Полная версия:
Владарг Дельсат Девица на печи
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Наверное, поэтому я успокоиться не могу долго. И хоть понимаю, что тепло это на миг всего, как было с Верой Семеновной, но ничего не могу с собой сделать. Иначе совсем Несмеяна обнимает, будто защитить хочет. Меня так только папа обнимал, когда жив был, а мать вообще никогда. А сейчас меня будто настоящая мама обнимает, и хоть закончится все через мгновение, но не хочу я этого. Изо всех сил не хочу, ведь очень это мне важно оказалось.
— Не плачем, — негромко, но как-то моментально останавливает она мою истерику. — Сейчас я расскажу тебе, где ты оказалась, а ты пока подумаешь, примешь ли меня.
Я не понимаю сначала, что она сказать этим хочет, и переспрашиваю, конечно, лишь затем замерев просто. Несмеяна хочет меня своей назвать. Она объясняет это тем, что плохо, когда нет никого, но я вижу, это она для меня объясняет, а сама готова мне стать действительно близкой. И тогда такое тепло у меня не на миг один будет, а, может быть, подольше?
И тут, будто и не замечая моего состояния, она свой рассказ начинает. И вот сразу же мне что-то знакомым кажется, но не из фэнтези, что я писала, а из истории реальной. Так вот… Царства здесь нет. Есть Свободное Тридесятое Государство под управлением Кощея Бессмертного, который, между прочим, Вождь и Учитель, что товарища Сталина так, как о нем говорят, напоминает. Так вот, он царя скинул, но убивать не стал. А Несмеяна, действительно царевна бывшая, чуть ли не боготворит Кощея, что мне странным кажется. Выводы делать я не спешу, ведь за тепло,что она мне дарит, я уже и на Кощея согласна. Да на что угодно, на самом деле, лишь бы лишней не быть. А еще…
Здесь идет война.
Мама Несмеяна
Несмеяна уходит, а я обдумываю мне сказанное. Очень мне описание напоминает Великую Отечественную, даже название врагов — «немцы». Я-то знаю, почему на Руси иностранцев немцами звали, причем всех скопом, но откликается что-то в душе, все ж таки воспитание сказывается. И вот третью неделю война идет, а новости все туманные, все как папа рассказывал о первых месяцах той войны. Он ее, конечно, не застал, да никого уже нет из тех, кто видел, но историю знал. И я, конечно, ведь я папиной всегда была.
И вот слушаю я, понимая, что происходит. Ну прошлое хорошо знаю, вот и понимаю: люди, нечисть, все встали на защиту Родины. Это правильно очень, но танков здесь нет, а что есть, надо выяснять. Несмеяна говорит о том, что устав различается, да и вообще все отличное, поэтому она предлагает мне поучиться сначала, а потом и поглядим. И чувствую я, надеется она на скорое окончание войны, как и в ту войну надеялись.
— Конечно, — киваю я, задумавшись на миг. — А можно мне волосы подкоротить и в штанах? Ну, если за это не будет…
— Ох, дитя, — вздыхает Несмеяна, погладив меня. — Не будет тебе ничего. Нынче же обряд проведем, чтобы не думала ты ничего дурного.
— Обряд? — удивляюсь я, непонятно же ничего.
Оказывается, здесь не просто под опеку берут. Вот как у нас много бумаг нужно, оформление, то, се, а здесь умнее сделано — обряд меня действительно дочкой Несмеяны сделает. Я не опекаемой или удочеренной стану, а буквально кровь от крови, только на природу сил это влияния не окажет. Здесь, в Тридесятом, у девочек силы ведовские, а у меня колдовские, как у мальчиков, поэтому сразу и не поняли, так вот даже после обряда они таковыми останутся. Но мне все равно, ведь я не знаю, что это значит.
— С одежей ты придумала хорошо, — кивает мне готовая стать… мамой Несмеяна. — У нас тут воины одни, поблизости лишь печкари, вот там тебя и поучат.
— Хорошо, — киваю я, понимая, что она знает лучше. Но выяснить, почему не возражает против мужской одежды, тоже надо.
Но, видимо, потом. Она зовет кого-то, и передо мной появляется столик, миска с супом и кусок хлеба. Я понимаю, что домовой мне это выдал, ну и благодарю его, конечно, отчего Несмеяна улыбается. Она очень ласково ко мне относится, отчего я себя маленькой ощущаю. Это не совсем обычно, но я не хочу задумываться, просто совсем.
— Дитя обожженное, — произносит домовой, которого я логично не вижу. — Волхва я позвал.
