Полная версия:
Влада Ладная Шепот
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Какое-то недолгое время стояла тишина, а поленья вокруг дома медленно разгорались. Пламя жадно жрало деревянные стены и покатую крышу, а затем и из окна повалил густой дым. Звенящая тишина, а за ней — визг, нечеловеческий, страшный, руда от него стыла в жилах и волосы на загривке вставали дыбом. Толпа отпрянула от избы, но лишь на пару шагов. Переглянулись односельчане, увидели уверенность в глазах друг друга, потому в бегство и не обратились. А за дверью послышался стук, сначала тихий, едва слышный за треском, потом такой сильный, что дверь бы выбило с петель, не подопри ту поленом.
– Ведьмина кровь, — прорычал Назар.
– Туда и дорога им всем, — сплюнул Илья.
А Дарина рвалась, резала руки в кровь, тянула ограду, выла. Истошно кричала, лишь бы бабушка услышала. Но что там бабушка — даже рядом стоящие люди не слышали. Не могла она не успеть, не бывает такого! Бабушка обязательно придумает способ выбраться, она же ведьма. Дара всхлипнула, представив мечущуюся от ужаса Яду. А ведь у нее больные колени, без клюки едва ходит. Но там анчутки, бабкины служки, всегда ей помогут. Однако бабушка так стара и слаба. Где же ей взять сил на защиту?
Толпа не расходилась. Кто-то присел на корточки. Кто-то закурил лучину. Кто-то уже обсуждал завтрашний сенокос. Смертельная усталость читалась на одних лицах, на других — дикое ликование. А огонь меж тем пожирал всю избу. Языки пламени тянулись из окон и крыши. Никто не решался подойти к избе, а Дарина смотрела, выжигая глаза солеными слезами. Руки ее окаменели, ноги свело от страха, а в животе появился ком, тугой и сильный, не дающий дышать.
Глупцы и слепцы! Бабушка ведьма, пусть и старая. Сейчас изба прогорит, вы откроете дверь, а там Яда. Дара уже знала, как она с ними расправится. Анчутки раздерут всех, а Дарина будет ликовать, плясать на их обглоданных костях.
– Что происходит? — в толпу ворвался мужчина. Девка не сразу поняла кто это.
– Дядька Бажен, теперь ты свободен от проклятья, — ответил Ждан.
– Мы отомстили за вас, батюшка, — в легком поклоне сказала Марья.
– И за Светлу, — закивала Ольха.
Глаза старосты округлились. Мужик подбежал к остаткам избы, охваченным пламенем. Замахал руками, оттолкнул Назара. Затем его взгляд встретился с Дариной — связанной, беспомощной, с отрезанной под корень косой и заткнутым ртом. Бесконечно уставший староста, вновь потерявший ребенка, а то и жену, устало протер глаза ладонью.
– А эту за что? — мотнул он головой в ее сторону.
– В кустах нашли, пряталась, ведьме донести хотела.
– Наверняка и сама волшбу творила! — завизжала Забава, вцепившись в локоть Ладны. Та кивнула, не глядя на Дарину.
А Дарина не отвечала и даже не смотрела на них. Она жадно пожирала избу взглядом, дожидаясь, когда огонь уйдет и бабушка встанет из пепла.
Ну же!
Но когда огонь сожрал все, а стены повалились, наверняка завалив печь, уже теплился рассвет. Жар от костра и утренних лучей Ярило окрасил щеки людей в красный. И только одной Дарине было холодно. Ее била дрожь, бабушка все не выходила.
– Батька, мы ж за тебя ведьму-то, — указал в сторону пепелища Назар, тупо глядя на Ждана.
Люди порядком устали ждать, когда все прогорит. Какая-то часть даже ушла по домам. Так даже лучше. Так бабушка успеет расправиться с оставшимися.
