Виталий Шаханский ...И это точно...

Глава 1 Славный город Харьков

Книга предназначена для людей

бодрствующих в духе...

Все совпадения не случайны...

Определить коренного харьковчанина или же харьковчанку от приезжего было очень просто: харьковчане никак не реагируют на звуки «воздушной тревоги». Холодящие душу звуки сирены на приезжих действовали тревожно: они пугались, суетились, бежали в ближайшую станцию метро... к слову сказать одно из самых лучших метро в Европе...

И да, почему-то забегаю вперед: я прибыл в Харьков ранним утром, когда город ещё не успел окончательно стряхнуть с себя остатки сна. Моя служебная командировка, естественно замаскированная нашим отделом, значившаяся в бумагах сухими строками и печатями, на деле оказалась чем-то куда большим - почти приглашением к неспешному знакомству с городом, который сразу же, без лишних церемоний, расположил меня к себе.

Харьков встретил меня широтой улиц и каким-то особым, уверенным спокойствием. Здесь не суетились - здесь жили. Воздух был свеж, наполнен запахом листвы, камня и утреннего кофе. Казалось, сам город наблюдает за мной с легкой улыбкой, прищурив старинные окна домов.

Первым делом я вышел на Сумскую - улицу, где жизнь течёт особенно вкусно. Кафе тянулись одно за другим, и каждое словно старалось соблазнить прохожего: тут - аромат свежевыпеченных круассанов, там - терпкий запах молотого кофе, дальше - витрины с пирожными, украшенными с такой тщательностью, будто их готовили не для еды, а для признания в любви. Я сел за маленький столик под открытым небом. Передо мной появился кофе с густой пенкой, тёплый штрудель, щедро наполненный яблоками и корицей, и тарелка, где сыр, мёд и орехи вели между собой тихий, благородный разговор вкусов. Харьков угощал меня, и делал это без показной щедрости - просто по-хозяйски.

Оттуда мой путь лёг в сад Шевченко. Это место нельзя назвать просто парком - это живая книга города. Аллеи тянулись, как строки поэмы, деревья стояли торжественно, словно хранители времени. Фонтан тихо переговаривался с ветром, а скамейки были населены людьми, которые, казалось, знали друг друга всю жизнь, даже если виделись впервые. Здесь Харьков раскрывался особенно - в своей интеллигентной, немного задумчивой красоте. Я поймал себя на мысли, что хочется идти медленно, почти торжественно, чтобы не нарушить гармонию этого места.

Вечером я вернулся в съёмную квартиру на улице Григория Сковороды. Дом оказался старинным, с высокими потолками и лестницей, по которой, казалось, когда-то поднимались люди с тростями, книгами и важными мыслями. Квартира была меблирована со вкусом: светлые стены, массивный письменный стол, мягкий диван, на котором хотелось не просто сидеть, а размышлять. Лампы давали тёплый, почти театральный свет, а окна выходили на улицу, где город продолжал жить своей вечерней жизнью. Здесь было ощущение люкса не показного, а умного — когда комфорт служит покою, а не хвастовству.

Но больше всего меня поразили харьковчане. Коренные жители этого города - люди редкого человеческого качества. В них удивительным образом сочетаются интеллигентность и простота, открытость и внутреннее достоинство. Они говорят спокойно, слушают внимательно и умеют помогать так, будто это не услуга, а естественное продолжение разговора. В магазине, в кафе, на улице - везде я встречал доброжелательные взгляды и искреннее участие. Харьковчане словно несут в себе культуру города: уважение к слову, к человеку, к жизни.

Опять забегу вперед, уже через несколько дней я пойму, что командировка закончится, но Харьков останется со мной. Он войдёт в память запахом кофе на Сумской, тенью деревьев в саду Шевченко, тихим светом лампы в квартире на улице Сковороды и, главное, лицами людей, которые сделали этот город по-настоящему живым.

Ужин в Nikosна Университетской случился как будто сам собой — это один из тех вечеров, когда город подмигивает и говорит: «Ну что, сегодня позволим себе чуть больше, чем обычно?»

