Полная версия:
Витта Линберг Грубиян
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Деньги не главное, Олег Владимирович, — говорит главврач, старый мужик с уставшим голосом. — Но ребятам будет приятно, что вы лично звоните.
— Я приеду завтра, — говорю я. — Скажите им.
Вешаю трубку. Тру лицо руками. День был длинным, очень длинным, и он ещё не закончился. Я лечу обратно в офис — нужно разобрать бумаги, подписать распоряжения, убедиться, что всё под контролем.
В приёмной пусто. Лика уже ушла, и правильно сделала — сидеть здесь до ночи незачем. Я прохожу в кабинет, скидываю пальто на кресло, падаю в своё кресло и позволяю себе минуту тишины. Просто минуту.
И тут дверь открывается.
Я поднимаю глаза и вижу её. Ира. Моя бывшая жена.
Стоит в дверях моего кабинета, как ни в чём не бывало. На ней платье — новое, я такого раньше не видел, явно дорогое, обтягивает как надо. Волосы уложены волосок к волоску, макияж свежий, губы подведены той самой помадой, которую она всегда называла «моя победная». Пришла воевать, значит.
— Привет, Олег, — говорит она тихо, почти интимно.
Я откидываюсь в кресле и смотрю на неё. Внутри что-то дёргается — не желание, нет. Скорее, мышечная память. Девять лет вместе. Девять лет я просыпался рядом с этой женщиной, завтракал с ней, строил для неё дом, покупал ей машины, терпел её истерики и её вечное недовольство.
— Чего тебе? — спрашиваю ровно.
— Я просто хотела поговорить, — она делает шаг в кабинет, потом ещё один. Двигается плавно, как кошка, которая знает, что хозяин её всё ещё любит. Или думает, что знает. — Можно присесть?
— Стоя поговорим. У меня мало времени.
Она чуть заметно морщится — не привыкла, что ей отказывают, — но быстро берёт себя в руки и снова включает эту свою обволакивающую улыбку.
— Олеж, я знаю, что была неправа. Я совершила ошибку. Огромную, глупую, непростительную ошибку.
— Ошибку, — повторяю я, пробуя это слово на вкус. — Ты трахалась с моим братом в моём доме. Это не ошибка, Ира. Это выбор. Причём весьма хуёвый выбор.
— Он меня соблазнил! — в её голосе прорезаются нотки обиды. — Он говорил мне такие вещи... Ты был вечно занят, вечно на заводе, а он был рядом, он слушал, он...
— Он просто хотел насолить мне, — перебиваю я. — И ты ему помогла. Ты дала ему то, что он хотел.
— Я была дурой, — она опускает глаза, и я почти верю. Почти. — Я запуталась. Но теперь я всё поняла. Я поняла, кого я потеряла. Олеж, ты... ты единственный, кто меня по-настоящему любил.
Она подходит ближе, кладёт ладонь на мой стол. Пальцы у неё тонкие, ухоженные, с идеальным маникюром. Я смотрю на эти пальцы и вспоминаю другие — с коротко остриженными ногтями без лака, с бинтом на запястье. Пальцы Виолы, которая несколько часов назад стояла передо мной на коленях, вытирая кофе с брюк Льва, и смотрела на меня испуганными глазами.
— Чего ты хочешь, Ира? — спрашиваю я устало. — Денег? Помощи? Чтобы я забыл и простил?
— Я хочу вернуться, — она говорит это тихо, проникновенно, с придыханием. Так, как говорят актрисы в мелодрамах. — Я хочу всё исправить. Давай начнём заново. У нас ведь было столько хорошего, Олеж. Столько лет.
Я молчу. Она воспринимает это как колебание и решается на следующий шаг — обходит стол, встаёт рядом со мной, кладёт руку на моё плечо.
— Я знаю, ты всё ещё злишься, — шепчет она. — Это нормально. Но я готова ждать. Я готова доказать.
— Доказать? — я усмехаюсь. — И как же?
— Как хочешь, — она наклоняется ближе, её духи обволакивают меня, и это знакомый запах, от которого когда-то у меня сносило крышу. — Хочешь — попрошу прощения. Хочешь — накажи меня. Я выдержу.