Староста слегка подтолкнул мыском тлеющие балки, локтем толкнул почерневшие остатки двери — и те упали с петель. Девка не видела, что было дальше. Люди загородили все. Долгая тишина наступила, ужасная и тягучая. Дарина все ждала крика ужаса и мольбы о пощаде. А вместо этого пронеслось облегченное аханье и радостное улюлюканье. Мужики и бабы расступились. Несколько обугленных человеческих костей рухнули на маленькие грядки, рядом с капустой небрежно бросили черный человеческий череп.
Какой же он маленький. Бабуля была такой хрупкой. Когда она успела так сильно постареть? И в какой момент у нее начали болеть ноги?
Дарина всхлипнула, не отводя взгляд от останков.
– У них ещё и кот был, — хмыкнул Илья, вытирая закопченные руки о штаны. — Вон, череп его.
Пожалуй, эту голову она узнала бы везде, разве что она стала полностью черной и лысой, а совсем недавно была беленькой с черной шерстью. Черепок кинули туда же, в пепел, где и нашли.
Дара поджала колени и ткнулась лицом в ограду. Последний кусочек дома. У нее не было сил выть, горло сильно саднило, а рук она давно не чувствовала. Кровь на запястьях запеклась.
– Что же вы меня не дождались, — сетовал Бажен, — самосуд тут устроили!
Мужчина свирепея от злости пнул качан капусты с грядки.
– Не было покоя от ведьмы, батюшка, — всхлипнула Ладна.
– Всех бы она тут извела, — согласился Назар.
– Мы-то терпели, но тебя да Светлу в обиду не дадим, — мужик, который поймал Дару, подбадривающе похлопал старосту по плечу.
– Ну, а с этой что делать? — тяжелый удар пришелся по ребрам, глаза распахнулись.
– Совсем вы не разобрались, — все еще сетовал староста так, будто поколотили провинившегося мальчишку, а не сожгли дом с живым человеком внутри. — Ну!
Бажен впервые взглянул на девку так близко. Губа в крови, глаза опухли, а коса, длинная и черная, обмотана вокруг смуглого лица. Он аккуратно освободил рот, ужасаясь увиденному. Его кустистые рыжие брови сжались на лбу в одну линию, каждого оглядел Бажен — с ненавистью или с ужасом, так и не поняла Дара. Все столпились вокруг них.
– Твоя бабка ведьмой была, все это знают! — закричала тощая старуха, бабка Нежа.
– Все знают, что ворожила ведьма!
– Да, да! — закивал Илья.
– У меня молоко Муркино постоянно кисло, когда мимо вашей избы ходила! — завыла тетка, пряча лицо в мясистых ладонях.
– А у меня руки отнимались, стоило мне вашей оградки коснуться, — покачал руками кожемяка.
– А у нас ячмень, вот! — пискнула какая-то девка, Дарина узнала в ней Забаву и Ладну.
– А то, что Яда старосту со свету сжить хотела, так все знали!
– Не могла на его судьбу Недоля выпасть! — сплюнул Назар на Даринку.
Так они и кричали на съежившуюся Дару, а она невидяще смотрела на небо, гадая, какого цвета были глаза у бабушки в молодости. Она как будто всю жизнь была старой и седой.
– А ну, цыц! — гаркнул Бажен. — Признавайся, девка, творила зло людям, как твоя бабка?
Знал ведь, что не повинна Дарина.
Он встряхнул девицу, приводя в чувства, того и гляди обмякнет и душу Моране раньше положенного отдаст.
– Не творила, — из последних сил выдавила она из себя признание. — Но я клянусь, батюшка, клянусь, что приду за каждым из вас. Вырву сердца вашим детям и заставлю плясать на их же костях.
Она старалась крикнуть это громко, но сил не было, потому с губ сорвался только жалкий шепот. Но не он был страшен, а глаза — злющие, отчаянные, свирепые.
– Тьфу, — сплюнул Бажен через плечо. — Дура и есть!
Последнее, что услышала Дарина перед тем, как мир окутала тьма.