Ресторан встретил меня сдержанно и уверенно, как человек, который давно знает себе цену и потому не нуждается в доказательствах. Мягкий свет стекал по стенам, а официанты двигались с той редкой грацией, когда ты понимаешь: если вдруг уронишь мысль, её аккуратно поднимут и подадут обратно. Здесь действительно исповедовали философию, что роскошь — это состояние души, а не сумма в чеке. Хотя чек, как я позже убедился, тоже был в весьма приподнятом "духовном состоянии".

Меню выглядело как арт-объект. Паназиатский уклон, придуманный знаменитым бразильцем Фабио Наказато, чувствовался сразу — здесь Восток не спорил с Западом, а вежливо пил с ним вино. Нынешний шеф явно продолжал линию с удовольствием и азартом. В каждом блюде читалась идея, а не просто набор ингредиентов. Я ловил себя на том, что читаю названия медленно, почти с почтением, будто боясь спугнуть смысл.

Где-то между тартаром, который выглядел так, словно его выкладывали пинцетом под классическую музыку, и горячим блюдом с соусом, обладавшим философской глубиной, я стал свидетелем гастрономической легенды. Официант с лёгкой улыбкой рассказал, что в апреле сам шеф готовил пасту прямо в зале - в сырной голове, щедро добавляя трюфель из Умбрии. Я представил себе эту сцену и понял: даже если бы я ничего не ел, одного воображения было бы достаточно, чтобы почувствовать сытость — интеллектуальную и почти духовную.

И вот тут за соседним столиком появилась Фиона. Очаровательная блондинка, с улыбкой, которая могла бы смягчить даже самый строгий дресс-код. Мы разговорились легко, будто давно были знакомы. Имя её, впрочем, вызвало у меня лёгкие сомнения — слишком уж кинематографично оно звучало для уютного харьковского вечера. Я осторожно пошутил, что Фиона — это, конечно, прекрасно, но где-то должен быть Шрек.

Она рассмеялась и, не моргнув глазом, достала паспорт.

— Вот, — сказала она с победоносным видом. — Без грима, без спецэффектов.

Паспорт был настоящий, имя — тоже. Я признал поражение и мысленно извинился перед всеми Фионами мира за своё недоверие. В этот момент я понял, что Nikos — это не только про еду. Это место, где даже сомнения решаются элегантно и с документальным подтверждением.

Ужин тянулся неспешно. Вино раскрывалось постепенно, как хороший разговор, блюда появлялись вовремя — ни раньше, ни позже, — а атмосфера обволакивала так, что хотелось говорить тише, смеяться мягче и думать красивее. Nikos не давил роскошью — он предлагал её принять, если ты готов.Когда мы вышли на улицу, вечерний Харьков показался чуть более театральным, чем обычно. Я поймал себя на мысли, что такие ужины остаются в памяти не из-за вкусов — хотя они были безупречны, — а из-за ощущения, что ты побывал внутри хорошо написанной сцены. С отличным меню, убедительной Фионой и философией, с которой трудно спорить.Я конечно же расскажу о моей миссии в этом славном городе , но позже, а сейчас с Фионой мы просто прогуливаемся по Вечернему Харькову...

…Город дышал ровно и глубоко, как человек, уверенный, что ночь ему к лицу. Фонари на Университетской отбрасывали свет так аккуратно, будто кто-то заранее расставил его по партитуре. Мы шли рядом, не спеша, и паузы между фразами были не менее выразительны, чем сами слова.

Фиона рассказывала о Харькове без экскурсионного нажима — скорее делилась, чем объясняла. О любимых дворах, где время будто застряло между довоенным фото и завтрашним утром. О том, как город умеет быть разным: строгим днём и чуть ироничным вечером. Я слушал и ловил себя на ощущении, что это не я в командировке, а Харьков ненадолго взял меня в аренду — показать, как он живёт, думает и улыбается.

Мы свернули с шумной улицы, и сразу стало тише... Здесь шаги звучали отчётливее, мысли — честнее. Я заметил, что в этом городе даже тишина интеллигентная: она не требует внимания, но благодарно его принимает. Фиона вдруг остановилась, посмотрела на старый фасад и сказала:

— Знаешь, Харьков — он как умный собеседник. С первого раза может показаться сдержанным, но если не торопиться, он раскрывается.

