Владимир Михайлович Алеников Феофания, рисующая смерть

Феофания повернулась, следуя за лучом, осветившим лицо покойницы.

Оно было совершенно живое, невредимое – и страшное в своей гримасе ужаса, боли и отчаяния. Знахарка вздрогнула, словно услышала нечеловеческий вопль, вырывающийся из разверстого в крике рта. Она тут же метнулась к покойной, прикрыла это кричащее мертвое лицо руками и, собрав все свои силы, сдавила его, как скульптор, что давит на кусок глины.

Долго не отнимала ладоней. Так и стояла, словно боялась чего-то. Потом, выдохнув, убрала руки.

Из трагического лицо стало испуганным.

Феофания хмурилась, вглядывалась, снова и снова опускала на него свои тонкие руки с длинными пальцами.

Лицо девушки постепенно менялось.

Осененная какой-то новой мыслью, Феофания торопливо рылась в своем коробе, доставала маленькие глиняные горшочки. Затем вновь склонялась над покойной и что-то делала с ее лицом.

Тяжело дыша, потная, растрепанная, ошеломленно смотрела она на дело рук своих, на свое творение, зябко передергивая плечами, как от озноба. Постепенно успокоилась, в глазах появилось удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Еще какое-то время она любовалась новым обликом Анны, а потом медленно накрыла полотном лицо покойницы. Руки дрожали.

Люди толпились около избы, негромко переговаривались, ждали.

Дверь распахнулась.

Феофания вышла из дома со своим извечным коробом за спиной и, никого не замечая, как если бы улица была совершенно безлюдна, подобно горячему ножу, режущему масло, прошла через расступившуюся толпу и направилась к реке.

Все молча смотрели ей вслед.

Слегка пошатываясь от усталости и напряжения, ничего не видя вокруг, она вышла за деревню… пошла по лугу… по берегу реки…

Машинально присела и высвободила чей-то венок, зацепившийся за ветку плакучей ивы, опущенную в воду.

Пустила венок по воде, и он неторопливо поплыл по течению, постепенно погружаясь в воду и исчезая из глаз.

Бредя по прибрежной воде, по мелкой отмели, Феофания услышала затаенный девичий смешок. Сделала еще пару осторожных шагов и остановилась.

На берегу под навесом из веток и камыша на охапке сена лежал полуобнаженный Павел, один из самых видных молодых деревенских мужиков.

Бронька, едва прикрытая какой-то тряпицей, склонилась над ним, усталым, умиротворенным, разметавшимся, – водила по его разгоряченному телу длинной травинкой. Павел, не открывая глаз, машинально, словно во сне, отмахивался вялой рукой, притворяясь спящим. Но вот хищный огонек мелькнул между его смеженных век. Он резко приподнялся и поймал Броню за руку с травинкой. Она испуганно вскрикнула от неожиданности.