Бабкина шкатулка
Ярило нежно коснулось израненного лица, аккуратно задев лучами опухшую щеку. Но прикосновение не грело — все тело пробирал жгучий холод. Дарина разлепила глаза. Она лежала в маленькой и невысокой баньке на полу, укрытая одеялом. Всюду стояли пустые ковши с тазами, на стенах висели сухие березовые веники. Ярило из небольшого оконца под потолком очертило светлой полоской баню пополам — уже полдень.
Но это было не важно. Дарина повернулась на другой бок, желая снова провалиться в беспамятный сон, не видеть свет — провалиться в мир, где нет боли и ничего не существует. Короткие волосы прилипли к потному и грязному лицу. Подумать только, всего день назад она щипала сорняки на грядке и подслушивала враки у реки.
Враки.
Дарина стиснула зубы до боли в голове. Руки сжались в кулаки, вонзаясь сломанными ногтями в ладони. Глаза наполнились слезами. Если бы она не пошла к реке в тот день… Это она, только она сгубила Яду. Ляпнула глупость, остроумную, как бабушка это делала. Только она была не Ядой, а Дариной. Как была бестолочью, так и осталась.
Она пролежала на одном боку не одну лучину. Не шевелясь, не издавая звуков, не открывая глаз. Спиной ощущала тяжелый взгляд. Все ближе подбирались чьи-то мелкие ножки. Навьи духи готовились куражиться — значит, потемнело.
Ярило покидало землю, уступая место сестрице. А Дарина все лежала, упиваясь болью в теле. Ныл бок, горло раздирало от сухости, губы кровоточили — телу нужна была вода. Конечности затекли без движения, но она даже не пыталась встать. Дара хотела чувствовать эту боль, еще сильнее и жгучее, чтобы суставы выворачивало от судорог, а ноги ломило каленым железом. Потому что я это заслужила. Нужно было быть умнее, пронеслось в голове. Все ближе подбирались анчутки. Позади нее что-то тяжелое спрыгнуло с печи, несколько камней упали на пол. То хозяин вышел встретить гостью. Хоть бы разодрал мне горло.
– Дарина, — в дверь бани постучали, и нечистики разбежались по углам. — Ты не против, если я войду?
Пусть они делают все, что хотят. Могут даже сжечь ее в бане, хотя жаль будет добрую постройку.
В двери показался дед Зуй. Присев на корточки, он ощупал лоб Дарины и недовольно цокнул.
– Совсем плоха девка, — хоть был стар, а сила в руках еще имелась. С натугой поднял девицу и уложил на скамью. Под голову положил подушку, с которой вошел в баню, а под бока подоткнул одеяло. — Ляж здесь, горе мое, ох горе.
Старик поставил под лавку блюдце с тремя блинами и сметаной.
– Зла не чини, батюшка Банник, прибереги гостью свою, в защите твоей нуждается да ласке. Не гони из дому своего, да на меня злобу не чай. На твою волю и доброту уповаю, батюшка.
Зуй поклонился и вышел из избы. Больше она не слышала топота и скрежета. От этого стало еще гаже, чем было прежде. Даже ночные твари ушли из ее жизни вместе с Ядой.
Вскоре вернулся Зуй с кувшином воды и тарелкой супа.
– На вот, попей водицы, холодная, только с колодцу принес, — по-отечески дед приподнял ее голову, чтобы напоить девицу, а губы той лишь сомкнулись в линию, ноздри заходили ходуном.
Ей вспомнилась бабушка, отправившая ее за водой к колодцу. А вдруг она знала, что грядет беда, и потому отослала дуреху? Спасла, получается, а Даринка ее не уберегла. Горькие всхлипы превратились в рыдания. Хрупкое, изможденное тело затряслось, в груди разлился холод, в животе снова сжался тугой ком. Она кричала от боли, все сильнее сжимая плечи руками, оставляя царапины.
– Поплачь, девка, поплачь, — Зуй прижал к груди Дарину, укачивая как в колыбели. — Горю выйти надо, оно всегда путь найдет. Либо так выйдет, либо иначе.
С лучину они просидели вот так. Старик убаюкивал девицу, пока та не охрипла от крика.