— Благодарю тебя, — слегка кланяется Несмеяна. — Сразу и проведем, а потом я тебя, раз ты воинского рода, отдам на учебу.
А я себя странно чувствую. С одной стороны, растерянность никуда не делась, с другой — я Несмеяну моментально принимаю. При этом во все ее слова с ходу верю и даже думать ни о чем плохом не хочется. Насколько это вообще нормально? Ощущение, будто я во сне, и даже слабость наваливается, но я доедаю очень вкусную еду, а потом, кажется, просто засыпаю прямо с ложкой в руке. И снится мне, что на полянке я какой-то стою, а на мне только платье прямое до земли, а рядом… мама. Из моих мечтаний, снов, надежд, настоящая мама рядом стоит, меня за руку держа, и спокойно мне от этого, ведь ничего плохого случиться не может.
А еще волхв что-то говорит или делает, но я не прислушиваюсь — мама рядом стоит. Я так мечтала о том, что это возможно, сколько раз описывала и завидовала своим героям, и вот теперь, будто в награду, она рядом. И чувствую я ее, отчего счастлива просто неимоверно. Нет таких слов, что описать могут мои ощущения. Я понимаю — сон закончится, но почему-то совершенно по-детски уверена: мама останется, она не исчезнет, не бросит меня. И будто блестки сияющие окружают нас в этом самом сне.
— Аленушка, — очень ласково, буквально купая меня в тепле, произносит она. — Тебе просыпаться пора.
— А ты будешь? — жалобно спрашиваю ее, ведь будто лет пять мне здесь, во сне этом.
— Я теперь всегда буду, — улыбается она и гладит меня по волосам. — Открывай глазки, доченька.
Я не сразу глаза открываю, мне сначала поплакать надо, а потом слушаюсь, конечно, ведь ей же виднее. Вполне ожидаемо вижу палату больничную и маму. Несмеяна теперь мамой воспринимается, ведь тянусь я к ней внутренне вся. Хоть и не очень это обычно, я знаю, но всей душой чувствую — она и есть моя мама. Не выдержав своих эмоций, я протягиваю к ней руки, как маленькая, и понимает она меня, обняв.
— Вот и ладно, — сообщает мне мама. — Волхв говорит: вовремя мы, могли и опоздать.
— И что бы тогда было? — сразу интересуюсь я, не потому что опасаюсь, а интересно просто.
— Погибнуть могла, потому что не нашего мира дитя, — объясняет она, — а отчего, расскажу.
Мама мне жизнь спасла. Что случиться могло — это непонятно мне, но раз обещала, то расскажет. Чувствую я себя очень даже хорошо, но прыгать не спешу, а слушаю, что мне скажут, показывая лицом всевозможное внимание. И вот мама начинает свою речь. Она напевно звучит, отчего я заслушиваюсь, конечно, но ловлю каждое слово. И вот тут мне самое время удивиться — много им известно о «попаданцах», не я первая такая. Только Тридесятое, выходит, чем-то отличается, и сильно, но со мной отдельная история, потому что от меня мой прежний мир отказался. Выкинул, как бы странно это ни звучало, и вот поэтому я могла погибнуть, если бы не мама.
Она меня к Руси привязала, и теперь я здешняя, но глупенькая, потому что ничего не знаю. С этим мне тоже обещают помочь, раз я военная, как Вера Семеновна сказала. Мама называет это иначе, но смысл тот же, так что выходит, что мне теперь военному делу заново учиться надо. Причем во время войны. А начать с географии, хоть какой-то истории и общих знаний. Учитывая, на кого похож по описанию Кощей, не знать простых вещей может быть очень чревато. А мне проблемы совершенно точно не нужны, так что буду учиться.
— Да, это правильно, — кивает мама, мне принесенные ею вещи протягивая. — Одевайся.
Предложенная форма местного типа, но мужская, что меня радует, несмотря на то, что женская тоже существует. Это потому, что вождь ввел равенство. Причем не на словах, на деле ввел, отчего никто и не считает девушку кем-то хуже мужчины, а очень даже уважительно относится. Так вот, форма. При ближайшем рассмотрении она форму той войны напоминает — гимнастерка, шаровары — я в музее видела. Ну а раз в Великую Отечественную девчата могли в штанах ходить, то и от моего вида никто не рассыплется, как мне думается.