Я кивнул, понимая, что это, пожалуй, самое точное определение вечера. Мы говорили обо всём и ни о чём конкретно — о путешествиях, о странных совпадениях, о том, как иногда жизнь подсовывает нужных людей в нужных местах, будто извиняясь за прежние недоразумения. И чем дальше мы шли, тем меньше хотелось анализировать происходящее. Некоторые моменты хороши именно тем, что не требуют выводов.

Где-то впереди мерцал сквер, и город словно подталкивал нас мягко, без нажима: «Ещё немного. Не спешите». Я понял, что завтра будут встречи, задачи, та самая миссия, ради которой я здесь. Но сейчас Харьков делал мне маленький, почти интимный подарок — вечер без цели, прогулку без маршрута и разговор, которому не нужен был повод.

И в этот момент я окончательно смирился с мыслью: да, командировка закончится. Но такие прогулки — нет. Они остаются внутри, как тихая музыка, которую потом вдруг услышишь в другом городе, за другим столиком, с другим человеком… и сразу поймёшь, откуда она родом, а родом она из славного города Харьков...

Глава 2 Честный омлет и хитрое задание...

Я проснулся не от будильника и даже не от тревожной мысли о сегодняшнем дне, а от звуков, которые невозможно спутать ни с чем другим: уверенное хлопанье дверцей холодильника и глухое бормотание человека, явно разочарованного в человечестве.

— Так… — донеслось с кухни. — Безлактозное молоко.

Пауза.

— Безглютеновый хлеб.

Ещё одна, более тяжёлая.

— Безалкогольное пиво…

Я закрыл глаза, надеясь, что это сон. Сон, в котором мир сошёл с ума, а холодильник стал филиалом аптеки. Но тут голос продолжил, уже с философской интонацией:

— Куда катится мир, а? Следующий шаг — женщины без чего?.. — он задумался. — Без характера? Без мозга? Или сразу без нас?

Сомнений не осталось. Это был Василий Иванович. Мой руководитель. Человек, который мог появиться внезапно, как проверка из налоговой, и так же без предупреждения начать готовить завтрак на чужой кухне.

Я вышел, опёрся на дверной косяк.

— Доброе утро, Василий Иванович. Вы… э-э… давно приехали?

— Давно — это понятие относительное, — не оборачиваясь, ответил он. — Для тебя — внезапно. Для меня — вовремя. А теперь скажи честно: ты этим питаешься добровольно или по решению суда?

Он стоял перед плитой в рубашке, закатанной до локтей, с видом хирурга перед сложной операцией. На сковороде уже шипело масло — настоящее, к счастью, не «альтернативное».

— Это не моё, — попытался оправдаться я. — Это… город такой. Прогрессивный.

— Прогрессивный, — фыркнул Василий Иванович, доставая яйца. — А яйца, слава богу, пока ещё с глютеном и совестью...

Он ловко разбил их о край миски. Ни одного осколка. Я заметил это с уважением.

— Омлет, — объявил он. — Единственное блюдо, которое не предает мужчину. В отличие от твоего холодильника.

Он посолил с размахом, как будто мстил соли за все ограничения современности, добавил перца и начал взбивать вилкой.

— Запомни, — сказал он, не прекращая движения. — Омлет не любит суеты. И диетологов.

Я сел за стол и наблюдал. Василий Иванович готовил с тем же выражением лица, с каким обычно подписывал отчёты: сосредоточенно, слегка сурово и с внутренней уверенностью, что он делает всё правильно, а если нет — тем хуже для реальности.

Он плеснул немного молока, понюхал коробку и подозрительно прищурился.

— Это хоть молоко?

— Ну… безлактозное.

— То есть молоко, которое стесняется быть молоком, — резюмировал он и всё равно добавил. — Ладно. Омлет — он терпимый.

Омлет получился пышным, золотистым и неожиданно примиряющим. Когда он выложил его на тарелки, кухня вдруг перестала быть чужой.

— Ешь, — сказал Василий Иванович. — День будет длинный.