И тут до меня доходит. Она серьёзно. Она пришла сюда не просто поболтать. Она пришла предложить себя — в обмен на прощение, на возвращение, на долю в моей жизни. Она думает, что я тот же Олег, который год назад, два года назад, пять лет назад готов был простить ей всё за одну ночь в постели. Она думает, что мной всё ещё движет похоть. Что меня можно взять тем же способом, что и раньше.
Я смотрю на неё — на эту красивую, ухоженную, расчётливую женщину — и не чувствую ничего. Вообще. Будто передо мной пустое место.
— Убери руку, — говорю спокойно.
Она вздрагивает, но руку убирает.
— Ты думаешь, я тебя приму после брата? После того, что ты сделала?
— Олег...
— Ты шлюха, Ира, — говорю я ровно, без злости, просто констатируя факт. — Дешёвая шлюха, которая прыгнула в постель к моему брату, потому что он сказал ей пару ласковых слов. А теперь ты прыгаешь обратно ко мне, потому что он тебя кинул. Я прав? Он тебя кинул?
Её лицо меняется. Сквозь маску обиженной принцессы проступает что-то другое — злость, досада, страх.
— Он... он говорил, что у него всё схвачено, — выдавливает она. — Что он заберёт завод. Что у него есть план. А теперь он просто исчез. Я пыталась ему звонить — он не отвечает.
— Конечно, не отвечает, — я откидываюсь в кресле. — Потому что ты была инструментом, Ира. Ты думала, он тебя любит? Он использовал тебя, чтобы добраться до меня. А когда ты стала не нужна — выбросил.
— Олеж, я...
— Замолчи, — я поднимаюсь, встаю в полный рост, нависаю над ней. — Ты мне противна. Ты даже не представляешь, насколько. Ты хоть понимаешь, что ты сделала?
Она молчит. Губы дрожат. Но мне плевать.
— Ты пришла сюда, потому что тебе нужны деньги и защита, — продолжаю я. — А я тебе не банкомат и не охранник. Ты сама выбрала эту дорогу — иди по ней до конца. И знаешь что? Я тебе даже благодарен.
— Благодарен? — она поднимает глаза.
— Да. Если бы не ты — я бы никогда не понял, что такое настоящая женщина. Та, которая не предаст, не продаст, не прыгнет в чужую постель за красивые слова. Та, у которой есть гордость.
Я делаю паузу, и перед глазами встаёт Виола — её упрямый взгляд, её голос, когда она сказала «я сама», её бинт на руке и синяк под слоем тоналки.
— Иди, Ира, — говорю я тихо. — И не возвращайся. Никогда.
Она стоит ещё секунду. Потом разворачивается и идёт к двери. У самого выхода останавливается.
— Ты пожалеешь, Олег, — говорит она уже без придыхания, своим настоящим голосом. — Ты ещё вспомнишь, что я тебе говорила.
— Дверь закрой с той стороны.
Она выходит. Я падаю обратно в кресло, выдыхаю. В висках стучит. Раньше после такого разговора я бы поехал в ресторан, напился, снял бы первую попавшуюся девицу и трахал бы её, пока не вырублюсь.
Глава 22. Олег
Я сижу в кресле ещё минут десять после того, как за Ирой закрылась дверь. В висках стучит, во рту мерзкий привкус — будто наелся чего-то тухлого. Разговор с бывшей — это всегда как с похмелья в отстойник заглянуть: и не хотел, а говна наелся.
Поднимаюсь, накидываю пальто, выхожу из кабинета. В приёмной темно, только аварийная лампа горит. Прохожу через пустой офис, спускаюсь на подземную парковку. Каждый шаг — как молотком по башке.
Машина стоит на своём обычном месте. Чёрный «Мерседес», три года, пробег смешной, состояние — конфетка. Я сам её выбирал, сам торговался, сам забирал. Ира тогда сказала: «Олеж, ты в этой машине выглядишь как настоящий мужик». А я и рад стараться, дурак. Купился, блядь, как пацан на сиськи.
Сажусь за руль. Захлопываю дверь. И тишина. А потом меня накрывает.
Воспоминание вползает в голову без спроса — яркое, липкое, как та херня, что в порно снимают. Ира на этом самом пассажирском сиденье, ноги закинула на торпеду, босоножку скинула, смеётся. Только что из ресторана, выпила два бокала красного, раскраснелась, блузка расстёгнута. Я за рулём, а сам уже не на дорогу смотрю — на её ляжки. Она ведёт ладонью по моему бедру, медленно так, с нажимом, и яйца сводит — пиздец.