* * *
Мамин… ну теперь-то наш, получается, терем. Он совсем недалеко от лекарни находится, а рядом с ним еще несколько, как мне кажется, однотипных. Как в сказках выглядят: с резными окнами, в два этажа, но вот золочения всякого, мной ожидаемого, не вижу. Впрочем, долго разглядывать мне мама не позволяет, за собой внутрь крайнего со стороны лекарни ведя.
— Так, тут мы живем, — произносит она. — Тихон Потапыч наш домовой, с ним надо обращаться вежливо. Тихон Потапыч, познакомься с дочкой моей, Аленушкой.
— Здрава будь, Аленушка, — раздается тут голос такой… скрипучий, по-моему, но, кажется мне, добрый он. — Побила жизнь девоньку. И теперь?
— Теперь всему ее научить надобно, а через седмицу и воинское дело постигать будет, — информирует его мама. — Так что располагайся, а я прикину для тебя одежку, ведь нет ничего.
— Благодарю, — тихо отвечаю я, уже зная, что слово «спасибо» здесь не принято. Почему — догадаться несложно, поэтому стараюсь не сбиваться.
— Вот и умница, — хвалит меня мама, на стол показывая. — Усаживайся. Тихон Потапыч книги учебные тебе даст и наставлять станет, а мы с тобой к вечеру встретимся, все же службы у меня. Да, Тихон Потапыч, Алена у меня из запределья, а там у них, похоже, колотушками воспитывают.
— Бояться станет, — вздыхает голос, что будто отовсюду звучит. — Не беспокойся, Несмеяна, не обижу я дитя.
Вот на этом мы расстаемся. Маме работать надо, а мне учиться, ведь ничего я не знаю, даже простых вещей. И вот домовой преображается, начиная мне рассказывать, как Тридесятое устроено. Ну, сначала о том, что именно произошло и почему Несмеяне, маме моей, очень нравится не быть царевной. Я слушаю очень внимательно, потому что все знать надо.
А вот после простых объяснений начинается школа. Причем очень интенсивно рассказывает он о географии и истории. Именно то, что знать надо, ну а затем мы учимся писать. И пером гусиным, и специальной волшебной ручкой, больше на привычные мне похожей. Вот пером у меня очень плохо получается, потому как от руки пишу я редко и только в школе, а тут мало того что ручка не шариковая, так еще и очень осторожной надо быть, чтобы не порвать бумагу, не наставить клякс.
— А теперь мы поговорим о науке ведовской и колдовской, — не давая мне почти перерыва, сообщает домовой. — Ты отличаешься от девиц Тридесятого, потому сложнее будет. Но по порядку…
И вот тут я понимаю, о чем мне мама говорила. Девушки в Тридесятом обладают ведовской силой, все девушки. «Находясь в единении с природой», они используют свои силы, потому могут летать в ступе или еще как, а у парней, у всех, сила только колдовская, как… у меня. Я подозреваю, что колдовская она из-за описания моего… Ну в фэнтези, я же разницу не знала. А вот тут, оказывается, очень большая разница.
— В летницы не возьмут, — сообщает мне домовой. — Они на своей силе летают, а воины на оберегах, но никто не согласится, чтобы… И с печкарями то же самое. Так что, мыслю я, дорога тебе только в лекарки полевые, ежели так воинского дела желается.
Вот это он меня огорошил, можно сказать. Я военная, потому что папа… Но все изменилось уже, и теперь я не знаю, как правильно будет. С другой стороны — война же идет. Враг напал на Тридесятое, а все вокруг мне кажутся расслабленными какими-то, как будто не происходит ничего страшного. И вот это мне странным очень кажется, но спрашивать я пока не буду — маму подожду, потому как странно все же.
— А пока ты поешь и отдохнешь, — говорит мне Тихон Потапыч.
Тут спорить бесполезно, да и не хочется, потому как проголодалась. Очень быстро все изменилось, да и я внутренне тоже, выходит. Учусь быстро, запоминаю сразу, как будто заколдовали. А еще удивление будто уснуло и мысли в голове шевелятся вяло очень. У меня больше должно быть эмоций, но они куда-то делись. Придет с работы мама, буду ее спрашивать.
Почему я ее мамой принимаю, Несмеяна мне объяснила — обряд виноват, но ведь я ее такой приняла и до него. Мне сейчас кажется, что я маму приняла и без всякого обряда, вот только насколько это нормально, понять сейчас не могу. А еще мысли у меня изменились — я о телефоне не вспоминаю, об одежде, о том, как примут мое исчезновение… хм… там. Будто и нет никакого «там», и не было никогда, а только я тут и все. А еще нет тоски жуткой по папе, грусть есть, а той тоски нет совсем, как будто настоящая мама ее стерла, мне кусочек души подарив.