Потом сел напротив, и начал есть омлет и добавил уже спокойнее:

— А Харьков… хороший город. Даже холодильники здесь честно предупреждают, что времена странные.

Я улыбнулся. И, судя по завтраку, впереди было ещё много неожиданностей...Василий Иванович ел омлет так, как будто никуда не спешил и весь мир был обязан подождать, пока он доест. Вилка двигалась размеренно, почти медитативно, а задачи при этом ставились с такой же лёгкостью, с какой он посыпал перец — щедро и без обсуждений.

— Значит так, Виталий, — начал он, не поднимая глаз от тарелки. — Тебе нужно заявиться под видом инспектора по технической эксплуатации в управление метрополитена.

Он сделал паузу, отправил в рот очередной кусок и задумчиво прожевал, словно проверяя формулировку на вкус.

— Инспектора? — уточнил я. — Прямо вот так?

— Не «прямо вот так», — поправил он. — А уверенно. С папкой. И с лицом человека, которому уже всё надоело.

— Это я умею, — кивнул я.

— Я знаю, — сухо сказал Василий Иванович. — Именно поэтому тебя и выбрали.

Он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и, наконец, посмотрел на меня тем самым взглядом, после которого обычно выяснялось, что реальность сейчас слегка треснет.

— К слову сказать, нашей группой подготовлены все соответствующие документы. Бумаги, удостоверения, подписи, печати… — он слегка усмехнулся. — Даже те, о существовании которых никто не подозревал.

— Это успокаивает, — сказал я. — Немного пугающе, но успокаивает.

— Изучи свою новую личность, — продолжил он. — У тебя будет стаж, биография, пара выговоров и один благодарственный приказ за инициативу, которую никто не просил. Классический инспектор.

Я представил себе этого человека и понял, что он мне уже не нравится.

— А теперь главное, — Василий Иванович снова понизил голос, хотя в квартире кроме нас никого не было. — Нужно выяснить один важный момент.

Он сделал драматическую паузу, достойную плохого театра, и всё же выдержал её идеально.

— Весь метрополитен уже построен предыдущей цивилизацией...

Я молчал. Не потому что удивился — за последнее время это чувство заметно притупилось, — а потому что не знал, с какого именно слова начинать задавать вопросы.

— Современные строители, — спокойно продолжил он, — занимаются исключительно отделочными работами и прокладкой новых коммуникаций. Косметика, Виталий. Плиточка, кабель, вентиляция. Всё основное — гораздо старше.

— И… — осторожно сказал я, — мы это знаем потому что?..

— Потому что иначе не сходится ни одна цифра, — пожал плечами Василий Иванович. — Ни сроки, ни объёмы, ни бюджеты. И особенно — грунт.

Он снова оживился, будто разговор наконец дошёл до любимой темы.

— Твоя задача — раздобыть старинные чертежи. Вероятнее всего, они хранятся у главного инженера. Такие люди их берегут - как кощей , который над златом чахнет. Они могут сменить страну, эпоху, власть, но папку с пометкой «не трогать» заберут с собой даже в случае апокалипсиса.

— И как мне это выяснить? — спросил я. — В лоб спросить: «Скажите, а у вас тут метро случайно не доисторическое?»

— Не утрируй, — поморщился он. — Всё гораздо проще. Смотри на количество вывозимого грунта с так называемой «новой стройки».

— Если грунта мало…

— Значит, копали не они, — закончил Василий Иванович. — Они просто открывают то, что уже есть. Как археологи, только ...

Он встал, взял кружку с кофе и уже у окна добавил почти между прочим:

- И ещё. Если почувствуешь, что тебе там слишком рады — это плохой знак. Инспекторов любят только тогда, когда им нечего проверять. Или когда проверять уже поздно.

- У меня простой вопрос, как можно это скрыть от тысяч людей, причем под носом у сотни журналистов ?

- Правильный вопрос! Вот это и предстоит тебе выяснить! Самый основной вопрос найти какие-нибудь интересные особенности, но это все по ходу, скоро подъедет Викронта тебе в помощь и знай куча народу тебя мониторит и охраняет двадцать четыре на семь!