— Останови, — приказала она тогда.
Я съехал на обочину, за городом. Весна, грязь, пахнет мокрой землёй. Она перелезла ко мне, оседлала прямо на водительском кресле, пальцами в подголовник вцепилась. И скачет, сука, дышит как паровоз. Я помню этот скрип кожаного сиденья под её коленями. Помню, как потом лежали, спинку откинув, и она мурлыкала: «Вот так должно быть всегда. Ты, я и никого больше».
Никого больше. Ага, блядь.
А через полгода на этом же сиденье она рыдала, потому что я забыл про очередную годовщину. А ещё через год — просила денег на новую шубу. А ещё через два — трахалась с моим братом в моей же постели. Интересно, на его члене она так же скакала? Так же дышала? Так же волосами трясла? Сука.
Я смотрю на пассажирское сиденье как на прокажённого. Моя рука лежит на руле, но мне кажется, что я чувствую запах её духов. Вся эта тачка пропитана ею. Каждая поездка, каждый километр, каждая царапина на пластике — всё это нахрен пропитано Ирой. Я не могу больше сидеть в этом салоне. Я не могу дышать этим воздухом.
Выхожу из машины. Захлопываю дверь с такой силой, что сигнализация взвизгивает.
Поднимаюсь обратно в офис, к сейфу. Достаю документы. ПТС, сервисная книжка, страховка. Кладу на стол, смотрю на часы — половина девятого. Автосалон ещё работает, у них там допоздна сидят, особенно когда чуют клиента с живыми деньгами.
Звоню менеджеру.
— «Премиум-Авто», Денис слушает.
— Денис, Олег Волков. Помнишь?
— Олег Владимирович, конечно! — голос сладкий. — Что-то с «Мерседесом»?
— Ничего. Я хочу новый. Прямо сейчас. Приеду через двадцать минут.
— Но мы закрываемся...
— Я сказал — через двадцать минут. Готовь документы на что-нибудь мощное. Чёрное. Чтоб зверь, а не машина.
Пауза. Слышно, как он сглатывает.
— Понял. Будем ждать.
В голове — ни одной мысли. Только решимость. Я хочу выжечь эту бабу из своей жизни. Полностью. До последнего атома. До последнего воспоминания о том, как она кончала на этом проклятом пассажирском сиденье.
Автосалон сияет. Стекло, свет, дорогие тачки на подиумах. Денис встречает меня у входа — молодой, вылизанный, улыбка приклеена. Рядом — девка с подносом, на котором кофе чёрный.
— Олег Владимирович, рады видеть. У нас как раз есть пара вариантов...
— Показывай, — перебиваю.
Проходим в зал. Я смотрю на машины — дорогие, блестящие, с идеальными боками. «БМВ», «Ауди», ещё один «Мерседес». Всё не то. Всё напоминает о старой тачке, о старых временах, о старых ошибках.
И тут я вижу её.
Чёрный «Порше Кайенн». Зверюга. Хищный прищур фар, колёсные арки широкие, выхлоп — как рык перед броском. Стоит на подиуме, как королева.
— Вот эта, — говорю.
— Отличный выбор! — Денис аж светится. — «Порше Кайенн Турбо», четыре литра, пятьсот пятьдесят лошадей...
— Мне насрать на лошадей. Сколько?
Он называет сумму. Я даже не моргаю. Деньги есть. На Иру больше тратил.
— Оформляй. Старый «Мерседес» в трейд-ин.
— Документы на старый автомобиль с вами?
Кидаю папку на стол. Денис суетится, заполняет бумаги, вызывает кого-то. Мне наливают ещё кофе. Я стою и смотрю на «Кайенн», а перед глазами — не цифры и не договор купли-продажи, а Виола. Как она сидела в моей старой тачке, кутаясь в свою дурацкую ветровку, и говорила: «Ты странный, Олег». Как от неё пахло ванилью, и этот запах перебивал запах Иры, въевшийся в обшивку.
Новая машина. Новая жизнь. Единственная женщина, ради которой я выкидываю старую тачку на помойку только затем, чтобы она никогда, блядь, никогда не сидела на том же сиденье, что и эта шлюха.
— Олег Владимирович, — Денис аж вспотел, — всё готово. Можете забирать.