– Лучше чтоб и я сгорела.
Зуй взбеленился.
– Замолчи, бестолочь! — коршуном вылетел из бани, бросив перед уходом: — Живешь — значит, зачем-то надо, — и хлопнул дверью.
А ради чего ей теперь жить? А ради чего она жила с Ядой? Как будто теперь и не было той жизни с бабушкой. И нет смысла отвечать на свой вопрос. Не стало опоры, правая нога отнялась и отсохла. Дара почти телом ощущала, что какая-то ее часть покинула ее и теперь она калека. Нет, руки и ноги у нее есть, а вот корней — нет.
Проснулась снова в бане, но отнюдь не пустой. Из-под прилавка напротив на нее глазели два янтарных глаза. Сам Банник приглядывал за ней, внемля мольбе Зуя. Да пусть бы и задрал ее насмерть, на этом же прилавке. Дарине не будет до этого дела. Лишь бы мучал перед смертью тело. Она должна испытать все, что чувствовала Яда.
Дверь в баню отворилась, на этот раз вошли без стука. На пороге стояли сгорбленный староста и уставший Зуй. На лицах залегли тени, а у Бажена прибавилось седины на добрую четверть головы.
– Да-а-а, — протянул староста, оглядывая болезненную девку, безучастно глядевшую в серый потолок бани. — Такое пережить не просто.
Он присел на корточки, чтобы и Дарина могла лучше видеть его лицо, но она предпочла разглядывать щели в потолке.
– Вот как поступим, — протянул он, поглаживая густые седеющие усы. — Виновных мы будем судить. Обещаю, накажем сурово, чтоб впредь казнь не чинили, да людей не губили.
Дара услышала, что хотела. Людей будут судить, но не за убийство бабки, а чтоб неповадно было без ведома старосты дела делать. А ну как бунт затеют? Староста власть должен удержать. А за смерть Яды судить глупость. Подумаешь, старухи не стало — так всем ажно дышать легче станет.
– Взамен, Дарина, я хочу от тебя слова услышать, — видно, тяжело Бажену слова давались, но все же собрался с духом. — От слов своих отречься и при всех богах поклясться, что не причинишь вреда родным Пестрянкам.
Стало быть, боится ее глава. Из груди вырвался хрип — то был смех, скрипучий, злой. Всю свою боль она вложила в душевный рев, а за ним потекли градом слезы, крупные, бессильные. Что ей суд? Вернет он бабку? А домового?
Староста поднялся на ноги, ища поддержку Зуя, но тот лишь скорбно пожал плечами.
– Головой заболела девка, не справилась с горем, — вынес приговор Бажен. — Ты, дед Зуй, пригляди за ней. Только ты не испугался к себе приютить, да только под замком держи. Мой тебе наказ. Главы! И не дай Леший, ты ее упустишь. Ясно? — пригрозил мужик кулаком. — Не знаю, что с ней делать теперь, — покачал головой Бажен. — Подумаю, с женой потолкую, а после суда над душегубами, тьфу ты их Водяной утяни, решу, куда девку девать.
Дарина пролежала в бане еще одну долгую ночь. Она то проваливалась в сон, то просыпалась от громкого топота за печью. Может быть, там, в прошлой жизни, от нечистиков и пробегал холодок по загривку, то сейчас это не страшно. Все ужасное уже случилось. Не тех тварей она боялась — монстры жили не за печью, а в соседнем доме.
На утро баню отворил дед Зуй. Баню заволокло запахом свежих, наваристых щей. Запахло домом и теплом. Дарина хотела бы заплакать и снова уткнуться в грудь деду, да только слезы не текли и рыдания из груди не шли. Выжгло все каленым железом. К чему горевать теперь? Скоро Морана и по ее душу придет. Отворит баню также, как дед Зуй, протянет гладкую ладонь и уведет в Навь. А там и Яда будет ждать, а может, и Голуба. Кто знает?