Он сделал глоток, посмотрел на утренний Харьков и удовлетворённо кивнул.

- Ну что ж. Омлет удался. Личность у тебя новая. Метро древнее. День обещает быть интересным.

Я заметно поморщился :- Давайте на чистоту, к чему весь этот сыр бор ? В чем дело...?

- Вообщем, дело вот в чём, на черном рынке очень дорогих раритетов.. появились артефакты древней цивилизации..Да, на этой планете нынешний сценарий реальности не первый .. Так вот: это так называемый генератор еды …

- Скатерть самобранка..?- хмыкнул я .

- Почти.... прибор размером с маленький комод, удивительно красив, из неизвестного сплава с мудрёными вензелями, источает при работе какие-то красивые мелодии, но самое интересное запускается когда в определенном месте человек кладет ладонь, при этом работает только когда у человека отрицательный резус крови, и главное выдаёт за раз порцию желеподобного вещества. Наши в ультрасовременных лабораториях определили, что это идеальное питание для человека наполненное всеми необходимыми веществами для жизнедеятельности. Но самое интересное, при проведении опытов на человечках такая пища останавливает старения организма и поднимает иммунитет на невиданные высоты.. Так вот в информационном плане и не только наши специальные группы зачистили все утечки и след вывел в славный город Харьков. У тебя четыре дня, чтобы предварительно все «разнюхать» дальше будут действовать другие...Чем больше узнаешь тем лучше для всех.

- Скажи пожалуйста, Василий Иванович, - я перешел на шепот, - А на кого мы работаем? Всемирное правительство?...Предиктор...? Что это организация планетарного масштаба ,я уже понял..И что она занимается аномалиями этого слоя реальности и это понятно...А...

- Но вот... хорошо, что ты такой умненький... И хорошо , что «свист» над тобой поработал... И скажу пока только одно у этой реальности есть свои прописанные алгоритмы...Сбой и нарушение этих алгоритмов ведут к искажениям … которые не желательны буквально для всех живущих на планете... и такие артефакты или изобретения не в своё время ведут к разрушению реальности и её распаду , а оно нам надо...? И еще твоё обучение скоро продолжится, - он подмигнул,- как в прошлый раз в Турции!

Я вздохнул и понял, что прогулка с Фионой была, возможно, последним по-настоящему спокойным событием в ближайшее время...

Глава 3 Управление метрополитена.

Здание управления метрополитена встретило меня неохотно. Оно стояло, как человек, которого разбудили среди ночи ради срочного совещания: массивное, серое и с выражением немого укора на фасаде. Двери распахнулись тяжело, с тем самым скрипом, который ясно давал понять — здесь не любят ни внезапных визитов, ни инициативных людей.

Я вошел уверенно, как и было велено. Папка под мышкой, взгляд усталый, походка человека, который уже видел слишком много всяких схем и больше ничему не удивляется.

Приёмная оказалась неожиданно светлой. Даже чересчур. В этом свете первое, что я увидел, была - она: Фиона.

Она сидела за высоким столом секретаря. Реальность, как назло, решила сыграть со мной в прикольную шутку. Та самая Фиона — красивая блондинка из ресторана, с идеально уложенными волосами, словно каждая прядь прошла отдельное согласование. Облегающее длинное платье подчёркивало фигуру, а вырез в платье граничил с наглостью, которой обладают только очень уверенные в себе люди. Всё в ней говорило о том, что она здесь — элемент не только служебный.

...На долю секунды Фиона подняла глаза. Удивление — живое, человеческое, почти тёплое — мелькнуло и тут же исчезло, будто кто-то щёлкнул выключателем. Лицо её стало официальным, гладким и безупречным...

— Доброе утро, — произнесла она тоном, которым можно было бы объявлять посадку на рейс в никуда. — Вы к кому?