— Добро.
Подписываю, не читая. Отдаю ключи от «Мерседеса». Чувствую, как с пальцев соскальзывает брелок — тот самый, с гравировкой, который Ира подарила на третью годовщину. Всё. Конец. С концами.
— Приятной эксплуатации, Олег Владимирович. Если будут вопросы — звоните.
Вопросов нет. Я сажусь за руль, и первое, что чувствую — запах. Кожа. Новая кожа, ничем не загаженная. Никаких духов, никаких воспоминаний. Я вжимаю педаль в пол, и «Кайенн» срывается с места, как зверь, которого спустили с поводка. Пятьсот пятьдесят лошадей — это вам не хуй собачий.
Я еду и чувствую, как настроение ползёт вверх. Новая тачка — это как новая баба. Пахнет правильно, слушается, не выносит мозг. Я хочу, чтобы Виола увидела её первой. Хочу, чтобы она села на это пассажирское сиденье, чистое, скрипучее, ещё даже не проданное ничьей задницей, и сказала что-нибудь своё колкое. Паркуюсь у «Мятного листа» за полчаса до конца её смены. Выхожу из машины, облокачиваюсь на капот, закуриваю. Жду.
Из ресторана выходит она. Виола. В своей дурацкой ветровке, с сумкой через плечо. Волосы распущены — редкость, я привык видеть её с хвостом. И она не одна.
Рядом с ней идёт какой-то хмырь. Молодой. Лет двадцать пять, не больше. Студентик, блядь. Что-то ей говорит, жестикулирует, улыбается. А она... она ему улыбается в ответ. Смотрит снизу вверх. И смеётся.
У меня в голове что-то щёлкает. Короткое замыкание. Вспышка.
Я вижу её лицо — со следами синяка, который она старательно замазывала. Вижу этого щенка, который стоит слишком близко, который смотрит на неё, как на свою. И мозг, падла, отключается напрочь.
Я не помню, как оказываюсь рядом. Не помню, как хватаю его за грудки. Помню только, как он дёргается, как его рот открывается в удивлённом «э-э-э», и как мой кулак влетает в это самое «э-э-э», сминая губы и хрустя костяшками.
Удар. Хруст. Кровь.
Парень отлетает к стене, хватается за лицо, орёт. Очки падают на асфальт и разбиваются с мерзким хрустом. Я делаю шаг вперёд, чтобы добавить — по рёбрам, по башке, куда попаду, — но тут передо мной вырастает Виола. Вцепляется в мою куртку, орёт в лицо:
— Олег! Олег, прекрати!
Я замираю. Смотрю на неё. Глаза бешеные, зрачки расширены, губы дрожат.
— Что?
— Это мой одногруппник! Паша! Он мне конспекты принёс!
Я перевожу взгляд на парня. Он сидит на асфальте, прижимает ладонь к разбитому лицу, кровь течёт сквозь пальцы на его дешёвую куртку. Взгляд испуганный, непонимающий. Он вообще не в теме, что сейчас было.
— Блядь, — выдыхаю я.
Виола отпускает мою куртку, отступает на шаг. Её лицо — смесь ярости и ужаса.
— Ты что творишь? Ты вообще нормальный?! Он ничего не сделал! Он просто учится со мной! Ты ударил человека, который принёс мне конспекты! Ты понимаешь, что ты наделал?!
Я стою. Смотрю на неё. Смотрю на пацана, который скулит на асфальте. Смотрю на свой кулак — костяшки сбиты в кровь. И только теперь до меня доходит, что именно я сейчас сделал.
— Паша, — Виола приседает рядом с парнем, достаёт из сумки салфетки, прижимает к его лицу. — Извини, пожалуйста. Я не знаю, что на него нашло. Это какое-то безумие.
— Я... я не понимаю... — лепечет Паша, глядя то на неё, то на меня с ужасом. — Я просто... конспекты... ты просила...
— Я знаю. Извини. Я вызову тебе такси. Завтра на парах всё объясню.
Она помогает ему подняться, подзывает такси, суёт водителю купюру. Паша садится в машину, всё ещё прижимая салфетку к лицу, и уезжает. А я стою. Как истукан. Как дурак. Как бык, которому показали красную тряпку, а он и рад боднуть.
Виола разворачивается ко мне. Её глаза горят. Никогда не видел её такой злой.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