– Ты, девка, можешь убиваться тут, да сама в руки к богине Пряхе уйти, — он присел на скамью. Казалось, будто за эти дни Дара даже не шевельнулась. Как положил ее дед, так и лежала. Пила только когда он вливал воду в горло, а от еды и вовсе отказывалась.
– Дело-то это не хитрое. Ты ж сопля совсем, несмышленная, — тихо выдохнул он. — Яда ведь сама беду-то накликала. Сколько я ей талдычил, а сколько староста ей ум в разум вдалбливал, а той все бестолку. Совсем стара стала, да слаба, вот и не удержала анчуток своих в узде. Чевой смотришь так? Знамо дело, Яда ведьмой была. И не спорь, девка!
Дарина и не стала бы спорить. Была она ведьмой, да специально зла не чинила — то так, проучить невежд, кто не в свое дело совал, да языком трепался. Но не губила она никого.
– Жаль мне ее, дуру эдакую, не такую смерть она заслужила, — тяжело вздохнул Зуй, смаргивая слезы. — А теперь что с тобой делать? Какую судьбу тебе Макошь уготовила? — Старик принялся причитать, будто и не Дарине все говорил, а размышлял вслух. — Думаешь, в Пестрянках оставят? Так не будет тебе здесь житья после слов твоих гадючьих, не примет тебя люд. Гнать из дому родного? Так рука не поднимется. Что ж Бажен придумает, одной Макоши известно.
А Дарине было все равно, что с ней сделают. Все едино.
– Я все ж думаю, не виновата Яда в смерти ребенка Баженова. Не любила старуха старосту, правда это, попортил все ж таки девку-то ее, — помолчал дед, подумал. — Так тож по согласию было. Потому не верю, что повинна она.
Дара ухватилась за нить из прошлого. Правда ли бабушка не любила Бажена? Неужто Голуба и правда с ним зналась?
– Чего смотришь? Знаю, все знаю. Бегала твоя мамка к нему, тискались. То тут их видывал, то там. Так то по молодости, по глупости было. Выросли они, каждый своей дорогой пошел. Он в старосты, а она здесь, подле матери, пока после ночи Купала в подоле не принесла. Так и не одна она таких приносила. Эка невидаль.
Дарина улыбнулась. Представилась ей ясноокая Голуба, счастливая, в танце с черноволосым мужчиной. Пусть у них была всего одна ночь вместе, но, наверное, была счастливая, пусть и недолго. Жаль, ей не доведется.
– Так что подумай над судьбиной своей, а пока вот, на.
Зуй вручил ей шкатулку, почерневшую от копоти, увесистую с резным узором — бабушкину. Уцелела в пламени, заговоренная. Все ж таки Яда знала, что смерть ее близка, готовилась.
Старик оставил ее наедине с утратой, пусть выплачется, лишь бы легче стало. Пусть слезами горе выйдет, чем чьей-то кровью.
Дарина рывком села на скамье, едва осталась одна, будто крюком за пуп подцепили. Там бабушкин секрет, сила ее ведьмовская! Успела таки Яда передать ей дар. Открыла родную шкатулку трясущимися руками: в ней лежала горсть монет, пара потрепанных рукописей плакальщика да книжонка размером с ладонь. Ее-то судорожно и начала перебирать Дарина, каждую страницу пролистала, но в книге лишь секретные снадобья — от мигрени, от болей в животе, от жара.
Выходит, не успела. Дарина сморгнула слезы, прижала к себе бабушкино приданое и снова рухнула на скамью, ударившись ребрами о поверхность. Не видать ей силы бабкиной, не услышать ее похвалы. Все это у нее отняли. Забрали прошлую жизнь, сгубили родича, уничтожили дом. И такая злость нахлынула разом, как в кипяток нырнула. Кишки снова в тугой узел завязались, тело затряслось.
– Убью, всех убью, — прошипела она. И вторили ей анчутки под полом. Застучал камнями Банник. Почуяли скорую кровь навьи твари. — Служить мне будете, все вы! — Она топнула ногой с такой силой, что твари ночные завизжали и бросились по углам. — И ты моим станешь, все на службе у ведьмы будете. — Дара подошла к очагу, заглядывая за печь. Нечистик кинул в нее камнем, все глубже прячась в углу — еле увернулась.