— Слушайте, люди, слово Вестника Кощеева… — голос за окном, но будто и в комнате, которая горницей, кажется, зовется. — В течение дня вели наши воины ожесточенные бои на Китежградском направлении. Вечной славой покрыл себя десятник Иван, жизнью своей выкупив отступление обоза…
Понятно, это что-то вроде Совинформбюро из нашей истории. И такие же туманные сводки, как папа рассказывал. Надо только на карту посмотреть, где тот Китежград-то находится, потому что сдается мне, отступают войска. О победах кричат громко, о поражениях неохотно. Но учитывая все то, что я уже услышала о врагах, это очень плохо, ведь они похуже фашистов будут… А это значит, что не смогу я в стороне быть, ведь и маме они угрожают.
— Ты что-то поняла, — кажется, совсем рядом произносит Тихон Потапыч. — А что?
— В истории того мира, откуда я сюда попала, была жуткая война, — вздыхаю я, припоминая. — Пришел враг, желавший убить нас за то, что мы есть. Он мучил людей, убивал детей… И вот так же, как сейчас — туманно говорили в начале и радостно в конце. Мы победили, но каждый третий погиб. И вот я сейчас…
— Похожее услышала, — я слышу понимание в его голосе. — Зло в любом месте не дремлет и действует похоже. Садись-ка, поведаю я тебе о круговороте душ и чем так опасны немцы, на нас войной пришедшие.
— Хорошо, — киваю я, удобнее усаживаясь.
И вот тут я узнаю что-то совершенно необыкновенное: умершие в Тридесятом насовсем не исчезают, а оказываются в Нави, откуда потом детьми возвращаются. Потому сама по себе смерть еще не трагедия. Потеря, а не катастрофа, но… Немцы как-то убивают так, что душа не попадает в Навь, именно поэтому они так страшны. И, наверное, потому войско и отступает — умирать страшно, ведь, выходит, окончательная это смерть.
Даже если так, ради мамы я на что угодно соглашусь. Ну и не верю, что дела так обстоят. Наверняка же враг души ворует, чтобы потом или шантажировать ими, или еще чего…
Учение воинское
Город Галич, близ которого мы находимся — это, по сути, центр боевой подготовки. Здесь расположены части самоходных печек, как из сказок, «боевые колесницы», воинские подразделения. А вот авиация в Гороховске, например. Но сегодня, по прошествии трех недель, мама меня приводит в часть, рядом расположенную. Здесь меня будут учить разнице между уставов, но вечером мы все еще домой.
— Говоришь, воинского рода, — сотник на меня смотрит, а я «смирно» стою, потому что звание уровня командира роты или эскадрильи. — Заметно.
— Устав знает, но не нашенский, — вздыхает мама, ласково мне улыбнувшись. — Я бы ее на печки предложила, время займет, не будет о дурном думать.
— Тоже верно, — кивает ей высокий воин в панцире, что вдвое меня шире и на голову выше. — Алеша! Подь-ка сюда! — громко, да так, что я даже чуть приседаю, зовет он кого-то.
А в сводках Вестника Кощеева уже звучит «оставили», и еще враг подошел к Китежграду, как и в нашей истории, только там город иначе назывался. Сотник же зовет парня молодого, чуть ли не моего возраста, поручая ему меня — выучить на печку, которая совсем не похожа на картинки. Это скорее кирпич самодвижущийся с местом для механика-водителя, и для стрелка. Незакрытые башенки с выставленными «огнебоями», как здесь огнестрельное оружие зовется. Пулемета нет, а только пушки того или иного калибра.
Множество новых слов пришло в мою жизнь. Вместо «Есть» — «Буде так», вместо «Так точно» — просто «Так», и самое главное военное слово, как папа говорил, здесь звучит как «Повинен». Но кроме уставных слов, которые я уже выучила, есть еще и названия, для которых я нахожу привычные аналоги, вот, например, «светоскрыт» — это светомаскировка, «громень» — бомба или снаряд, нет отдельного слова, «небобой» — зенитка, «ладьяшка» — самолет, ну и так далее. Аж голова пухнет, но справляюсь я.
— Вот, Алена, тебе воин Алеша, — произносит сотник Силантий. — Он обучит тебя печному бою, а еще, как правильно ходить следует, доклад держать и прочим премудростям. Не передумала?
— Никак, — выученным словом отвечаю я, и он кивает. — Все понял, Алеша?
