмездно и просто от чистого сердца все эти последние недели, когда мне было плохо. А знаешь, что ждёт Зигфрида? Этого самодовольного напыщенного олуха!.. Как же я его терпеть не могу! О нём сложат множество песен и легенд, а ему подобные, даже хуже него!, полудурки будут восхищаться им и всячески подражать ему! В его честь будут называть города, реки, озёра, а может, даже и страны! Кто знает, насколько далеко может зайти невежество людское... Он будет героем книг. Да его могут даже в ранг святых вознести! И никто и не припомнит о его злодеяниях... А всё потому, что такие как ты — слабы. Ты даже костёр-то не можешь развести, и ищешь утешения в своих книжках...