Бояться! Но только она протянула руку к Баннику, как тот издал не то лай собачий, не то старческий вой:
– А ты сними орешек с груди, девица-красная, там и поглядим, кто кого.
По спине прошелся холодок, банные веники загорелись, вспыхнули и тут же прогорели. Все тазы со скамей перевернулись, с грохотом повалились, чуть не расшибли голову Даринке. Забушевал хозяин. Камни, тяжеленные, один за другим полетели в девку, та только успевала уворачиваться.
– Чевой творишь тут, а? — влетел в баню Зуй, да так и замер. Глядит, а баня своей жизнью живет. Чугунные ковши смялись в ком, печь разваливается, а березовые веники дымятся. Одна Даринка в углу сжалась, шкатулку к груди прижала, да окровавленную голову рукой прикрывает.
– Ведьма, — переплюнул через плечо старик, закатал рукава и пошел вытаскивать горемыку
Ельник
Изба Зуя была ненамного больше, чем у Дары, да только светлее. Большая белая печь, два сундука да стол — большой, но видавший многое. Хозяин избы рано овдовел, зазнобушку свою не забыл, так и живет один. Во всем читалась холостяцкая рука. Где-то крошки от хлеба на полу, а где-то пятно, но даже эти мелкие неприятности делали дом уютным, за исключением давящей тишины. Несомненно, в доме был домовой. Дарина услышала его возню в печи, когда Зуй усадил ее на скамью, но других нечистиков не наблюдалось.
– Я к тебе с добром, Даринка, а ты что? — дед приложил какую-то тряпку к окровавленному виску девки.
Голова ныла от тупой боли. Только сейчас Дарина заметила, как ослабла и устала. Даже Зуй видит в ней зло.
– Банник разбушевался, — скупо сказала она, окунаясь в заботу старческих рук.
– Брешишь, девка, — Зуй устало потер лоб и тяжело вздохнул. — Хорошему человеку зла не чинил, ни на памяти моих родичей, ни на моей.
– Кто сказал, что я хороший человек? — у нее даже не было сил открыть глаза. Она смертельно устала. Дед встал со скамьи, сгреб тряпку.
– Ты это, — забубнил он, — сказывай, чевой там в шкатулке-то?
Видно было, как неуютно ему делалось рядом с девкой. Сердце щемило от несправедливости и обиды, а душу бередил страх: а ну как Яда передала ей силы? И пригрел Зуй не сиротку несчастную, а змею подколодную.
Дарина всхлипнула и наконец оторвала от груди шкатулочку. Снова приоткрыла ее, вдыхая последние ароматы дома.
– Гляжу, письмецо тут, — старик снова присел рядом, разглядывая заговоренные страницы плакальщика. Грамотку в Пестрянках мало кто знал, да и зачем она нужна? Коровам стишки без надобности, а кузнецу не нужно знать буквы, чтобы ковать подковы. — Ты грамотейка что ль?
– Что ль, — покачала головой Даринка. И то заслуга только бабкина, не ее. И снова горючие слезы обожгли щеки.
– Ну так читай!
Не любил Зуй бабских слез. А эти и вовсе льются не от дури, а боли сердечной и глубокой. А все ж всякая слеза должна быть пролита, как всякая душа обогрета — словом ласковым али рукой доброй. Глядишь, бабка и нацарапала что-то внучке на прощание. Чудо, что шкатулка не сгорела, подумал дед и зажег лучину.
«Месяц Цветень Мне вспоминаются те времена все чаще, возможно, это знак? Сама госпожа Морана благословляет меня ведениями? Как я хочу, чтобы это было правдой. Если все так, и она внемлила мне, то путь ведет меня в Ельник. Шутка или насмешка? А вдруг случайность? И все же нельзя больше избегать Доли плакальщика. Я готов слышать, вести, но взамен я должен получить ответы…»
Смысл строк доносился с трудом, и чем сложнее становился смысл, тем быстрее высыхали слезы на девкином лице. Чем больше она читала, тем сильнее старалась отогнать от себя мысль, что заглядывает в чужую душу. И была та душа раненой, жаждущей знаний. Как же она понимала писца… Ответ, как получить бабушкину силу, сгорел в огне, исподтишка, глубокой ночью.