— А это точно девка? — уточняет свежевызванный, пока я его изучаю. — В штанах да без косы… Что натворила-то?
— Из дальних пределов убежала, — это мама объясняет, потому как незачем всем знать, что я попаданка. — Едва спаслась.
— Ясно, — что-то свое понимает Алеша и ко мне поворачивается.
Форма на нем такая же, ничем не примечательная, кроме знаков в петлицах. Здесь звание петлицами обозначают, только знаки не «шпалы» с «кубиками», как у нас были, а значки рода войск: крылья у летчиков, мечи у воинов, щиты у обережников, а у печкарей — стилизованные печки. И вот у него половинка печки наискосок разрезанная, а что это значит, я пока и не знаю. Он выше меня, волосы короткие, белобрысенький, по-моему, на голове подшлемник, у меня, кстати, тоже. А глаза его яркого синего цвета. Красивый он, на самом деле, хоть и думать о таком мне рано. Совершенно точно рано, ведь я только жить, можно сказать, начинаю. Надо будет его о тактике применения поспрошать, кстати. Если она на танковую похожа, то я сразу же много знаю.
— Пойдем, воин Алена, — предлагает мне Алеша, хитро посмотрев. Ясно все, проверяет он меня. Армия есть армия, сколько я видела, когда с папой…
— Буде так! — отвечаю ему и иду вослед строевым шагом. Местный отличается от того, к чему я привыкла, но несильно.
— Вольно иди, — улыбается Алеша. — Поговорим вначале, а там и учиться придет пора.
— Хорошо, — вмиг расслабляюсь я, улыбнувшись.
Странно, не упивается он своей властью. У нас бы девчонку под команду отданную загоняли бы. К этому я готова была, расспросив маму, но он совсем другой какой-то. Хочет познакомиться, видимо. Может быть, это из-за мамы? Нет, вряд ли, она же лекарка, а не генерал, так что тут что-то другое. А тем временем Алеша к скамейке невысокой идет, рядом с которой печка стоит. В зеленый цвет она окрашена, но это не совсем правильно, потому что танки же тоже камуфлируют.
— Ты воинского рода, — уверенно произносит Алеша. — А сейчас война, на которую тебя никто не пустит, да и меня тоже. Поэтому будем сначала правильно ходить, а потом уже и печку изучать. Может, и сгодимся на что. Вопросы есть?
— Нет вопросов, — качаю я головой, — можешь учить.
— У тебя глаза погрустнели, — негромко говорит он, показывая, что замечает все, но вопрос не задает.
— Я папу вспомнила, ну, батюшку, — признаю́сь ему, а потом, будто колдовство какое, я просто рассказывать начинаю.
Каким он был, как говорил, как возил меня везде. Я рассказываю, а сама понимаю — легче на душе становится. Здесь, в Тридесятом, тоска волнами проявляется. Вот только вчера только грусть, а сегодня вспомнила, и сразу глаза мокрые. Алеша же слушает очень серьезно, кивая мне, будто все и так понимая. Вот кажется мне: он отлично все знает, но позволяет мне рассказать.
— Ну тогда так и будем делать, как твой батюшка поступал, — решает Алеша, а потом вдруг командовать начинает. — Стройся! Бегом!
И гоняет он то бегом, то шагом, а затем и ползти заставляет. Я и подумать ничего не успеваю, а только бегу. Правильно это делаю, как папин друг учил, который из десанта был, поэтому не сбиваю дыхание. И вот он останавливает меня, кивнув чему-то. Я медленно останавливаюсь, немного шагом пройдя еще, все же давно такой физкультуры не было.
— Выносливая ты больше иных воинов, — сообщает Алеша, предлагая присесть. — Значит, можно воинским шагом всюду ходить, так и привыкнешь. Сейчас уставу тебя учить стану.
— Буде так, — спокойно отвечаю ему, потому что иного ответа в таких случаях не предполагается. — А клятва на верность Родине в Тридесятом существует?
— Да еще как, — кивает он, заулыбавшись. — Только это не просто клятва, если дашь ее, пути назад не будет.
— Это ясно, — произношу я, понимая уже, что в бой вступать все равно придется.
— Тогда… Повторяй за мной, — для чего-то оглядевшись, предлагает мне Алеша.
Наверняка разрешения на присягу у него нет, да и у меня тоже, но Алеша решается помочь мне с этим. Вот его мотива я не понимаю, но ведь сама же захотела. Я-то понимаю, почему захотела, ведь история явно тем же путем, что в Великую Отечественную идет. А тогда на бой и стар и млад встали. И я думаю, сейчас то же будет, поэтому лучше быть воином, а не неизвестно кем.