Я понял: мы не знакомы.Ни ресторана, ни вина, ни разговора о том, что город по ночам честнее, чем днём, — ничего этого не существовало. Было только утро и служебная необходимость. Я уже собирался ответить, когда заметил второго персонажа сцены.Чуть в стороне, на стуле для посетителей, сидел молодой человек спортивного телосложения. Сидел он неправильно — слишком прямо, слишком собранно, будто стул был не мебелью, а временной позицией. Его взгляд лениво скользнул по мне и тут же вернулся к Фионе, задержавшись на ней на долю секунды дольше, чем требовала вежливость. Фиона это почувствовала. Её пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, а улыбка стала чуть более натянутой — так улыбаются люди, которые знают, что за ними наблюдают, но делают вид, что всё в порядке.

— Инспекция, — сказал я, протягивая папку, — Плановая. Техническая эксплуатация.

Фиона даже не моргнула.

— Фамилия?

— Виталий…Дубок — я сделал паузу, — …Витальевич.

Она кивнула, словно именно этого и ждала, и начала работать. Бумаги зашуршали, штампы легли на страницы с сухим, безэмоциональным стуком — как приговоры, вынесенные давно и без апелляции.

— Командировка оформлена, — сказала она через минуту, всё так же не глядя на меня. — Кабинет главного инженера. Третий этаж. Я вас провожу.

Молодой человек напрягся. Это было почти незаметно, но я отметил: плечи стали жёстче, челюсть — плотнее. Фиона поднялась резко, словно боялась передумать, и, не оглядываясь, пошла к двери.

Коридоры управления напоминали внутренности огромного организма — какие то трубы в углах, кабели, схемы на стенах, и ощущение, что всё это живёт своей собственной, не всегда дружелюбной жизнью.

— Не задавайте лишних вопросов, — тихо сказала Фиона, не поворачивая головы. — И не удивляйтесь ответам.

— Вы… — начал я.

- Мы не знакомы, — тут же перебила она, чуть быстрее, чем требовала вежливость. — И лучше, чтобы так и осталось.

Она остановилась у двери с табличкой: «Главный инженер Цупко Николай Николаевич».

Постучала один раз — коротко, уверенно — и открыла.

Кабинет был просторным, но перегруженным. Столы, шкафы, схемы, макеты станций метро — всё это создавало ощущение, что здесь строят не подземку, а альтернативную версию мира. За столом сидел Николай Николаевич Цупко. Невысокий, плотный, с аккуратно зачёсанными волосами и маленькими, цепкими глазками, которые жили собственной жизнью, независимо от остального лица. Эти глаза не смотрели — они проверяли, взвешивали, примеряли человека на соответствие неизвестным нормам.

— Инспекция? — спросил он, даже не предложив сесть.

— Именно, — я кивнул, — Плановая. Проверка технической документации по новым строящимся станциям.

Цупко слегка улыбнулся. Улыбка вышла короткая и недоверчивая, как у человека, который только что услышал анекдот, но пока не понял, над кем смеются.

— Документации у нас много, — сказал он медленно. — Вы уверены, что готовы её… осилить?

— Я не для удовольствия здесь. В рамках полномочий мне необходимо ознакомиться со всей проектной, сметной и эксплуатационной документацией по новым станциям. Особенно по тем, что ещё не введены в строй.

Главный инженер откинулся в кресле, сцепил пальцы.

— Смело, — произнёс он. — Обычно просят выборочно.

— Обычно. Но не сегодня.

Цупко смотрел на меня долго. Слишком долго. Маленькие глазки щурились, будто пытались разглядеть трещину в уверенности инспектора.

Наконец он кивнул.

— Хорошо. Мы предоставим вам доступ.

Он наклонился вперёд и добавил почти шёпотом:

— Только учтите… не всё, что построено, любит, когда на него смотрят слишком внимательно.

Я понял: игра началась.

Комната, которую мне отвели, была неожиданно просторной и подозрительно тихой — словно в самом сердце управления метрополитена существовал карман вакуума, куда не доносились ни шаги, ни телефонные трели, ни служебная суета. Дверь закрывалась плотно, с тем особым щелчком, который сразу давал понять: здесь можно думать. На столе — аккуратные, почти демонстративно аккуратные стопки папок, каждая с грифами, подписями, датами. Строительство. Проектирование. Финансирование. Согласования. Дополнительные соглашения к дополнительным соглашениям.