«Месяц Травень Разве я не заслуживал тишины? Я имел право на покой, мне была нужна эта жизнь. Я насладился, насытился, так за что же ты меня караешь, матушка? Я молил тебя об ответе, но ты глуха. Неужели отвернулась из-за моей слабости? Не заставляй меня винить себя. Я делал все, как ты завещала. Они уходили в покое, благостно и легко. Так за что же ты меня караешь? Свет видел и других плакальщиков, моя ли вина в их скудоумии?..»
Каждая живая душа имеет право на покой, а израненная требует тепла и любви. Дарина была уверена: именно этот писец страдал от ран, не телесных, а душевных, как она сама сейчас. Разве же она не заслуживает отмщения? Она старалась быть невидимой для сельчан, не приближалась, молчала, когда могла ругать их. Лишь один раз, одна глупая фраза вылетела из поганого рта. Всего раз позволила себе слабину — и за это пришла кара? Люди сгубили бабушку, отняли дом. Так ее ли вина в том, что толпа глупа и слепа? И не ее вина будет в их смерти, а только их.
Дарина получит заветную силу и вырвет языки душегубам, а затем обмотает вокруг их шей. Представилась ей Ольха, Илья и Лада и все их родичи — в крови, испуганные и умоляющие, но никто не вызывал жалости. Ради этого она готова обойти весь мир, заглянет и в Навь, если потребуется, но найдет тайные знания плакальщиков и услышит бабкин голос. С чего только начать? Дарина жадно прочитала последний сверток.
«Месяц Изок Я устал от шума. Из-за него я оглох. Детский плач, бабские стоны, мужицкие вопли, стенания стариков. Пиры, погребения. Все одно за другим. Мой слух никогда не был так туп, как сейчас. Мне нужна тишина. Вдали от суеты они заговорят. Покойники всегда говорят, когда их слушаешь. Пора вернуться в прошлое, бесконечное, ненавистное…»
Как отчаянны речи писца. Каждая сквозила болью, знакомой и острой. Надеюсь, он нашел то, что искал. Теперь мой черед искать, но где?
Она снова и снова перечитывала строчки, с каждым разом буквы понимались быстрее и проще. Лишь на пятый раз она обозначила свой путь.
– Дедушка Зуй, скажи, - старик, успевший задремать на сундуке, разлепил глаза, – Где находиться… Ельник? - Дарина навсегда впечатался в память новое слово, страшась забыть и навсегда потерять путь к бабушке.
– Деревень много в мире, всех и не упомнить, - Зуй повернулся на бок, до плеч накрываясь одеялом, – Темно уже, ложись спать. Завтра Бажен придет. Будем думать, куда тебя девать, - и захрапел.
Торговый тракт
Дарина почти вышла на торговый тракт, когда Ярило покидало зенит. Мокрую голову напекло, босые ноги сбились в кровь, но девка все шла. Сначала, расставшись с Нежданой, она бежала, боясь увидеть погоню, но позади было тихо. Одна только Пестрая Коса журчала в очередной жаркий день. А может, это Неждана пела свою печальную песнь?
До тракта рукой подать — нужно только перейти по мосту. А там и первая развилка. Если деревня Пестрянки была расположена значительно дальше от леса, близ реки Пестрая Коса, то все, что было за мостом, принадлежало Лешему. Торговый тракт простирал свой путь через леса. Никогда Дарина прежде не покидала Пестрянок и за мост не ступала. Не потому что бабушка не отпускала, а просто не хотелось. Как старушку одну оставишь, пусть и ведьму. Страсть как к ней и дому привязана Дара, а сейчас все, пора отвязываться.