* * *
Печку я внимательно осматриваю со всех сторон. Выглядит она скорее парящей. Зеленый парящий в сантиметре от земли кирпич. В отличие от сказки, управляют печкой с помощью оберегов, и силы они потребляют еще как. Водитель и стрелок находятся рядом, между ними пушка, зовущаяся «огнебоем». Заряжается она с казенной части, но не слишком просто. То есть ехать и стрелять очень сложно, хоть и возможно.
— А если гаргулья какая налетит? — интересуюсь я, помня папины слова об уязвимости танков.
Алеша задумывается, я тем же занимаюсь. Почему я печку сразу за танк приняла? Потому что пушка? Нет, дело в чем-то другом, а вот в чем, я сразу и не соображу. Это не танк, а скорее самоходная артиллерийская установка. Но вот применение ее должно быть таким же по идее. Ну, с поправкой на сказку, что значит — надо врагов изучить.
Вот чувствую я себя сейчас на своем месте, что мама точно видит, но никак не комментирует. А я тем временем все больше к ней привязываюсь. И кажется, что больше некуда, а все равно ощущение такое, необычное. Так вот… есть у меня мысль, что Алешу и печку мне отдали, чтобы посмотреть, что я делать буду. Надо будет маму спросить обязательно, а сейчас я рассказываю Алеше о противовоздушной обороне, камуфляжной расцветке и даже пытаюсь об обвесе сказать, но он меня не понимает. В смысле, зачем это нужно, поэтому пока отложим.
— Говоришь, если пятнами покрасить, в лесу незаметно? — интересуется он.
— Завтра покажу, — обещаю я, а пока щепочкой на земле прикидываю, как расположить второй огнебой так, чтобы не нужно было перезаряжать. В бою у нас может не быть на это времени. К тому же калибр…
— Выясню к завтрему, — кивает Алеша, внимательно разглядывая мой импровизированный чертеж. — Слышала, Китежград осадили?
— Слышала, — вздыхаю я, потому как было такое и в нашей истории. — Но я верю, что не сдадут.
— Нельзя его сдавать, — соглашается он со мной. — Заканчиваем на сегодня?
Алеша живет в войске, то есть, в казарме, потому что нет у него никого. Я хотела уже с мамой поговорить на эту тему, но не решилась. Правил приличия тут я почти и не знаю, а подставлять никого не хочу. И хоть постепенно перенимаю манеру речи, но все же еще не полностью, поэтому, наверное, могу что-то неправильно понять.
— Заканчиваем, — улыбаюсь я, потому как мне еще с домовым заниматься.
Он явно хочет со мной пройти всю программу местной школы за несколько месяцев. По крайней мере на это похоже. Вот только зачем... Может быть, что-то знает особенное или просто ответственный. Тоже надо будет осторожно выяснить, а теперь пора домой идти, тут недалеко. Потому я прощаюсь с Алешей, направившись затем к моему терему, который именно домом воспринимается, потому что ждут меня там. Действительно ждут…
Алеша красивый очень. Он меня на два года старше, но иногда будто младше, а еще хороший. Вот раньше я не понимала этого слова, а сейчас очень даже, потому что чувствую так. Хорошо, что он есть. Вот кажется мне, что не просто так меня ему привесили, что-то знают командиры наши. Кстати, о командирах, мне еще учить знаки различия, кто кому подчиняется, а кому и нет вовсе. Здесь, в Тридесятом, это не так просто.
— Здрав будь, Тихон Потапыч, — приветствую я домового первой, едва в дверь войдя.
— Здравствуй, Аленушка, — ласково у него это произнести получается, отчего я улыбаюсь сразу. — Думы какие?
— Две даже, — хихикаю я, руки ополоснув да к столу садясь. — Кажется мне, что Алешу и печку мне выдали, чтобы посмотреть, чего я сотворить сумею. Проверяют, значит. А еще — отчего ты хочешь меня поскорей по школе провести?
— Начну с конца, — произносит Тихон Потапыч, а передо мной миска со щами появляется — обедать пора. Суп какой, щи — это у нас обязательно. — Ты клятву дала, что заметно по тебе. Значит, рано или поздно на войне окажешься, а там очень плохо неучем быть.
— Да, это правильно, — соглашаюсь я. О клятве не говорила я и раз он знает, значит, действительно заметно.
